Подснежники

Прости меня, дорогой друг

Я не выполнил того, что обещал

Впереди уже не вся жизнь

Но я требую твоего плеча

Смотри на меня и не стыдись того, чем ты стал

Но я верю, что исправимо всё

Верю, что заживёт!

Ходи, не умножай скорбь!

Не умножай скорбь!

И чтобы было куда прийти

Вот тебе мой дом.

«Дом»

Бонд с кнопкой

***

— Папа! — мальчишка громко завопил на весь дом. — Папа, пожалуйста, хватит! — лисьи глаза были наполнены слезами, а сам юноша крепко цеплялся за ногу своего отца. В воздухе всё ещё витал приятный аромат домашней еды, когда на полу уже виднелись осколки от разбитой посуды с теперь уже не самым приятным содержимым. Мать Чонина, ссутулившись, прикрывала покрасневшую щеку. — Всё в порядке, Йенни, — женщина, словно в бреду повторяла одну и ту же фразу, пока её тело беспрерывно тряслось от настоящего животного страха. — Джихён, уведи его, — выпрямившись, госпожа Ян требовательным тоном обратилась к своему старшему сыну, что стоял перед ней и загораживал от виновника, учинившего очередной скандал. — Всё хорошо, мы с папой сами разберёмся!

«Всё хорошо»

Чонин уже с малых лет прекрасно понимал, что в их жизни нет ничего хорошего. Разве так должна выглядеть счастливая семья? Можно ли их вообще считать настоящей семьёй? Неужели именно страдания и бесконечная ругань в перемешку с каким-то зверским страхом и гневом делала их родными друг другу людьми? Чонин каждый день слышал тихий плач матери. Каждый раз она стыдливо опускала глаза, боясь увидеть в лицах своих детей такое же отвращение, какое испытывал к ней он. Психика женщины уже долгое время страдала от нападков мужа, сильнее погружая её в глубокую депрессию. С годами их мать становилась всё более меланхоличной и слабо заинтересованной, не то что в жизни своих детей, но и в собственной. Однако стоит отдать ей должное, ведь в попытках создать видимость нормальной жизни, госпожа Ян старалась выполнять хотя бы базовый набор «материнских обязанностей». По крайней мере, она заботилась о Юне, который был ещё совсем грудничком. Но даже среди всех этих травмирующих и мрачных событий в жизни мальчика оставалось место для искренней радости, которую ему приносили короткие встречи с его единственным другом. Таким же сломленным, как и он сам. Таким же брошенным всеми в этом прогнивающем городке. И таким же одиноким бродячим ребёнком, которому однажды «посчастливилось» столкнуться с семьёй Ян. — Слушай, — шатен резко поднялся на ноги, оказываясь на самом краю крыши заброшенного здания. — А вот ты кем хочешь стать, когда вырастишь? — игривый взгляд и гордая ухмылка отразились на детском лице, что было усеяно новыми ссадинами. — Когда вырасту… — Чонин задумчиво оглянулся по сторонам. Всё те же блеклые пейзажи. Те же несчастные люди, что доживают свой срок в столь убогом месте. — Я бы… Хан! — лисьи глаза приковались к фигуре друга, что медленно расхаживал, раскинув руки в стороны, в опасной близости от пропасти. Один неверный шаг мог бы обернуться для него настоящей трагедией. Вот только самого юношу, по всей видимости, совершенно не пугала такая перспектива. Он словно испытывал себя. Проверял, сколько ещё сможет вынести его хрупкое тело и сердце. Только вот Чонин был совершенно не намерен расставаться так скоро с этим придурковатым и немного взбалмошным мальчиком, что вечно огребал от своей матери и её дружков. С тем, кто всегда пытался развеселить и отвлечь от реальности такого закрытого в себе парнишку, как Чонин. И, наконец, с тем, кто вселял в него веру, что их будущее — не такое уж и мрачное и жестокое, как их нынешняя жизнь. Потому Ян крепко схватился за раскрытую ладонь, обеспокоенно осматривая своего друга, что чуть не улетел с высоты пятого этажа вниз. — Ты с ума сошёл?! — всё ещё сжимая чужую кисть, прокричал блондин. Сердце зашлось от страха за жизнь его близкого человека. — Слезай, Хани, — уже увереннее проговорил он, с силой утягивая за собой шатена. — Ты такой ску-у-у-ч-н-ы-ы-ы-й, — протянул Джисон, ловко спрыгивая с небольшого ограждения, по которому бродил всё это время. — Я вот, стану настоящей рок-звездой! — внезапно выдал Хан, одаривая своего недоумевающего друга самоуверенным взглядом. — Буду петь перед тысячей… Нет, перед сотней тысяч людей! — мечтательно протянул он, заглядывая на небо, что уже окрашивалось в малиново-красные оттенки. — Вот увидишь, я обязательно получу кучу всяких наград и этих… Как они называются… — Статуэтки? — сдерживая смех, предположил Ян. — Точно-точно! — радостно закивал головой шатен. — У меня будет сотня таких. — Вот как, — хмыкнул Чонин, опускаясь на своё прежнее место, которое представляло из себя какое-то старое перевёрнутое ведро, что они обнаружили на этой заброшке пару часов назад. — Тогда мне следует стать хорошим полицейским, — прикрыв глаза, блондин вдохнул прохладный воздух полной грудью. — Полицейским? — неуверенно повторил Джисон, почёсывая слегка опухший нос. — Почему именно полицейским? — решил уточнить парень, опускаясь на корточки рядом с другом. Ведро, к сожалению, удалось обнаружить только одно. — Такая звезда, как ты, ведь по-любому во что-нибудь вляпается, — приоткрыв один глаз, Чонин заметил, как щёки шатена надулись от недовольства. Улыбнувшись, блондин продолжил рассуждать. — И кто-то ведь должен защищать хороших людей от таких негодяев… — уловив изменения в лице напротив, Ян выдохнул и продолжил: — Таких негодяев, как мой отец. — Тогда, — внезапно подал голос Хан. — Давай вместе выберемся отсюда и покажем им всем, что мы лучше! Что мы не такие, как наши родители, — протянув мизинец, Джисон выжидающе посмотрел своими большими и сверкающими глазами на растерянное лицо друга. Помедлив с минуту, Ян вновь улыбнулся, оголяя маленькие ямочки, и сжал в ответ чужой палец, скрепляя тем самым их детскую клятву.

К сожалению, такие обещания часто оказываются не более чем пустыми словами.

— Выметайся! — женщина болезненно вцепилась в каштановые пряди, оттаскивая парня в сторону раскрытых дверей. Как бы сильно не пытался сопротивляться юноша, к сожалению, сил в его хрупком теле всегда было недостаточно. — Совсем уже страх потерял, щенок! — Сохи резко тряхнула рукой, из-за чего парень потерял равновесие и рухнул на жёсткий пол. Шатен стыдливо опустил голову, не решаясь заглянуть в лисьи глаза, что шокировано наблюдали со стороны, боясь сделать лишнего шага. — Я не вернусь домой! — выпалил Хан, пытаясь стереть подступающие к глазам слёзы. — Я. Не. Вернусь, — подняв голову, со всей злостью выплюнул слова Джисон, сжимая руки в кулак. — Что ты рявкнул? — женщина, не раздумывая, влепила пощёчину сыну, причём настолько звонкую, что казалось, звук от удара раздался по всему дому. — Кажется я велела тебе принести мне чёртово соджу. Где моя выпивка, сопляк?! — вцепившись в ворот потрёпанной клетчатой рубашки, Сохи несколько раз встряхнула его. — Оглох?! — Т-тётушка… Простите, тётушка Хан! — безмолвно стоявший до этого блондин сделал один неуверенный шаг вперёд, пытаясь спрятать от остервенелого взгляда женщины свои дрожащие руки. — Это я отвлёк Джисона. Он просто согласился помочь мне с уроками… — уже тише промямлил Чонин, когда заметил приближающуюся вдали мужскую фигуру. Глаза парня в миг увеличились в размерах, а сердце обуял уже привычный ужас. — Ха! Слыхал, Вон Шик? Похоже, тебе следует лучше воспитывать своих сыновей. Руки мужчины были в перчатках, которые уже полностью пропитались кровью только что забитой животины. Сбросив их на пол, Ян небрежно вытер остатки алой жидкости на своём лице, одаривая застывшего на месте сына поистине убийственным взглядом. Хрустнув шеей, Вон Шик, наконец, проговорил: — В амбар. Живо. Хотелось бы и Чонину иметь такую же храбрость, что искрилась в чёрных глазах его друга в тот день. Хотелось бы и ему воспротивиться и дать достойный отпор своему отцу. Хотелось бы тоже так просто сбежать. Хотелось бы…

Но он молча проследовал на улицу, ожидая очередного урока «воспитания» от самого жестокого в его жизни «учителя».

Лишившись поддержки друга, Чонин был совершенно подавлен и не мог понять, почему судьба так жестоко обходится именно с ним. Казалось, что все невзгоды этого мира обрушились на плечи четырнадцатилетнего парня. Однако всё же рядом оставался человек, не позволяющий ему полностью разбиться вдребезги и отчаяться во всём этом бесконечном кошмаре. — Йенни, — тёплые руки нежно погладили мокрое лицо, стирая слёзы, которые уже успели впитаться в кожу. — Давай, вдох, — парень сделал глубокий вдох и в ожидании склонил голову. Повторив за ним, Чонин точно также замер, не решаясь пошевелиться. — Выдох, — проговорил юноша, обдавая горячим воздухом чужое лицо. — Повтори несколько раз. Глядя на лицо напротив, блондин действительно начинал медленно приходить в себя. Брат всегда знал, как правильно успокоить своего младшего. Всегда знал, какие слова необходимо ему сказать и даже понимал, когда именно Чонину требовалась поддержка. Знал он и как помочь матери, что после очередного «радостного» приветствия отца подолгу не выходила из комнаты. Джихён был их спасителем. Был настоящим героем, который никогда не боялся дать отпор даже разъярённому отцу, что при каждой их встрече оставлял на теле собственного сына очередные следы от жизненных «уроков». — Так, а теперь прикрой уши, вот так, — тёплое касание широких ладоней обдало кожу блондина. Одарив младшего лёгкой улыбкой, Джихён проговорил. — И повторяй в слух: НАДФ — никотинамидадениндинуклеотидфосфат и ДДТ — дихлордифенилтрихлорметилметан, — оперируя сложными химическими терминами, как скороговорками, юноша каждый раз заставал врасплох своего брата. — Что? — Чонин несколько раз хлопнул глазами, пытаясь осмыслить услышанное. — Никитико… А? — тихо промямлил блондин, наблюдая за самодовольным лицом своего брата. — Вот, пока не повторишь, даже не смей высовывать нос из комнаты, понял? — уловив очередной стук с первого этажа, парень заметно напрягся, оборачиваясь в сторону прикрытой двери. Тяжело выдохнув, Джихён вновь обратил взгляд на уже слегка успокоившегося Чонина. — Я вернусь через пару минут и ты расскажешь мне, договорились? — подмигнув, Ян старший поднялся на ноги. — А я пока помогу маме с… — до их слуха донёсся женский всхлип. Блондин тут же подскочил на ноги, цепляясь мёртвой хваткой за руку брата. Будто он был для него спасательным кругом среди бескрайнего океана, что затягивал парня в свои тёмные воды. — Всё в порядке. Думаю, ей просто нужна помощь с готовкой, да. Она наверняка просто устала, — кивнув своим же словам, он быстро потрепал светлую макушку, оставляя Чонина разбираться с очередной абракадаброй, которую сам же и выучил пару дней назад, готовясь к выпускным экзаменам. — Я скоро вернусь.

«Скоро вернусь»

К сожалению, самые страшные трагедии разворачиваются далеко не на экране телевизора, а за закрытыми дверьми обычных домов. И страшнее всего, когда последние слова родного тебе человека оказываются очередным лживым обещанием, которое уже никогда не получиться исполнить. Ведь выполнять его уже больше некому. — Согласно решению суда, Ян Вон Шик, обвиняемый в убийстве собственного сына, признан виновным по статье 250, пункту 2 Уголовного кодекса Южной Кореи. Однако в ходе судебного разбирательства было установлено, что убийство произошло непреднамеренно. В связи с этим подсудимый приговаривается к десяти годам лишения свободы в колонии строгого режима. Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в течение десяти дней со дня его провозглашения. Решение суда является окончательным и вступает в законную силу после истечения срока на обжалование… Десять лет. Разве могут всего-лишь какие-то жалкие десять лет за решёткой заменить утраченную жизнь человека? Разве это справедливое наказание для того, кто даже не проронил и слезинки после содеянного, не говоря уже о «искреннем раскаянии» и «отмаливание грехов» перед судьёй? Могут ли их сочувствующие взгляды и пожелания действительно залатать образовавшуюся в сердце дыру лишившегося последней опоры подростка? — Простите меня, — мужчина опустился на холодный пол перед ссутулившейся и безжизненной фигурой женщины. — Умоляю, простите! — продолжал склоняться Кван, ощущая на себе полный осуждения взгляд, прожигающий само нутро мужчины, что и без того испытывал все эти дни удушающее чувство вины. — Хиджин… — Прекратите! — яростно выпалил блондин, выступая вперёд и прикрывая спиной безмолвную мать, которая уже давно никак не реагировала на слова окружающих её людей. — Никому не нужны Ваши извинения, — сквозь зубы проговорил Ян, когда встретился с виноватыми глазами мужчины. — Они уже никак не помогут! Ни мне, ни Юну, ни маме, ни… — голос сорвался, а зрение затуманилось от подступивших слёз, что уже стали его неотъемлемыми и верными спутниками в последние дни. А может уже и не дни вовсе. — Ни Джихёну. — Чонин, я… — Кван медленно поднялся с пола, пытаясь ухватиться за тонкое предплечье юноши, что храбро стоял перед ним, защищая последних родных ему людей. — Я помогу вам! Вы только скажите, я… — парень резко повёл плечом в сторону, не позволяя чужой ладони коснуться себя. — Нам ничего не нужно от Вас, участковый Кван, — отчеканил каждое слово блондин, борясь с внутренним желанием вышвырнуть этого человека за дверь. Сделав шаг ему навстречу, Чонин мёртвой хваткой вцепился в чёрную ткань пиджака Сумина. — Вы уже помогли, — тихо проговорил парень и резко убрал руку в карман своих брюк, обходя застывшего на месте мужчину. Кван ещё несколько минут простоял на одном месте, глядя на маленький букет белоснежных цветов, что лежал у портрета улыбчивого подростка, жизнь которого оборвалась по его вине.

«Каждый должен оставить что-то после себя… Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив», — Рэй Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту»

Чонин навсегда запомнил цитату из любимой книжки Джихёна. После смерти брата он всеми способами пытался ощутить его присутствие, уловить хотя бы на секунду родной запах. Сохранить в памяти образ весёлого, светлого и невероятно сильного человека, на которого его младший всегда равнялся. Он до дыр зачитывал огромные талмуды, необходимые для поступления в медицинский, что одиноко стояли на пыльных полках после утраты своего хозяина. Безустанно проговаривал сложные термины, которыми раньше пугал его старший. А с приходом весны блондин всегда приносил брату белые цветы, которыми тот при жизни всегда искренне восхищался, называя красивым и загадочным словом «эфемероид». Со временем первоначальный страх и боль от потери притупились, и на смену им пришли другие чувства: ответственность за больную мать и младшего брата, а также гнев на тех, кто навсегда отнял у него последний луч надежды. Второе чувство Чонин всеми силами пытался побороть в себе, ведь его ярость была просто непозволительна для, теперь уже, старшего мужчины в семье Ян, которому необходимо было взять на свои хрупкие плечи все домашние хлопоты.

Жизнь всегда была несправедлива к Чонину.

Однако после пережитого ужаса она, словно сжалившись над юношей, немного ослабила свои удары, позволяя ему окрепнуть и взять себя в руки. Благодаря этой передышке, блондин за несколько лет действительно стал совершенно другим человеком. Огромный ворох проблем, которые тяжким грузом лежали на душе юноши отступили на задний план, давая радости заполнить его сердце. Неожиданная встреча со старым знакомым, что однажды очень помог его семье в трудную минуту, ободряюще подействовала на него. Столь удачное стечение обстоятельств заставило его задуматься о том, что в его жизни наконец-то настала белая полоса. Чонин, вечно опаздывающий, хронически невыспавшийся и разрывающийся между учёбой на первом курсе медицинского и многочисленными подработками, нёсся по улице города, едва не сбивая прохожих на своём пути. Он выудил из кармана брюк мобильник, намереваясь позвонить матери и донести до неё череду хороших новостей. После минуты гудков на том конце провода послышалось тихое сопение. — Мам, привет, это Чонин, — он сделал небольшую паузу, давая женщине время на осознание. — Я нашёл людей, которые готовы купить нашу ферму на следующей неделе! Представляешь? Вы с Юном уже совсем скоро сможете переехать сюда, ко мне, — он ещё немного помолчал, стараясь прислушаться к тихому дыханию матери. — А ещё я присмотрел пару квартирок, которые смогут вам подойти. Они как раз неподалёку от моего университета. Я смогу навещать вас в перерывах. На выходных приеду и покажу фотографии, выберешь ту, что больше нравится. Парень хотел рассказать ей как можно больше, потому тараторил, сбивался с мысли и иногда оговаривался. Блондин бегло глянул на наручные часы. Стрелки неустанно совершали свой ход по кругу циферблата, сообщая о том, что Чонин безбожно опаздывал на работу. — А, ещё я недавно встретил того парня, который тогда нам помог, — на лице юноши просияла счастливая улыбка, что было поистине огромной редкостью. Большую часть времени Ян оставался угрюмым и серьёзным, чем немало пугал одногруппников, отбивая у них желание лишний раз подходить к столь смурному и нелюдимому юноше. — Он сказал, что… — Чонин уж было открыл рот, чтобы продолжить рассказ, как смог различить едва слышные всхлипы. Сердце сразу пропустило удар, а ноги словно приросли к земле. — Братик, — дрожащий голос Юна прерывался частым шмыганьем носа. Казалось, будто он еле сдерживается, чтобы не впасть в истерику. У блондина волосы на затылке встали дыбом. — Он здесь… — два слова, которые еле смог прошептать младший, окончательно выбили почву из-под ног Чонина. — Мне страшно, — мальчишка старался быть тихим, опасался, что его смогут услышать. Хотел как можно дольше не выдавать своё временное укрытие. — Юн, ты где? Что с мамой? — юноша развернулся на сто восемьдесят градусов, полностью меняя свою траекторию. Работа его уже не волновала. Как можно переживать о таких глупостях, когда твоей семье грозит опасность. — Я с-спрятался в шкаф-фу, — спотыкаясь на самых простых словах, отвечал младший. — Мама была в зале. Мы смотрели телевизор, когда в дверь постучали, — Юн прерывался на всхлипы. — Он кричит, Чонин. И я уже давно не слышал маму… А что, если она… — мальчишка внезапно замолчал и тишина эта звоном стояла в ушах у Яна, возвращая его в давно забытое детство. Блондин, словно оказался в том самом дне, когда Джихёна не стало. Он, точно так же, как младший брат, обрывал звонками все известные ему номера, моля о помощи, о спасении. Только в тот раз его не последовало. — Юн? Юн! — уже прокричал в трубку юноша, надеясь, что младший брат его слышит. — Ни в коем случае не выходи! Сиди там! Постарайся быть тихим, хорошо? — он на секунду замолк, переводя дыхание. — Я уже еду, всё будет хорошо. Ты меня слышишь? — Да, — ещё тише, чем прежде прошептал парнишка. — Мне показалось, что он идёт сюда, — ребёнок весь дрожал от охватившего его ужаса, что едва не выронил телефон. — Братик, не отключайся, пожалуйста, — он буквально молил старшего брата о защите и помощи. — Конечно не отключусь, родной, — Чонин сжал в руке телефон настолько сильно, что костяшки на пальцах побелели. — Помнишь, как мы с тобой сочиняли акростихи? — он дождался, пока брат буркнул что-то похожее на утверждение. — Называй мне букву, а я клянусь, что придумаю самый лучший стих, который ты только слышал! — блондин старался придать своему голосу весёлые нотки. Увлекая Юна в мир глупого стихосложения, он домчался до вокзала. Казалось, что весь путь занял один миг. Чонин был как в тумане, не до конца отдавая отчёт своим действиям. На кассе юноша вывернул все карманы, расплачиваясь за билет на сверхскоростной поезд, который по счастливо случайности, отбывал через пять минут. Ян иногда слышал, как с того конца провода раздаётся знакомый мерзкий голос. Мужик, которого все окружающие считали их с Юном отцом что-то брюзжал где-то в дали. Каждый раз этот звук пробуждал в Чонине волну чистой ярости, казалось, что даже кровь вскипала в жилах. Чонину пришлось положить трубку, когда он сел на поезд. По пути иногда пропадала связь, делая продолжение разговора невозможным. Два с половиной часа пути стали его персональным адом. Каждая минута могла стать последней в жизни мамы и Юна. Блондин потерял детскую наивность слишком рано, чтобы надеяться на перевоспитание этого человека. Единственное, что ему оставалось делать, — молиться о том, чтобы они остались живы. Чтобы этот урод их не тронул. На ватных ногах парень добирался от вокзала до дома. Мысль о том, что он мог опоздать, сводила его с ума. Не даром говорят, что у страха глаза велики. Чонин уже представил самые худшие сюжеты, которые только могли произойти. Он думал, что так подготавливает себя к любому возможному исходу, однако кого он обманывает? У парня не было даже мало мальского плана действий. Он неустанно обращался ко всем высшим силам, сетуя на свою судьбу. Когда уже эта чёрная полоса закончится? Неужели его семья недостаточно пострадала, чтобы заслужить счастье? Ян только осмелился начать мечтать о нормальной жизни, как жизнь вновь коварно нанесла ему ответный удар, возвращая в суровую и мерзкую реальность. «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы они были живы», — прошептал парень, перекрещиваясь, как учила мама ещё в детстве. Он сделал уверенный шаг, переступая порог собственного дома, чтобы встретиться лицом к лицу с главным кошмаром своего детства. Было ли это заслугой Бога или же очередной проделкой судьбы, Чонин не знал. Но был невероятно благодарен, найдя в доме перепуганных Юна и маму, укрывающихся среди разбросанных вещей в детской комнате. Вон Шика обнаружить не удалось, но его возвращение было лишь вопросом времени, в этом блондин не сомневался. Приняв решение отправить родных на первом попавшемся поезде в Сеул, Чонин поклялся, что окончательно разберётся с этой проблемой. Услышав его слова, Хиджин вцепилась в толстовку сына, словно коршун в тело своей жертвы, отказываясь отпускать парня даже на шаг от себя. — Этот человек больше никогда не потревожит нас, — проговорил Ян, мягко касаясь дрожащих пальцев матери и медленно разжал её хватку. Запечатлев лёгкий поцелуй на лбу женщины и потрепав Юна по макушке, юноша оставил их позади, направляясь прямо в объятия к своему самому жестокому истязателю. Наблюдая из окна за удаляющейся фигурой в ночи, госпожа Ян на протяжении нескольких минут никак не реагировала на слова обеспокоенного Юна. Словно в бреду она лишь тихо повторяла себе под нос: — Джихён, — возникший перед ней образ никак не укладывался в голове, но она чётко видела перед собой погибшего сына. Моргнув несколько раз, зрение Ян Хиджин, наконец, прояснилось. — Чонин, мальчик мой, — глос слегка дрогнул, а лицо приобрело прежнее осунувшееся выражение. — Ты должен был поехать с нами, сынок. Ждать действительно долго не пришлось. Пьяное тело, лишь отдалённо напоминающее что-то общее с человеком, возникло на пороге их амбара ближе к полуночи. Чонин знал, что он придёт именно сюда. Иначе и быть не могло. — Кто ты такой? — несмотря на своё состояние, Вон Шик быстро преодолел расстояние почти через всё здание и подошёл к загонам, где виднелся незнакомый силуэт. Тёмная фигура стояла к нему спиной, разглядывая хранящиеся на стенах инструменты. Чонин и сам неоднократно ими пользовался. По назначению. — Эй! — снова позвал он, подбираясь почти вплотную. Мужчина резко потянул за чёрный капюшон, который полностью скрывал в ночном мраке личность нежданного гостя. Приглядевшись, Вон Шик на мгновение опешил, а затем натянул на лицо привычное надменное выражение, которое было так ненавистно его старшим сыновьям. — Чонин? Это ты что-ли? — обдавая перегаром лицо юноши, мужчина оскалился. Хищные глаза бегали по всему телу парня, оценивая, как какую-то безделушку. Впрочем, скорее как кусок мяса, который тот старательно нарезал собственными руками на продажу. — Как вымахал-то, тебя и не узнать, — закончив осмотр, «отец» потерял интерес к его персоне, возвращаясь к своему первоначальному плану. Нагнувшись к стогу, он выудил откуда-то припасённый алкоголь, и из его кармана звонко посыпались на пол несколько мелких монет. — Выпьешь со мной, сынок? — проговорил он, являя взору Чонина свои гниющие зубы.

Щёлк.

Громкий стук, сопровождаемый неприятным хрипением доносился в ту ночь из старого хозяйственного помещения семьи Ян. Соседи уже давно перестали реагировать на подобного рода вещи. Это стало неотъемлемой частью их жизни. После известий о возвращении главы семейства в родные края никто и не решился бы заглянуть сюда на «огонёк». В какой именно момент сердце Ян Вон Шика остановилось — Чонин не мог сказать наверняка. Было ли это после того, как мужчина получил по затылку той самой бутылкой, что он так рьяно предлагал выпить своему сыну, или же это произошло в момент, когда блондин, прижав пьяную тушу спиной к полу, продолжал наносить нескончаемые удары в область того, что когда-то считалось лицом — он не знал. Чонин сидел на корточках, глядя на бесформенную массу плоти и крови, которая когда-то звалась его «отцом». Тишина, наступившая после хрипов, была оглушительной. Он ощущал липкую теплоту на своей коже, на одежде. Запах меди и алкоголя стоял в воздухе, смешиваясь с пылью и затхлостью старого амбара. В его ушах стучала собственная кровь, ровно и методично, словно отсчитывая последние секунды его старой жизни. Он не чувствовал ничего. Ни триумфа, ни облегчения, ни даже отвращения. Только пустоту, холодную и бездонную, как колодец в лунную ночь. Его руки, сведенные судорогой после сжатия рукоятки разбитой бутылки, медленно разжимались. Осколки стекла со звоном упали на окровавленный цементный пол. Медленно, словно робот, он поднялся на ноги. Его взгляд упал на бочку с водой, стоявшую в углу для ухода за животными. Чонин подошел к ней, зачерпнул пригоршнями ледяную воду и смыл с лица багровые брызги. Вода стекала розовыми ручьями по его шее, затекая под толстовку. Он снял ее, вывернул наизнанку относительно чистой стороной и механически вытер руки. Затем он повернулся к телу. Мысль была одна, простая и четкая, как приказ: нужно избавиться от него. Навсегда. Он не стал тратить время на раздумья. Старое покрывало, валявшееся в углу, несколько метров прочной веревки, оставшейся от ремонта, и мешки из-под корма — все пошло в ход. Его движения были лишены паники, они были выверены и экономичны. Он работал молча, упаковывая «груз» в несколько слоев плотной ткани и полиэтилена, чтобы не оставить следов. Мысленно он уже прокладывал маршрут к старой шахте за чертой города, той самой, куда Вон Шик в пьяном угаре часто грозил сбросить своих «никчемных сынков». Когда он вернулся, на востоке уже занималась заря. Первые лучи солнца упали на темное пятно на полу амбара. Чонин взял лопату, собрал опилки, смешал их с землей и замаскировал дефект. Потом тщательно вымыл пол, стены, инструменты. В тот момент он стирал не следы преступления — он стирал память этого места. Стирал самого себя. Закончив, блондин подошел к тому месту, где несколько часов назад стоял его отец. Он опустил руку в карман штанов и вытащил несколько монет — ту мелочь, что выпала из кармана Вон Шика, когда тот пытался достать бутылку. Чонин сжал их в кулаке, ощущая холод металла. Он не чувствовал себя сыном. Он не чувствовал себя мстителем. Он чувствовал себя могильщиком. Выбросив тряпки и сменив одежду на чистую, которую он всегда держал в старом ящике, Чонин в последний раз окинул взглядом амбар. Чисто. Пусто. Тихо. Выходя прочь, он плотно закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в долгой и уродливой главе его жизни. Теперь ему предстояло написать следующую. И глава эта начиналась с пустоты.

***

Очнулся он от пронизывающей сырости, пробирающейся сквозь тонкую ткань куртки. Спина упиралась во что-то твёрдое и холодное, но не в голый гранит, а в камень, проросший сквозь ковёр из влажной прошлогодней листвы и молодой травы. Воздух пах талым снегом, сырой землёй и… чем-то тонким, цветочным. Сознание, затуманенное болью и ядом, медленно возвращалось. Перед глазами проплывало имя на могильной плите.

Ян Джихён.

И тогда он их увидел. Десятки, сотни хрупких, белых бутонов, усыпавших холмик и землю вокруг. Подснежники. Первые вестники весны, пробивающиеся сквозь спящую землю. Ирония ударила в самое сердце, отозвавшись новой болью, острой и щемящей. Джихён обожал их. Собирал в лесу и ставил в банку на подоконнике в их комнате с Чонином. Говорил, что они, как надежда. Появляются, когда кажется, что зиме не будет конца. Теперь они росли на его могиле. Последний дар земли, которую он так любил. И последнее напоминание о той надежде, что когда-то жила в их доме и которую они все в итоге растеряли. Кашель вырвался из груди Хана, сотрясая его измученное тело. Он чувствовал, как жизнь сочится из него вместе с кровью, впитываясь в оттаявшую землю у подножия могилы брата его палача. Чонин стоял неподалёку, его тёмный силуэт резко контрастировал с хрупкой белизной цветов. Он смотрел на подснежники, и его лицо, прежде пустое, исказилось какой-то сложной, невыносимой гримасой. Казалось, эта картина — могила, усыпанная любимыми цветами брата, — причиняла ему едва ли не большую боль, чем всё, что происходило до этого. — Ты винишь меня, что я ушёл… — голос Хана был едва слышен и больше напоминал хриплый выдох. Он пытался опереться на могильную плиту, но тело не слушалось. Мышцы стали ватными, предательски подрагивая мелкими судорогами. Внутри всё горело — не огнём, а едкой, разъедающей кислотой, что медленно расползалась по венам вместе с кровью. Каждый вздох давался с усилием, будто лёгкие были наполнены тягучей, тёплой глиной. Сколько он пробыл без сознания? Какую часть «исповеди» он упустил? И что важнее: сколько ещё ему осталось? Чонин молчал, наблюдая за его агонией с холодным, почти клиническим интересом. Его пальцы сжимали и разжимали рукоять ножа, но сейчас это казалось машинальным жестом. — А что, я смог бы чем-то помочь? — Хан попытался сглотнуть, но горло сжалось спазмом, вызвав новый приступ кашля. Тело сотрясалось, выплёвывая на подол куртки слюну с розоватыми прожилками. — Здесь нужен был взрослый… — шатен пытался протянуть время, взять под контроль хотя бы внимание Чонина, направить его в безопасное для себя русло. — Например участковый… К-Кван Сумин… Имя, сорвавшееся с его запекшихся губ, подействовало на Чонина как удар тока. Все его мышцы напряглись, а в глазах, всего секунду назад пустых, вспыхнула такая первозданная, дикая ярость, что Хан инстинктивно попятился, ударившись головой о плиту. — Молчи, — прошипел он, и его голос приобрёл металлический отзвук. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Но Хан уже не мог остановиться. Мысли путались, в висках стучало, в ушах стоял нарастающий звон. Это было безрассудно — выводить из себя того, кто держал его жизнь на кончике ножа. Но иного выбора не оставалось. — Как он умер? — рискнул он снова, чувствуя, как страх смешивается с азартом охотника, нащупавшего слабину. — Самоубийство… Но как ты это сделал? Чонин издал короткий, сухой звук, похожий на треск старой ветки. — Самоубийство, — передразнил он, и его губы искривились в гримасе. — Да. Все так подумали. Очень… аккуратно. Хан попытался перевести дух, но очередная волна тошноты подкатила к горлу. Он сглотнул едкую желчь, чувствуя, как мир вокруг поплыл, краски расплылись в грязные разводы. Подснежники у его ног превратились в белые, колеблющиеся пятна. — Аккуратно… для кого? — прошептал Джисон, почти не осознавая смысла своих слов. Сознание уплывало, как песок сквозь пальцы, и он изо всех сил пытался ухватиться за него. «Не. Смей. Отключаться,» — словно пощёчина, в голове прогремели слова, произнесённые чужим голосом. Именно сейчас ему отчаянно хотелось бы ещё раз услышать недовольный тон следователя. Закусив нижнюю губу, Хан попытался сконцентрироваться на своём собеседнике. Чонин посмотрел на него с каким-то странным, почти научным интересом, будто наблюдал, как подопытное животное пытается найти выход из лабиринта. — Он пришёл ко мне. На работу, — слова Чонина доносились до Хана сквозь нарастающий гул в ушах, словно из-за толстого стекла. — Говорил, что думал о нас… о Джихёне. Что задержался тогда… всего на час. Хан едва слушал. Его тело выгибалось в немом крике от новой судороги, сводившей икры. Пальцы непроизвольно вцепились в влажную землю, вырывая клочья травы и нежные стебли белоснежных цветов. В глазах потемнело, и на секунду он полностью потерял ориентацию, не понимая, где верх, а где низ. — …всю ту боль, которую я похоронил… он вскрыл всё это одним своим видом, — голос Чонина звучал ровно, безжалостно, врезаясь в его помутневшее сознание. — И… что… — Хан попытался сфокусировать взгляд на тёмном силуэте перед собой. — Что ты сделал? — его собственный голос показался ему чужим, далёким. — Я предложил ему выпить, — послышался спокойный ответ. — Добавил в кофе… специальный «сахар». Он действует быстро. Джисон, с трудом сдерживая боль, вновь прикусил уже кровоточащую губу и, наконец, смог сформулировать внятный вопрос. — Ты… мучил его? Травил так же, как и меня сейчас? — Я дал ему то, чего он заслуживал, — поправил Чонин. Его фигура расплывалась перед глазами Хана, двоилась. — Спокойствие. А после… я сам почувствовал покой. И понял, что это только начало. Что есть и другие должники. Чонин сделал шаг вперёд. Его ботинок опустился в сантиметре от руки Хана. Джисон попытался отползти, но его тело было грузом, парализованным страхом и ядом. Последние крупицы сил таяли с каждым ударом сердца. «Пожалуйста, Минхо», — глаза, похожие на тёплый янтарь, уже уставшие от непрекращающихся слёз, теперь блестели от солёных капель, которые собирались на дрогнувших ресницах. Хан не мог точно сформулировать, чего именно он хотел. Он не искал спасения и не просил защиты. Ему просто было необходимо увидеться с Ли. В последний раз. Шатен смотрел на своего убийцу в ужасе, наконец осознав всю глубину пропасти, в которую провалился его бывший друг. Для Чонина это была не просто месть за брата. Это была охота. Охота на всех, кто, по мнению Яна, был виновен в его боли. И он, Хан, сбежавший друг, был в самом верху этого списка. И теперь, когда страшная правда открылась ему, стало только хуже. Потому что в глазах Чонина он видел не безумие, а ужасающую, безразличную к его страданиям ясность. — Мать… — хрипло выдохнул Хан, чувствуя, как язык начинает заплетаться. Говорить было невыносимо трудно, но молчание казалось сейчас страшнее. — Моя мать… ты же… знал её, — он почти не осознавал, что говорит, цепляясь за любую возможность продолжить этот жуткий диалог. Слова были его единственным оружием, последним барьером между ним и небытием. Чонин, крутя нож между пальцами, внезапно остановился. В его взгляде промелькнуло что-то необычное — не удивление, а скорее раздражённое любопытство. — Сохи? — его губы искривились в отвращении. — Конечно. Она часто околачивалась у нашего дома, вечная собутыльница. Надоедливая, как муха. — Она… умерла, — с трудом выдавил Хан. Его тело пронзила очередная судорога, заставившая его согнуться. — В подворотне… передозировка. Он помнил тот звонок из полиции. Помнил холодное безразличие, с которым принял эту новость. Они были друг другу чужими людьми уже много лет. — И что? — Чонин сделал ленивый шаг вперёд. — Мир стал немного чище. Хан посмотрел на него затуманенным взглядом. В его отстранённости было что-то странное. Слишком резкое, слишком целенаправленное. — Это ведь… не случайность? Ты и её… — голос Хана сорвался на шёпот. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже ветер, казалось, замер, прислушиваясь. Чонин смотрел на него, и на его лице медленно, как ядовитый цветок, распускалась улыбка. Улыбка, полная бездонного, леденящего душу торжества. — Она любила поговорить, твоя мамаша, — тихо произнёс он. — Особенно когда была пьяна. Вспоминала старые времена. Как однажды видела моего отца, избивающего Джихёна у помойки. И просто… прошла мимо. Плечом пожала. Сказала, мол, сами разберутся. Хан почувствовал, как земля уходит из-под ног, несмотря на то, что он уже сидел на ней. Мир сузился до ледяного лица Чонина и его тихого, мертвящего голоса. — Я нашёл её. Это было не так сложно. Вернее, она сама нашла меня, решив приехать к тебе. Хан закрыл глаза, и перед ним возник образ матери. Не той, опустившейся и поглощённой алкоголем, а той молодой женщины, которая когда-то звонко смеялась и нежно качала его на руках. Это воспоминание промелькнуло лишь на мгновение, но Джисон ощутил острую боль где-то в груди. Теперь даже этот светлый образ был запятнан, покрыт грязью и ядом. Внутри него что-то окончательно разрушилось, и к физической боли добавилась ещё одна — более глубокая и невыносимая. — За что? — прошептал он, и в его голосе не было уже ничего, кроме пустоты. — Она была… никем. Ничего не значила. — Никто не значит ничего, Хани, — ответил Чонин, и его голос прозвучал почти что по-отечески, наставительно. — Но даже никчёмный мусор нужно убирать. Ради порядка. Ради справедливости.

Минхо!

В очередной раз его имя пронеслось в сознании Хана, как последняя вспышка света в кромешной тьме. Он представил его — хмурого, целеустремлённого, с глазами, которые видели слишком много. Он представил, как тот лихорадочно проверяет камеры, опрашивает соседей, строит догадки. Умный. Очень умный.

Он найдёт. Должен найти.

Но тут же, словно ударом ножа, эту надежду пронзила трезвая, беспощадная мысль: А что, если уже нашел? И уже слишком поздно? Что, если прямо сейчас машина Ли мчится по пустой дороге, а в этой сырой яме у старого кладбища уже развязывается последний акт драмы? Он снова открыл глаза. Чонин стоял над ним, заслоняя своим телом бледное весеннее небо. Нож в его руке казался теперь не просто оружием, а единственной реальностью. — Он… не найдёт нас, да? — тихо спросил Хан, уже не ожидая спасения, а просто констатируя факт. Ему не нужно было объяснять, кто именно должен искать его. Всё и так было понятно. Чертовски очевидно. Чонин наклонился ближе. Его дыхание было тёплым на ледяной коже Хана. — Нет, — прошептал он почти с нежностью. — Не найдёт. Никто не придёт, солнышко. Всё кончается здесь. Сейчас. И в этот миг Хан перестал надеяться. От этого почему-то стало даже немного спокойнее. Оставалось только ждать. Ждать своего конца. — Могу я попросить тебя кое о чём? — голос Хана был хриплым, но в нём не осталось и тени прежнего страха. Только усталая, почти что прощальная мольба. Чонин, уже занёсший нож для финального удара, на мгновение замер. Его брови чуть приподнялись в немом вопросе. — Убей меня здесь, — выдохнул Хан, его взгляд упёрся в белые пятна подснежников у ног Чонина. — Прямо на его могиле. Пусть моя кровь, которую ты так жаждешь, прольётся на землю, где лежит твой брат. Твой старший брат. Тот, кто должен был тебя защищать. Кем ты станешь для него, залив его покой кровью? Не мстителем. Палачом. Слова, тихие и чёткие, повисли в сыром воздухе. Улыбка на лице Чонина исчезла, сменившись ледяной маской. Но в глубине его глаз, тех самых, что когда-то смеялись вместе с Ханом в их общем детстве, что-то дрогнуло. Словно кто-то тронул туго натянутую струну, и она издала едва слышный, но пронзительный звук. — Замолчи, — но в его голосе уже не было прежней стальной уверенности. Была трещина, в которую просачивалась старая, детская боль. — Нет, — с неожиданной силой возразил Хан. Он собрал остатки воли, впиваясь взглядом в знакомые черты. — Ты хочешь сделать его память святыней? Но ты сам её оскверняешь. Тот Джихён, который носил тебя на плечах, который делился с тобой последней конфетой, который любил тебя… он бы смотрел на тебя сейчас с ужасом. Он бы не узнал того мальчишку, ради которого ругался с отцом. Ты стал тем, от кого он тебя защищал. — Я сказал, ЗАМОЛЧИ! — выкрикнул Чонин, резко шагнув вперёд и приставив лезвие ножа к горлу Хана. Его рука тряслась, словно в лихорадке. Впервые за весь вечер она дрожала — та самая рука, которую когда-то Джихён терпеливо учил завязывать шнурки. Хан не отводил взгляда. Он видел это — крошечную щель в броне, вспышку сомнения, той самой старой боли младшего брата, оставшегося в одиночестве. — Ты помнишь, Чонин? — прошептал он, и в его голосе прорвалась давно забытая нота — нота друга. — Как мы втроём бегали по этому лесу? Как ты, маленький, отстал и запнулся, а Джихён вернулся за тобой, взвалил на спину и понес. Я шел тогда сзади и смеялся, что ты — его обуза… А Джихён только улыбался и говорил: «Он мой брат. Я его не брошу». Помнишь? Чонин замер. Его дыхание стало прерывистым. Глаза, полые от ярости, на мгновение наполнились влагой. Фраза «я его не брошу» прозвучала в его памяти оглушительным укором. Он, оставшийся один, теперь сам бросал всё, чему учил его брат. Предатель Хан и спаситель Джихён смешались с образами двух мальчишек, один из которых навсегда остался старшим, несущим ответственность за младшего, а другой — всё ещё был его единственным другом, что до последнего вздоха пытался достучаться до Яна. Внезапно резкий луч фонаря, похожий на удар кинжала, прорезал вечерние сумерки. Он ударил прямо в лицо Чонину, ослепляя его. — ОТОЙТИ ОТ НЕГО! НЕМЕДЛЕННО! — прогремел голос, жёсткий и не терпящий возражений. Из-за деревьев, тяжёлыми, уверенными шагами вышли двое. Впереди — Ли Минхо, его лицо было искажено холодной яростью, а пистолет в вытянутой руке был направлен прямо в Чонина. Сзади, чуть в стороне, замер Хван Хенджин. Обычно насмешливый взгляд был теперь серьёзен и сосредоточен, он быстро оценивал обстановку. Глаза судмедэксперта скользнули по бледному, искажённому болью лицу Хана, по лужице крови у его ног, по ножу в руке Чонина. — Брось оружие! На землю! — скомандовал Минхо, делая шаг вперёд. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Хана. В этих тёмных глазах, которые обычно видели лишь улики и версии, промелькнуло что-то стремительное и острое — облегчение, ярость и приказ держаться. Чонин, морщась от света, медленно, почти театрально, повернул голову в их сторону. Но он не отпустил Хана, лишь ослабил хватку. Лезвие всё ещё касалось его кожи. — Вы опоздали, следователь Ли, — процедил он, и его голос вновь обрёл металлический оттенок, но теперь в нём чувствовалась усталость. — Должен признать, вы меня впечатлили. Не ожидал, что вы сможете найти это место. Браво! — на его лице появилась широкая, высокомерная улыбка. — Однако, мне придётся вас разочаровать. Дело уже завершено. — Я сказал, брось нож, — повторил Минхо, его палец лежал на спусковом крючке. Голос был жёстким, как сталь. — Это последнее предупреждение. Хенджин, стоя сзади, заметил мельчайшую дрожь в спине Минхо, несвойственную ему резкость дыхания. Он видел, как тот сжимает рукоять пистолета так, что костяшки пальцев побелели. — У парня травматический шок. Сильная интоксикация, судя по внешним признакам. Если не оказать помощь в ближайшие минуты, будет поздно, — тихо, но чётко доложил Хенджин, глядя на Хана. Взгляд Минхо стал ещё жёстче. Он видел, как Хан едва держится в сознании, как его глаза закатываются. — Хан! Держись! — крикнул он, нарушая все правила и протоколы. Сейчас ему было абсолютно наплевать на всю эту официозность. Услышав его голос, Хан сделал слабый, почти незаметный кивок. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он нашёл его. Ли Минхо нашёл его. Внезапно Джисон услышал тихий, но язвительный смех Чонина, который заставил его отвести взгляд от следователя. — Посмотри на него, Хани. Смотри, как он пытается быть сильным, — склонившись ближе к лицу шатена, Ян вновь надавил остриём на его побелевшую кожу. — А всё потому, что он глупец. Он искал сложные схемы и не замечал самого главного… Того, кто всё это время был у него прямо под носом. — Твои игры закончились, Чонин, — голос Минхо не дрогнул. — Закончились? — Чонин покачал головой с притворным сожалением. Он перевел взгляд на Хенджина. — А вы уверены, следователь Ли? Уверены, что ваш блестящий судмедэксперт… Совсем уж чист? Что он не подсказывал мне, как лучше запутать вам следы? Подменить анализы? Вы правда думаете, что я был один? Воздух накалился до предела. Минхо не повернулся, но увидел, как Хенджин резко выпрямился. — Что? — одно слово, вырвавшееся из уст Хвана, прозвучало как щелчок кнута. В его голосе не было вины — только ошеломлённое возмущение. Это была последняя карта Чонина. Увидев, что блеф не сработал, он понял — игра и вправду подходит к своему завершению. Его насмешливая маска сползла, обнажив ярость, а тело, прижимаемое им к сырой и холодной земле окончательно обмякло, безжизненно оседая на землю. Прежде чем окончательно прикрыть глаза, Хан заметил, как взгляд Чонина устремился прямо на него. В лисьих глазах, горящих до этого ненавистью, промелькнуло нечто иное — быстрое, как вспышка, и тут же погасшее сожаление. Словно в этой окончательной победе он увидел и собственное поражение, потерю чего-то, что уже не вернуть. В тот же миг Хенджин, отбросив шок, шагнул вперёд: — Минхо, соберись! Это ложь! Но Хан уже не слышал ответа следователя. Последние силы покинули его. Мир начал отступать, звуки стекать в одну точку, превращаясь в приглушённый, ватный гул. Резкий голос Минхо, шелест листьев, собственное хриплое дыхание — всё это смешалось в единый, удаляющийся шум, словно кто-то выдернул вилку из розетки вселенной. Яркий свет фонаря померк, расплывшись в блеклое, жёлтое пятно, а затем и вовсе погас, уступив место наступающей из-за краёв зрения бархатной тьме. Боль, ещё недавно пронизывающая каждую клетку, стала отстранённой, почти чужой, будто его тело уже перестало ему принадлежать. Острая, солоноватая горечь крови на губах, колючий холод влажной земли под щекой — последние тактильные ощущения таяли, как сахар в воде. Он больше не слышал ни ядовитых насмешек Чонина, ни отчаянных возражений Хенджина. Даже властный, рвущийся сквозь нарастающий звон голос Минхо, тот самый, что был его якорем, теперь донёсся как сквозь толщу воды — искажённый, далёкий, почти бессмысленный. И тогда последним, что он успел почувствовать, прежде чем тьма сомкнулась окончательно, был не звук, а вибрация — оглушительный, чёткий щелчок предохранителя, прозвучавший в полной внезапно наступившей тишине как единственный и окончательный приговор.

***

— Ему правда было легче, — тихий голос отдавался от холодных стен удушающего помещения. — Он долго боролся со своими травмами, но ему в самом деле становилось лучше, — пустой взгляд в никуда. Полная безнадёга. Пожалуй, это самое подходящее описание нынешнего состояния Ким Сынмина. — Да, я уже выяснил это, — видеть знакомого мужчину в таком подавленном состоянии было крайне непривычно. Но Ли, как всегда, оставался скупым на выражение излишних эмоций. Особенно в сторону потенциального сообщника. — Давайте вернёмся к моему вопросу: откуда вам было известно, какие именно препараты использовал господин Ян при отравлении пострадавшего? — Откуда? — горько усмехнулся врач. — Я не настолько ещё ослеп, чтобы не заметить пропажи лекарств. — То есть вы знали, что Ян Чонин крадёт в вашей больнице препараты, и ничего не предпринимали? — режет без ножа. — Не знал, догадывался, — Ким опустил взгляд на металлический стол. — Но не было никаких доказательств. — Вы спрашивали его об этом напрямую? — Нет, — не задумываясь, ответил Сынмин, встречаясь с леденящим кожу взглядом следователя. Голос прозвучал твёрже прежнего, выдавая сдерживаемое волнение. — Почему? — продолжил выяснять Ли. — Потому что доверял, — одними губами произнёс Ким. Сердце мужчины жалобно сжалось где-то среди сдавленной грудной клетки и тихо добавило: любил. — В каких отношениях вы состояли с подозреваемым? — Минхо продолжил задавать стандартные вопросы. Привычная рутина. — Старые знакомые, — произнес Ким с легкой неуверенностью в голосе. Удивительно, что такой простой вопрос застал его врасплох. — Мы не были близки, я знаю, что именно это вам нужно выяснить, — вздохнул доктор. — Наше общение ограничивалось лишь профессиональными вопросами в области медицины, — немного помолчав, Сынмин добавил: — Он иногда приходил к нам в отделение и помогал медперсоналу, но не более того. Сотрудники могут подтвердить это. «Лжец. Из-за знакомых не выглядят, как ходячий мертвец. И «не близких» уж точно не пытаются защитить», — мысленно отметил Ли, однако озвучивать это не стал, решив, что даже ему иногда следует притворяться идиотом. — То есть вы предоставляли ему полный доступ, в том числе к оборудованию и пациентам? — соблюдая формальности, уточнил следователь, хотя он и без того уже знал ответ на этот вопрос. — Наша больница имеет официальный договор с местным медицинским университетом, и это обычная практика — привлекать к работе студентов, рекомендованных самим учебным заведением. Наш отдел не стал исключением, — Ким поправил взъерошенные кофейные пряди, что так и норовили прикрыть его уставшие глаза. — Но они всегда должны быть под присмотром назначенных сотрудников. — Должны, но не обязаны, — сухо прокомментировал Минхо. — Давайте продолжим. Как давно вы знали Ян Чонина? — задал он следующий вопрос из списка. — И что именно он вам о себе рассказывал? — решил добавить от себя Ли. Ему и впрямь было любопытно узнать, насколько человек, сидевший перед ним, являлся непричастным. — Давно, — взгляд Ким вновь стал совершенно пустым и безжизненным. — Ещё со времён моей практики в Пусане. Меня отправили туда, как одного из лучших студентов своего потока, — принялся рассказывать Сынмин. Пребывая в скверном настроении, практикант с громким хлопком прикрыл деревянную дверь, ведущую в ординаторскую. Всё в этом месте его невероятно раздражало. Начиная от глупых медсестричек, которые не могут даже нормально поставить капельницу, и заканчивая напыщенными врачами, что с презрением смотрели на «столичного» выскочку. — Чёртов Хван! — пнув ногой шкаф, выругался Сынмин. — Это из-за него меня запихнули в такую дыру, — продолжал сотрясать воздух своим возмущением шатен. — Заболел он, как же! Ты просто не хотел возвращаться в свой любимый городок, придурок! На этих словах что-то позади громко рухнуло, заставляя медика резко подскочить от неожиданности. Лицо Кима вмиг потеряло все краски, ведь он только сейчас понял, что даже не удосужился проверить, есть ли кто-нибудь в комнате или же нет, прежде чем начать так громко сквернословить. Медленно обернувшись, Сынмин ещё больше удивился. Перед ним стоял парнишка на вид лет шестнадцати, в ногах которого валялась груда каких-то папок. — П-простите! — согнувшись в три погибели, пролепетал он. — Меня попросили перенести отсюда старые записи, простите за беспокойство, — продолжил извиняться парень с необычаянно глубоким разрезом глаз. Тонкие пальцы потянулись в сторону отлетевших документов. — Это ты извини, — опустился вниз Ким, намереваясь помочь этому подростку. — Я не заметил тебя. Напугал? — спросил он, впервые встречаясь взглядами со своим собеседником. Красивый. Ещё и пахнет приятно, как свежеиспечённый хлеб. — Я Сынмин, студент Сеульского медицинского, — решил зачем-то представится шатен, заметив нерешительность во взгляде напротив. — А ты, наверное, Чонин, да? — улыбнувшись, уточнил Ким. — Откуда вы… — удивление, вперемешку со страхом отразилось на выразительном лице юноши. — Мне рассказывали о парнишке, который каждый день приходит сюда, чтобы хоть немного помочь загруженному медперсоналу, — всё ещё улыбаясь, проговорил Сынмин. На самом деле, он знал куда больше. Местные до тошноты обожали распускать грязные сплетни, даже не пытаясь делать это хотя бы не при посторонних. Сынмин не хотел знать, что в их пригороде несколько лет назад произошёл чудовищный случай. Не хотел, однако, услышав про выжившего среднего сына, который теперь был вынужден содержать свою душевнобольную мать и младшего брата, Ким всё же заинтересовался. Вернее, его заинтересовала болезнь женщины. Увы, но о заболевании несчастной гадюшник не ведал, предпочитая обсуждать пацанёнка, который отчаянно молит их день ото дня о помощи. — Вот как, — тихо проговорил Чонин, прижимая к груди разноцветные папки. — Понятно, — казалось, юноша слегка расслабился, после ответа Сынмина. Было заметно, что он до ужаса боялся услышать из уст незнакомца истинную причину его пребывания здесь. — Тебе в архив? — тут же решил поинтересоваться Ким, прекрасно зная ответ на собственный вопрос. Дождавшись неуверенного кивка, медик поднялся на ноги, протягивая руку блондину. — Нам по пути. Лисьи глаза метались от раскрытой ладони к лицу практиканта, которое было совершенно расслабленным. После нескольких секунд раздумий, Ян всё же вложил свободную кисть, позволяя медику утянуть его за собой вверх, словно пушинку. Наверное, именно в тот день Чонин решился в последний раз впустить в свою жизнь странного незнакомца, вверяя ему прямо в руки свою прогнивающую душу. — Лисёнок, успокойся, — Ким ошарашенно оглядывал сжавшегося на полу юношу. Он не видел его лица, но по вздрагивающим от очередной истерики плечам понимал, что тот был полностью сломлен. — Ей стало хуже? — тихо проговорил Сынмин, опускаясь на корточки. Вместо ответа последовала новая волна душащих слёз, сопровождаемая громкими всхлипами. Каким бы сухарём ни казался Ким окружающим, он был способен на привязанность и другие тёплые чувства. Студент от длительного совместного времяпровождения начал испытывать эмпатию по отношению к абсолютно чужому для себя человеку. Причём невероятно сильную и несвойственную ему ранее. Такую, что хотелось облегчить страдания младшего и забрать хотя бы часть укоренившейся боли из его юной, но уже расколотой вдребезги души. — Чонин, посмотри на меня, — мягко коснувшись чужого плеча, попросил Ким. — Если ты не объяснишь мне, что случилось, я не смогу помочь ей, — тихо добавил шатен, улавливая малейшие изменения в поведении парня. Похоже, ему удалось подобрать нужные слова, ведь всего минуту спустя, Чонин оторвал голову от своих коленей и заглянул в глаза сидящему рядом медику. Сердце Сынмина, казалось, сжалось до микроскопических размеров, при виде опухшего от слёз лица. — Она не узнаёт меня, — продолжая всхлипывать, проговорил Ян. — Не узнаёт Юна, не помнит даже о Джихёне, — плечи вновь затряслись от подступающей паники. — Она зовёт только его, — вцепившись в чужую ладонь, сквозь зубы прошипел он. — Моего чёртового папашу! Прогрессирующее КПТСР женщины с каждым днём охватывало всё больше присущих данному заболеванию симптомов. Если поначалу миссис Ян пребывала лишь в депрессивном состоянии и апатично относилась ко всем проблемам, то после гибели старшего сына её стали посещать суицидальные мысли, сопровождающиеся полным избеганием своих детей. Однако всё стало в разы хуже, когда женщине перестали помогать прежние лекарства. Тогда-то и стала возникать дезориентация во времени и «парадоксальная благодарность» по отношению к виновнику её травмы, что окончательно выбило только окрепшего Чонина из колеи. — Как можно любить этого монстра? — искренне не понимал юноша. — Как она может говорить с такой нежностью о нём?! Нам никогда не доставалось от неё хоть одного ласкового слова! — по щекам стремительно стекали остаточные солоноватые капли. — Не ругайся на неё, — обхватив круглое лицо руками, Ким аккуратно растёр влажные дорожки. — Это не её настоящие чувства, ты же сам знаешь, — слипшиеся ресницы слегка дрогнули от слов старшего. — Что говорит её психотерапевт? Язык еле повернулся, чтобы назвать такого дилетанта столь профессиональным термином. Ким искренне не понимал, как человека, не способного отличить банальную шизофрению от биполярного расстройства, вообще могут подпускать к душевнобольным людям. Но вопросы отпали, когда юноша столкнулся с полной некомпетентностью среди всего лечащего персонала этого Богом забытого пригорода. — А что он скажет? — неприязнь шатена передалась и Чонину. Сам Ян пока не очень хорошо разбирался в медицине, но всегда с интересом наблюдал за работой практиканта и внимательно слушал его рассказы о различных психических заболеваниях, которые так волновали Кима. — Продолжает вести с ней бестолковые беседы и пичкает теми же пилюлями. Ошибка. Очередная грубая ошибка. Данный подход был крайне неверным в случае госпожи Ян и Сынмин практически сразу понял это. Вот только парень не обладал абсолютно никакой властью, чтобы попытаться хотя бы упрекнуть в неточности вышеупомянутого дармоеда. — Ей нужно назначить другую группу препаратов, — пробормотал себе по нос Ким, не замечая, как лисьи глаза с надеждой наблюдали за ним. — Респеридон в совокупности с тиагабином лишь усугубят её состояние… — пальцы, перехватившие его ладони, вывели Сынмина из лёгкого транса. — Пожалуйста, — опустив голову, чуть ли не проскулил парень. — Только ты сможешь помочь ей, — чёрные глаза вновь стали стекленеть. — Умоляю, хён. Наверное, именно в тот день Сынмин подписал себе смертный приговор, решившись ценой собственного будущего спасти от поглощающей безысходности своего лисёнка. — Чем ты думал?! — голос матери резал слух не хуже любого ультразвука. — Какое право ты имел, чтобы распоряжаться такими серьёзными медикаментами?! — в лицо парня полетела стопка бумаг, содержащих развёрнутое описание «великолепно» пройденной практики Кима. — По твоей вине мог умереть человек, ты это хотя бы понимаешь? — Не умер бы никто, — подал голос Сынмин, встречаясь с яростным взглядом своей матери. Что ж, даже он впервые видел её в таком состоянии. — Я просто помог бедной семье раздобыть дорогостоящие препараты. — Просто помог? — мать стремительным шагом направилась к застывшему посреди огромного кабинета шатену. Внезапно раздался звонкий хлопок, и Сынмин ощутил острую боль, пульсирующую в щеке. Он чувствовал, как место удара медленно начинает гореть и окрашиваться в алый цвет, пока женщина напротив отнимала руку от его лица и одаривала шатена гневным взглядом. — Ты украл грёбаные таблетки, Сынмин, — ткнула она указательным пальцем в грудь юноши, болезненно впиваясь ногтём. — И более того, принялся самолично заниматься лечением без должного согласия и присмотра профессионалов. — Профессионалов? — горько усмехнулся Сынмин. — Ты вообще слышишь, что говоришь? — Я то прекрасно слышу, сынок, — убрав руку, женщина резко развернулась, возвращаясь к своему столу, на котором красовалась табличка «Главный нейрохирург — Ким Ына». — А теперь ты услышь меня, — стальные нотки в голосе вызвали неприятное покалывание в животе Сынмина. — Я еле уговорила твоих профессоров не исключать тебя из университета. Однако, — заметив облегчение на лице шатена, поспешила добавить Ына: — Ты теперь смело можешь ставить крест на изучении психотерапии в Германии. Никто больше не желает видеть гнусного воришку среди уважаемой всеми элиты. И даже моё имя более не играет веса в твоей жизни. Твоя репутация уже испорчена, хотя ты ещё не закончил своё обучение, поздравляю, — присев в своё кожаное кресло, женщина тяжело выдохнула. — Поэтому, дорогой мой, всё, что тебе светит теперь — прозябание в обычной поликлинике, без возможности на личностное развитие твоих «гениальных» способностей, — её голос был пропитан сарказмом и разочарованием. Что чувствовал в тот момент Сынмин? Ту самую проедающую изнутри безнадёгу, от которой он так отважно старался защищать парня с невероятно выразительными глазами. Он понимал, что его мать просто беспокоится за него, поэтому так остро реагирует на неправильный поступок своего единственного сына. Он действительно всё это прекрасно понимал. Но даже сейчас, когда вся его жизнь медленно рушилась, а будущая карьера ускользала за линию горизонта, Сынмин не ощущал сожаления. Более того, если бы ему вновь пришлось сделать выбор между спасением чужой жизни и сохранением своей репутации, парень, не задумываясь бы, и во второй раз тайком опустошил «драгоценные» запасы больницы.

Наверное, именно в тот день Сынмин добровольно обрёк себя на бесконечные страдания из-за глупого юношеского максимализма и наивной привязанности.

Время летит весьма быстро, особенно когда ты заперт в четырёх стенах. Для Сынмина весь мир превратился в огромную клетку, из которой, увы, невозможно было сбежать. После выходки студента, каждый его шаг чётко контролировался и предавался всеобщей огласке. Весь преподавательский состав, что ранее холил и лелеял парня, словно сорвался с цепи, оголяя свою истинную сущность. Зависть — один из семи смертных грехов, который, как это ни печально, часто движет людьми в самых разных сферах деятельности. Обожание и уважение, исходящие ранее от окружающих, для Сынмина обернулись нескрываемой неприязнью, а любая мелкая ошибка стала преподноситься как катастрофа вселенского масштаба. Последние годы своей студенческой жизни Ким всеми силами старался стереть из памяти. Жаль, что выходило это весьма отвратно. Но хорошо, что время всегда остаётся скоротечным. — Хëн? Это правда ты? — высокий блондин зацепился тонкими пальцами за пояс белоснежного халата, который бесхозно болтался на талии мужчины. Сынмин медленно обернулся через плечо и едва нашёл в себе силы, чтобы не рухнуть на пол. Лисьи глаза, что навсегда отпечатались в его памяти, как на плëнке, радостно сверкали, разглядывая молодого врача. Картина, развернувшаяся перед Кимом, казалась нереальной. Знакомые детские черты лица практически бесследно исчезли, становясь более острыми, но не менее утончёнными. — Чонин… — шëпотом произнёс шатен, всё ещё не веря своим глазам. Было до безумия непривычно говорить с юношей, не опуская взгляд вниз из-за небольшой разницы в росте. Ян, конечно, и в подростковом возрасте был достаточно длинным и худощавым, но сейчас, когда блондин стал на несколько сантиметров выше, Сынмин ощущал себя очень сильно слегка обделённым. — Что ты здесь делаешь? — прочистив горло, выдавил из себя Ким. Этот вопрос действительно волновал мужчину, ведь с момента их прошлой встречи уже прошла, кажется, целая вечность, но если верить скомканным календарям, хранящимся в мусорном баке, минуло всего пару лет. После возвращения в Сеул Сынмин пару раз интересовался у знакомого, работающего в той поликлинике, как сложилась судьба несчастной семьи. Оказалось, что в пригород нагрянули с проверкой и того шарлатана-психиатра уволили. Наверняка это произошло с подачки Ким Ыны. Всё таки, эта женщина действительно заботилась о своём сыне. Однако связь с самим Чонином шатен полностью потерял. Он не знал ни нового номера юноши, ни точного адреса его нынешнего места проживания. Оставалось лишь уповать на судьбу и надеяться, что его жизнь после их короткой встречи стала хотя бы чуточку лучше. — У нас будут проходить здесь некоторые пары. Я… — прикусив губу, парень выпустил из руки чужой пояс и заметно смутился. — Я поступил в тот же универ, что и ты когда-то, — прежняя улыбка перетекла в неловкость из-за слишком длительной паузы в их диалоге. — Ты не рад меня видеть? Сынмин, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, сделал шаг вперёд и притянул ошарашенного блондина в свои объятия. Это было неожиданностью для них обоих, но в тот момент Ким ощутил острую необходимость впитать в себя некогда родной сладковатый запах светлых волос. А затем почувствовал, как чужие пальцы в ответ сжимают халат на его спине. От такого простого жеста, казалось, что-то внутри снова оживает. — Х-хён, — аккуратно отстранился Чонин, когда заметил любопытные взгляды со стороны посетителей и персонала больницы. Вот только Сынмина это сейчас совершенно не волновало. Его скорее заботил едва заметный смущённый румянец на лице напротив. — Прости, я просто решил убедиться, что ты настоящий, — улыбнулся Сынмин, поправляя ворот халата. — Говоришь, поступил в мед? — шатен изучающим взглядом ещё раз прошёлся по фигуре блондина. На шее действительно болтался бейджик с необходимым пропуском. — Что ж, тогда мне следует устроить тебе экскурсию? — Ким протянул ему свою руку. Чонин заметно подвис, пытаясь переварить слова старшего. Наблюдая за реакцией парня, Сынмин ощущал, как внутри растекается тепло при одном только взгляде на светлое и некогда родное лицо. Возникло ужасное дежавю. — Не откажусь, — вложив в раскрытую ладонь тонкую кисть, Ян вновь улыбнулся, сражая наповал своими маленькими ямочками. — Мне так много нужно тебе рассказать.

И он рассказал. Практически всё. За исключением одной важной детали.

— Лисёнок? Что ты здесь потерял? — заглянув среди ночи в складское помещение, доктор Ким никак не ожидал застать там его. — Ещё и без света… Где этот чёртов выключатель… — мужчина принялся ощупывать стену рукой, пока его не остановила ледяная хватка блондина. Разглядеть в темноте его лицо было трудно, однако даже так Сынмин ощущал внутреннее волнение парня. — Что-то случилось? — уже тише проговорил шатен. Ким почувствовал, как рука Чонина трясётся, сжимая его собственную. Переплетя между собой их пальцы, шатен осторожно коснулся другой ладонью чужого лица. Глаза начинали медленно привыкать к темноте, поэтому Сынмин попытался лучше рассмотреть чем-то перепуганного парня. — Хён, я плохой человек? — неожиданный вопрос застал врасплох мужчину. — Разве это плохо, пытаться защитить своих близких? — продолжал спрашивать Чонин, пока в его лисьих глазах плескалось ранее неизвестное чувство. — Нет, — произнес Сынмин, нежно касаясь пальцами его изящной скулы. — Это определенно не делает тебя плохим человеком, Чонин, — странный интерес блондина заставил его сердце учащенно забиться от беспокойства. Почему он вообще задумался о таких вещах? — Вот как, — дрожь в его теле слегка успокоилась, а вместе с ней расслабился и сам Ян. Настолько, что в следующую секунду резко уткнулся носом куда-то в шею врача, полностью прижимая того к стене и выбивая из него последние клетки мозга. От таких выходок младшего серое вещество полностью отказывалось функционировать. — Я рад, что ты так считаешь.

А разве мог он считать иначе?

Горькая усмешка слетела с потрескавшихся губ врача, когда он закончил свой рассказ. Его монолог сильно затянулся, однако Минхо не смел перебивать его и поторапливать. Прекрасно понимал, что тому необходимо было, наконец, высказаться. Однако главное следователь для себя всё же выяснил: Ким Сынмин в самом деле не был в курсе всех деяний преступника. Возможно, иногда его мозг начинал работать в нужном направлении и подмечал странности Чонина. Вот только глупое сердце напрочь отказывалось в это верить, заставляя и дальше закрывать на всё глаза. — Похоже, у нас с ним больше общего, чем я предполагал, — решил добавить Сынмин. — Оба украли — оба виновны. Фраза, произнесённая вскользь, неприятно резанула слух Минхо, от чего тот нахмурил свои густые брови. Разумеется, он не мог согласиться с подобным утверждением, и его недовольный вид красноречиво свидетельствовал об этом. — Ошибаешься, — со звонким скрежетом отодвинул стул Ли, поднимаясь на ноги. Всё тело затекло от продолжительного пребывания в одной и той же позе. Если бы следователь мог, он бы с превеликим удовольствием извлёк свой скелет наружу и как следует встряхнул его, чтобы услышать долгожданный хруст. Жаль, что не все наши мечты осуществимы. — Вы абсолютно разные, — проговорил Минхо, встречаясь с потухшим взглядом карих глаз напротив. После поведанной истории лицо Кима стало ещё более безжизненным. В его глазах отражалась такая глубокая тоска, словно он утратил последний луч света в тёмном лабиринте своей души. Такому мрачному виду позавидовала бы сама костлявая и, вероятно, поспешно передала все свои обязанности в руки несчастного мужчины. Тяжело вздохнув, Ли присел на край стола. Пора просить доплату за оказание психологической помощи всем пострадавшим. А лучше взять ещё один отпуск и тем самым оказать эту помощь себе. — Ты выбрал спасти чужую жизнь, а он — отнять. Ты украл для помощи другому человеку, он — для совершения преступления, — простую истину пытался донести Ли, пока бушующая горечь где-то под рёбрами окончательно разъедала жизненно необходимый орган Сынмина. — И виноват ты только если в том, что он поступил в медицинский. Хотя, думаю, этот псих в любом случае пришёл бы к такому решению, — слова следователя заставили взгляд врача слегка проясниться. Лёгкой поступью Минхо направился к железной двери, впуская в мрачную комнату глоток свежего воздуха. Взглянув на мужчину, бездвижно сидящего за столом, Ли напоследок тихо добавил: — Да, вы оба согрешили, но для меня разница между вами очевидна, — он старался говорить твёрдо, но в его голосе всё же проскользнула нотка сочувствия. Дождавшись ответной реакции в виде небольшого кивка, следователь проговорил: — Подумай об этом на досуге, во время очередного дежурства. Дверь аккуратно прикрыли, оставляя внутри человека с полностью разбитой жизнью. Жаль, что наши чувства нельзя точно также легко закрыть, как и эту массивную дверцу.

Спасти или спастись? Какой выбор сделали бы вы?

***

Последние дни Ли Минхо чувствовал себя на удивление странно — если «странно» можно назвать ледяное онемение, что сковало изнутри. Звенящая пустота наполнила его сердце. Проторенная дорожка от больницы до участка и обратно вызывала тошноту. Но перестать сверлить взглядом человека прикованного к больничной койке с монотонным писком аппаратов, не мог. Этот человек пробуждал в нём огромное количество чувств, объяснить природу которых он был не в состоянии. Долг службы вынудил его снова вернуться в Пусан, оставив свой пост безмолвного созерцателя. Следователь долгое время молчал, глядя на белоснежные бутоны, которые резко контрастировали на скорбном фоне самого места. Природа и впрямь пугает своей цикличностью. Там, где гниёт чужая плоть — рождается нечто прекрасное, как эти цветы. Выдохнув пар, Минхо запрокинул голову к небу. Мрачно и погано. И речь сейчас не о погоде. Пока криминалисты работали с малейшими уликами, следователь стоял в стороне. Он механически наблюдал, как коллеги фотографируют, вносят в протоколы любой след. Каждый понимал — в этом уже не было большого смысла. Дело Чонина было закрыто, сам он — в камере. Рядом с местом преступления копщики уже вырыли новую яму. Для его матери. Госпожа Ян Хиджин не пережила удара. Сердечный приступ забрал её через три дня после того, как она узнала всю правду о сыне-убийце. Ещё одна могила. Ещё один человек, которому Ли не смог помочь — ни как следователь, ни просто как человек. Через три дня её сердце остановилось. А её младший сын, Юн, остался один. Совсем один. Минхо выудил из кармана пальто почти закончившуюся пачку сигарет. Бросил давно, но сейчас руки дрожали. Закурил. В ушах всё ещё стоял её голос, тот самый, пронзительный и раздирающий, хоть прошло уже три долгих дня. — Нет! — раздирающий душу крик женщины раздавался на всë отделение полиции. — Нет, нет, нет! Он не мог! Чонин! Он хороший! Вы всё лжëте! — госпожа Ян вцепились мертвой хваткой в сотрудника, которому не посчастливилось сопровождать убитую горем женщину. Любая мать будет защищать своего ребенка. Даже, если он преступник. Даже, если убил уже трëх человек. Заплаканные глаза женщины резко распахнулись, когда она заметила в коридоре фигуру Ли Минхо. Наверное, именно так выглядят медведицы, отчаянно бросающиеся на простых путников, чтобы сберечь своë потомство. — Вы! — Ян схватила следователя за ворот рубашки, да так, что под её крепкой хваткой ткань болезненно натянулась и впилась в кожу мужчины. — Это всё вы! — рыдая, продолжала кричать женщина. — Верните! Верните мне моего сына! Верните! — по щекам стекал нескончаемый поток слёз. Сколько уже за свою жизнь выплакала эта несчастная женщина одному богу только известно. Минхо продолжал молча стоять, выдерживая все удары безутешной матери. Она била его в грудь, цеплялась за плечи, кричала. Но он просто продолжал там стоять и принимать всю еë ярость. Будто это он лишил жизни тех людей. Будто это он был настоящим убийцей. Хотя, в каком-то плане, он действительно убил мирную жизнь этой многострадальной семьи. Эмоции нужно отключать, да? А ты попробуй загасить в себе сочувствие к женщине, что лишилась уже второго ребëнка. Попробуй перестать чувствовать себя последним подонком на земле, когда каждый раз сообщаешь родственникам о злодеяниях их родных. Попробуй хоть немного перестать пропускать через себя чужое горе, которое уже впиталось в стены их отдела. Эмоции нужно отключать, да. И Минхо, на самом-то деле, очень хуëво справлялся с этим. Через пару минут госпожа Ян всё же успокоилась, однако выпускать следователя не была намерена. Женщину пришлось оттаскивать силой другим сотрудникам, ведь ей ещё предстояло пройти допрос и ответить на все вопросы, касающиеся её сына. Минхо проводил взглядом удаляющуюся фигуру Ян Хиджин и сам уже собирался пойти следом, когда вдруг ощутил, что его кто-то удерживает на месте. Медленно обернувшись, шатен заметил маленькие ладони, вцепившиеся в его пиджак. Видимо, сегодня его одежде тоже суждено настрадаться. — Следователь Ли, — тихо подозвал его мальчик с тëмными волосами и все с теми же лисьими глазами. — Да, Юн, — отозвался шатен, разворачиваясь к нему лицом. — Тебе не следует здесь оставаться, я отведу тебя в отдельную комнату. Там ты дождёшься маму, — голос следователя звучал слишком спокойно, будто он говорил о совершенно обыденных вещах. Хотя для него это и были уже привычные слова, что он повторял из раза в раз таким же детям, как Юн. — Вы помните наш договор? — неожиданно спросил мальчик, поднимая чëрные глаза, заполненные слезами. Его уже немного потряхивало, но он всеми силами старался сдержать свой порыв разрыдаться. Пытался оставаться сильным. Вопрос парнишки слегка озадачил следователя. Осмотрев его ещё раз, Ли внезапно осенило. В голове возникла сцена их прошлой встречи, а также и их небольшой уговор, который звучал скорее как угроза для самого мужчины. — Да, я помню, — кивнул в ответ Минхо. — Тогда… — мальчик начал быстро тереть глаза, что так надоедливо щипали всё это время. — Как же мне без брата теперь вас отдубасить? Вопрос повис в холодном воздухе. Ответа на него не было. Так же, как не было теперь у Юна ни брата, ни матери. Его ждал детский дом — холодные стены, чужие лица. Минхо выдохнул струю дыма. Горечь заполняла не только рот. Она пропитала всё. Дом семьи Ян разрушен. Чонин в тюрьме. Хан между жизнью и смертью в сеульской реанимации. А он стоит здесь, на промёрзшей земле Пусана, и курит, глядя на свежую могилу, которую выкопали для женщины, умершей от горя, которое он принёс. Он больше не чувствовал себя следователем. Он чувствовал себя последним звеном в цепочке катастроф. И самое страшное было в том, что эта цепочка, возможно, ещё не закончена. Он боялся смотреть на экран телефона, боялся звонка из больницы. Боялся, что следующий долгий писк прервётся. Он потушил сигарету, раздавив подошвой ботинка. Пора было возвращаться в Сеул. К больничной койке. К своему личному фронту, где он проигрывал каждую минуту тишины, каждое слабое движение века под повязками. Он больше не справлялся. Но идти ему было некуда, кроме как вперёд, навстречу следующей потере, с ледяной пустотой внутри и тлеющей сигаретой прошлых ошибок в руке.

***

В квартире Минхо пахло свежими простынями, антисептиком и тишиной — той особой, тяжёлой тишиной, что следует за долгим пребыванием в больнице. Хан стоял посреди гостиной, на костылях, и молча смотрел в окно. За его спиной Минхо заканчивал раскладывать скудные вещи — пару комплектов одежды, таблетки, выписку — на полку в прихожей. Слова были исчерпаны ещё в машине. Следователю уже сняли гипс, однако рука ещё была недостаточно разработана, что вызывало некоторый дискомфорт. Он подошёл, взял костыли из ослабевших рук Хана и прислонил к стене. Потом, не спрашивая, обнял его — крепко, но осторожно, избегая затронутых повязками мест. Хан замер, затем обмяк, уткнувшись лбом в его плечо. Не плакал. Слёз, казалось, больше не осталось. Была только огромная, всепоглощающая пустота, в которой отдавалось эхо чужих потерь: сломанная семья Чонина, пустая кровать в общежитии, тихий голос Юна в детском доме. Он чувствовал их горе острее, чем собственную боль в рёбрах. — Я… я даже не успел ему хоть как-то… — хрипло прошептал Хан в ткань его свитера, и голос его сорвался. Он хотел сказать «помочь», «поддержать», но слова застряли в горле. Разве нормально чувствовать сострадание к своему мучителю? Чонин был жив. Он сидел в тюрьме, за решёткой из-за своих поступков, и эта мысль была одновременно и уколом странного, нездорового облегчения, и новой, острой иглой вины. Жив. Но та жизнь, которую он теперь влачил, была, возможно, хуже любой тюрьмы. Хан слышал обрывки разговоров, которые Минхо пытался скрыть: Чонин, узнав о смерти матери, попытался наложить на себя руки. Его успели остановить. Сейчас он находился под усиленным наблюдением, в полном отчаянии и одиночестве, с которым не мог справиться никто. И эта картина — запертый, сломленный человек, который был когда-то почти братом, — леденила душу сильнее, чем любая мысль о смерти. Потому что смерть — это конец. А это — нескончаемое, беспросветное страдание, в котором он, Хан, бессилен что-либо изменить. Ни слова поддержки, ни прощения, ни даже простого «держись» теперь до того человека не доходили. Всё, что оставалось, — это тихий ужас от осознания, что чья-то жизнь превратилась в настоящий ад, а ты стоишь снаружи, беспомощный и разбитый, и не можешь даже протянуть руку и не хочешь. — А теперь я и вовсе ничего не смогу сказать ни ему, ни его матери. И всё… всё просто рассыпалось. Минхо не ответил. Он просто держал его, одной рукой медленно проводя по спине, как будто согревая. Потом осторожно отвёл к дивану, усадил, накрыл пледом, который всегда лежал тут ещё со времён учёбы в академии. Принёс стакан тёплой воды, поставил на стол рядом. Включил торшер, выключил верхний свет — чтобы не резало глаза. Каждое движение было чётким, продуманным, якорным. Он строил тихий, безопасный мир по кирпичику, в котором можно было просто существовать, не думая ни о чём. Когда Хан, наконец, закрыл глаза, Минхо сел на ковер рядом с диваном, спиной к нему, и просто стал ждать. Он был на страже — от кошмаров, от тишины, от самой пустоты. Так их и застали гости — уже в сумерках, когда в квартире почти стемнело, и только мягкий свет торшера очерчивал контуры комнаты. Звонок в дверь прозвучал негромко, будто Сонхва догадывался, что за ней творится. Минхо впустил их без лишних слов. Профессор Пак вошёл первым, сдержанный и тихий в своём тёмном пальто, но взгляд его, скользнувший по фигуре Хана на диване, стал на мгновение беззащитно-мягким. За ним, почти на цыпочках, ступал Хонджун. В его руках был не пакет с продуктами, не цветы, а аккуратная квадратная коробка, перевязанная простой белой лентой. — Мы не надолго, — так же тихо сказал Сонхва, снимая пальто. — Просто… хотели увидеть. Хонджун молча поставил коробку на стол, развязал ленту. Под крышкой оказался торт — не праздничный, пёстрый, а простой, почти аскетичный, песочный, с тонким слоем белой глазури и парой ягод по краю. Он не кричал «выздоравливай». Он просто был. Как знак. Как молчаливое «мы здесь». Минхо кивнул, его собственная скованность на мгновение растаяла. Он взял из кухни нож и четыре маленькие тарелки. Действия снова заменили слова. Сонхва сел в кресло напротив, Ким пристроился на краю дивана, осторожно, чтобы не потревожить. Минхо разрезал торт, положил по куску каждому, в том числе и Хану, который медленно открыл глаза, глядя на происходящее как сквозь лёгкую дымку. Никто не говорил о деле. Не говорил о больнице, о тюрьме, о могилах. Сонхва спросил, удобно ли лежит подушка. Хонджун тихо рассказал, как обстоят дела в университете. Минхо подлил всем чаю. — Нам снова задали проект, — синеволосый продолжал болтать о повседневных вещах, надеясь, что это поможет хоть как-то разрядить обстановку. — Почти все уже выбрали темы. Одни мы с тобой остались, Хан, — парень отхлебнул из чашки горячий чай. — Я примерный список накидал, осталось договориться с каким-нибудь профессором, чтобы он помог… — Ким многозначительно посмотрел на Сонхва. — Тематика работ на этот семестр действительно стала свободнее, — тихо произнёс Пак, обращаясь скорее в пространство, чем к кому-то конкретно. — Можно взять что-то из архивных материалов. Есть несколько неочевидных уголовных дел начала двухтысячных, по которым сохранились полные стенограммы допросов. — Он сделал небольшую паузу, его взгляд на секунду задержался на Минхо, будто проверяя, не перешёл ли он какую-то невидимую черту. — Если интересно. Хан, всё это время молча ковырявший вилкой в торте, поднял глаза. Не на Сонхву, а на свой десерт. Он отломил ещё один маленький кусочек, поднёс ко рту, медленно прожевал. Это было действие, лишённое удовольствия, чисто механическое, но всё же — действие. Знак того, что он здесь, в этой комнате, а не там, в темноте своих мыслей. — Архивные, — тихо повторил он, и это было первое, что он сказал за весь вечер, что не касалось боли, лекарств или простейших потребностей. Голос звучал хрипло, непривычно. — Это… скучно, наверное. — Скучно? — Хонджун фыркнул, но не со злостью, а с лёгким, почти невесомым облегчением, потому что Хан заговорил. — Да там один допрос круче любого триллера. Я сегодня листал — какой-то свидетель на вопрос «Где вы были вечером?» полчаса рассказывал про болезнь своего попугая. Профессор Пак чуть конспект не порвал мой, пытался понять, где тут улика. Уголок губ историка дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он поправил манжет рубашки. — Попугай, кстати, в итоге оказался непричастен. А вот его хозяин… — Он не стал договаривать, оставил фразу висеть в воздухе. Недосказанность была уместной. Безопасной. Тишину, последовавшую за его словами, разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь. Минхо вздрогнул, недовольно вздохнул и пробурчал себе под нос что-то, отдалённо напоминающее: «У меня что, проходной двор, а не квартира?» Он нехотя поднялся, чтобы открыть, но дверь взвизгнула ещё до того, как он до неё дотянулся. — Всем салют из морга, живые тушки! — На пороге, рассекая пространство ярко-рыжей чёлкой и улыбкой до ушей, стоял Хван Хёнджин. Он был закутан в нелепый пуховик цвета горчицы, а в руках держал большой бумажный пакет, от которого пахло имбирными пряниками и… формалином? Нет, показалось. За его спиной, как тихая тень в тёмном пальто и с мягким шарфом до носа, стоял Феликс. Он лишь слегка кивнул Минхо, а его большие глаза, полные тихих, тёплых чувств, уже нашли в полумраке Хёнджина и остановились на нём. Взгляд был таким, каким смотрят на самое лучшее и невероятное явление в своей вселенной. — Ли Минхо, приветствую тебя в твоём скромном жилище! — Хёнджин вкатился в прихожую, сбросил ботинки и заглянул в гостиную. — О, полный аншлаг! — он бросил пакет на стол, прямо рядом с тортом. — И наше главное пострадавшее лицо! Привет, диджей! Как самочувствие? Он говорил быстро, громко и абсолютно без тени траурной скорби или осторожности, что царила здесь минуту назад. Его энергия была как порыв свежего, немного странно пахнущего ветра, сметающего паутину тяжёлых мыслей. — Хёнджин, — без энтузиазма произнёс Минхо, но в его голосе уже не было раздражения, а лишь привычная усталость от его выходок. — Не «Хёнджин», а «маэстро»! Я теперь профессиональный художник! — делая акцент на одном конкретном слове, Хёнджин вытащил из пакета коробку и с торжествующим видом раскрыл её. Внутри лежали… гипсовые черепа. Три штуки. Искусно раскрашенные в неоновые цвета: розовый, кислотно-зелёный и в горошек. — Видишь? Это искусство! Я называю это «Мemento mori в стиле поп-арт для начинающих». Один уже подарил Пак Джинёну, поставил на стол. Говорит, теперь у него каждый день праздник. Феликс, покажи твой! Феликс, сняв пальто и аккуратно его повесив, подошёл. Из кармана он достал маленький, идеально выкрашенный в золотой цвет гипсовый позвонок на тонкой цепочке. — Кулон, — тихо пояснил он, и в его голосе прозвучала бездна нежности и гордости. Он смотрел на Хёнджина, а тот сиял, как ребёнок, показывающий свою лучшую поделку. Сонхва, наблюдавший за этой сценой, прикрыл глаза, будто молясь о терпении, но уголки его губ непроизвольно подрагивали. Хонджун открыто улыбался, глядя на диковинные «произведения искусства». Атмосфера в комнате перевернулась с ног на голову. Давление скорби и тишины будто лопнуло, не выдержав напора Хёнджиновского безумия. Теперь здесь пахло пряниками, краской и беззаботной жизнью. — Тебе какой, диджей? — Хван ткнул пальцем в зелёный череп и протянул его Хану. — Этот весёленький. Отлично будет смотреться на тумбочке. Напоминание, что всё тленно, но это не повод для грусти, а повод раскрасить всё в зелёный цвет! Хан, всё ещё полулежащий на диване, смотрел на неоновый череп. Сначала его взгляд был пустым, затем в нём мелькнуло недоумение, а потом… потом что-то дрогнуло. Слабая, едва заметная тень чего-то, что через пару месяцев, может, станет улыбкой. Он медленно протянул руку и взял дурацкий подарок. Повертел в пальцах. — Он… светится в темноте? — хрипло спросил он. — Нет! — сокрушённо воскликнул Хёнджин. — Но это гениальная идея для следующей партии! Феликс, запиши! Феликс тут же достал телефон и что-то тщательно начал в него вводить, совершенно серьёзно. Минхо, наблюдавший за тем, как Хан держит в руках идиотский гипсовый череп, почувствовал, как каменная тяжесть у него на плечах стала чуть-чуть, на грамм, легче. Он не засмеялся. Но он вздохнул — и в этом вздохе уже не было одного только отчаяния. Было и истощение, и слабое, слабое удивление. Жизнь, глупая, навязчивая, нелепая, прорвалась и сюда. И, возможно, это было именно то, что сейчас нужно. — Чай остыл, — сказал Минхо и взял чайник, чтобы снова поставить его на огонь. Его движения были уже не такими скованными. — Отлично! — Хёнджин плюхнулся на свободное место рядом с Хонджуном. — А у меня как раз свежие сплетни. Вы слышали, что наш уважаемый криминалист Ёсан, оказывается, в тайне встречается с твоим Чонхо? Я застал! — он уже собирался рассказывать подробности этой внезапной встречи, однако тактичное покашливание Феликса, вкупе с аккуратным тычком локтя подсказали, что детали стоит опустить. — Ладно, ладно, — Хван отмахнулся, но улыбка не сошла с его лица. — Суть в том, что любовь витает даже в пыльном воздухе отдела. А я, между прочим, теперь человек свободный. — как только эти слова сорвались с губ судмедэксперта, все бросили непонимающий взгляд на его сцепленные с Феликсом руки. Он заметил это, поспешил поправиться. — В смысле, свободный от графика. — он сделал паузу для драматического эффекта, оглядев присутствующих. — Просился в отпуск — мне отказали. «Некем заменить, Хван, ты же понимаешь». Понимаю, — мужчина фыркнул. — Поэтому я взял и уволился. На неопределённый срок. В комнате на секунду воцарилась тишина. Даже Минхо перестал возиться с чайником. — Уволился? — недоверчиво переспросил Сонхва. Это было равносильно тому, что гора решила вдруг стать равниной. — Насовсем? — тихо спросил Хонджун. — Боже, нет! — Хёнджин закатил глаза, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Я свою работу обожаю. Там тихо, прохладно, и со мной никто не спорит, кроме покойников, но они нездорово придирчивы. Просто надо было встряхнуть начальство. Пусть понервничают, поймут, кого теряют. А я тем временем… — он обернулся к Феликсу, и взгляд его смягчился, став почти серьёзным. — Ликси, расскажи им. Про суд. Все взгляды переметнулись на блондина. Тот сидел прямо, спокойно, его пальцы аккуратно поглаживали руку Хёнджина. — Суд над моим отцом завершился, — начал он тихим, но чётким голосом. В его глазах не было ни злорадства, ни триумфа — только усталое спокойствие долгой борьбы. — Его компания теперь законно переходит ко мне. Сейчас ведутся проверки и аудиты. После них… после них я смогу всё разобрать. Навести порядок. Он посмотрел на Хёнджина, и в этом взгляде была целая история — поддержки, терпения, совместно пережитых бурь. — А на первое время, — продолжил Феликс, возвращая взгляд к остальным, — мы улетаем. На Чеджу. Просто пожить. Тихо. Для себя.

«Для себя».

Эти слова повисли в воздухе, наполненные таким простым и таким недостижимым до сих пор смыслом. Это был не побег. Это была передышка, заслуженная и выстраданная. Минхо медленно кивнул, ставя чайник на плиту. В его голове уже выстраивались логические цепочки: кто будет вести дела Хёнджина, как это отразится на работе отдела, но всё это отодвинулось на второй план перед ясной мыслью: им это нужно. И они все это заслужили. — Надолго? — спросил он просто. — Пока не надоест пальмам, — парировал Хёнджин, снова возвращаясь к своей привычной манере. Но было видно, как он прижимает плечо к плечу Феликса, будто ища опоры в своём же собственном решении. В этот момент в дверь снова раздался звонок. Краткий, деловой. Все в комнате замерли, переглянулись. Все, кто мог прийти, уже были здесь. Даже Хёнджин притих, насторожившись. Минхо, хмурясь, снова направился к двери и открыл её. На пороге стоял курьер в униформе службы доставки, держа в руках длинную, узкую картонную коробку. — Ли Минхо? Распишитесь, пожалуйста. Минхо машинально расписался, взял коробку. Она была лёгкой. Закрыв дверь, он вернулся в гостиную под пристальными взглядами всех присутствующих. Поставил коробку на стол, рядом с неоновым черепом, и вскрыл её канцелярским ножом. Внутри, аккуратно упакованный в пузырчатую плёнку, лежал новый, современный спиннинг. Качественная фурнитура, легкое графитовое удилище. К нему была приколота записка на знакомом бланке кафе «S-klass», с фирменным логотипом. Почерк был крупным, размашистым, знакомым:

«Минхо. Ты заслужил отпуск и рыбалку, дружище. Не ржавей.

Юнхо.»

На секунду воцарилась тишина, а затем её нарушил тихий, сдавленный смешок Хана. За ним фыркнул Хёнджин. Хонджун улыбнулся, глядя на растерянное лицо Минхо. Сонхва покачал головой, но в его глазах блеснула та самая, редкая в последнее время, тёплая искорка. Минхо держал в руках спиннинг, этот абсурдный и идеально точный символ нормальной жизни, и чувствовал, как по его лицу, против его воли, расползается что-то вроде улыбки. Не широкой, не радостной, а скорее — сбитой с толку, размягчённой. Как будто кто-то с другой реальности, протянул руку и ткнул его в бок, напоминая: мир огромен. И в нём есть место не только тюрьмам, больницам и похоронам, но и рыбалке. И дурацким подаркам. И друзьям, которые помнят о споре. — Ну что, — сказал Хёнджин, нарушая молчание. — Когда первая вылазка, капитан? Надо опробовать снасть. Феликс, ты же в детстве рыбачил? Феликс, всё ещё наблюдавший за Минхо с лёгкой улыбкой, согласно кивнул. И в этой тёплой, разряженной атмосфере, среди обёрточной бумаги и кружек с чаем, с неоновым черепом на столе и удилищем в руках, было что-то новое. Хрупкое, как первый ледок на реке. Но уже настоящее. Тихий, почти стыдливый голос прозвучал с дивана, едва перекрывая общий оживлённый гул. Хан не смотрел ни на кого, его пальцы нервно теребили край пледа. — А меня… — он начал и тут же замолк, проглотив комок в горле, прежде чем выдохнуть шёпотом, — меня с собой возьмёшь? Я тоже когда-то… рыбачил. Немного. Все разговоры разом смолкли. Даже Хёнджин замер, понимая важность этого мига. Взгляды осторожно переместились на Минхо. Следователь стоял, всё ещё сжимая в руке удилище. Он обернулся к Хану. И произошло то, чего не случалось, кажется, целую вечность. Каменная маска на его лице, которую он носил как доспехи все эти недели, разом дала трещину и рассыпалась. Не было громких всхлипов, не было слёз — просто всё его тело, зажатое в тисках постоянного напряжения, вдруг обмякло. Плечи опустились, челюсть разжалась, и он сделал глубокий-глубокий вдох, как человек, впервые за долгое время вспомнивший, как дышать полной грудью. Волна облегчения, тёплая и всесокрушающая, накрыла его с головой, смывая часть той чудовищной тяжести, что давила на сердце. Это был не конец боли, нет. Это было начало чего-то другого. Он медленно опустил спиннинг, переступил к дивану и присел на корточки перед Ханом, чтобы быть с ним на одном уровне. Его собственная, ещё не до конца зажившая рука, нашла руку Хана и накрыла её своей ладонью, тёплой и твёрдой. — Конечно, возьму, — проговорил Минхо, и его голос, всегда такой ровный и стальной, звучал непривычно мягко, почти с хрипотцой. — Только если будешь слушаться, а не спорить с каждой моей наживкой. В его глазах, уставших и видавших слишком много, вспыхнула крошечная, но настоящая искра - обещание. Обещание будущего, в котором есть место не только больничным палатам и уголовным делам, но и тихим берегам, утреннему туману над водой и этому дурацкому, такому необходимому чувству, что ты — не один. Что тебя ждут. И что тебя берут с собой, и безмерно любят.