Мëртвое — к мëртвому, живое — к живому

Лес почернел, хотя мне всегда казалось, что должно быть наоборот. Всё же весна — признак надежды и радости, нарядных к восьмому марта девчонок, молодых зелёных листиков на деревьях, постепенно сходящего снега, ожидания летних каникул и охапки мимозы в трёхлитровой банке на окне. Каждый год отец приносил маме и Оле по огромному букету мимозы в этот день. Последний раз он брал меня с собой, чтобы я помог ему выбрать лучшие цветы, что продавали многочисленные бабушки на всех троллейбусных остановках. Теперь в моей жизни нет ни остановок, ни бабушек с цветами, ни мимозы на окне. И, вероятно, уже никогда не будет. Неделю назад страшное слово на букву «р» всё же прозвучало в нашем доме. Оля непрерывно плакала три дня, и мне приходилось уговаривать её поесть хотя бы её любимый хлеб со сгущёнкой. Сам же я чувствовал облегчение и усталость. Возможно, этому виной были таблетки, а может быть, я действительно в глубине души желал, чтобы всё поскорее закончилось. Мы с Олей оставались жить с мамой, хотя ей, конечно, будет тяжело обеспечивать двоих детей. Отец будет платить алименты и, может быть, забирать нас на выходные... Когда ему будет, куда забирать. Из школы я, как всегда, шёл один. Шёл медленно, пиная льдинки — долгожданная весна словно не желала приходить в мою жизнь. Возвращаться домой не хотелось. Там начался процесс разделения имущества, и мама была готова яростно отстаивать каждую половую тряпку. Но и повода задержаться не было. Ромка всё своё время теперь проводил с Полиной, а Бяша после того случая в лесу так в школу и не вернулся. Ну хоть дети перестали пропадать. Вдали, за деревом, что-то мелькнуло. Уже не рыжее, тëмно-коричневое и какое-то облезлое. В этом силуэте смутно угадывалась Алиса, и я ускорил шаг. Встречаться с девочкой-лисичкой не было никакого желания. Она и сама больше не пыталась заговорить со мной, но то и дело я видел её вдалеке по пути домой. Как будто она следила... Будто хотела подойти, но почему-то не могла... Все мои эмоции и страхи сейчас притупились. Большую часть времени я не чувствовал вообще ничего. Ужас перед лесом и Чёрным Гаражом сошёл на нет, как и глупая влюблённость в Полину, как и желание завести крутых друзей вроде Ромки, как и беспокойство за Бяшу. Я просто механически выполнял повседневные действия — вставал, чистил зубы, завтракал, учился, смотрел с Олей мультики, ложился спать. Словно вместе с разбившейся мечтой всей семьёй поехать в Диснейленд разбился и я сам. Сквозь голые ветки деревьев стал различим наш дом. Дом... Как бы мне не хотелось называть это место домом, на самом деле это было просто здание, строение, где я сплю и ем, куда возвращаюсь после уроков. Подойдя к калитке, я мельком обратил внимание на кучу звериных следов и отпечатков птичьих лап вокруг. Кажется, их стало ещё больше. Отец говорит, что ранней весной звери всегда голодают, вот и выходят к людям. Впрочем, он не видел того, что вижу я. Я тяжело вздохнул и открыл дверь. Попытался захлопнуть её как можно тише — мама всегда ругается, когда я хлопаю дверями... — Тоша! Оля. Услышала всё-таки. Сестра вылетела в прихожую. Её огромные влажные глаза уставились на меня. Так утопающий смотрит на внезапно возникший перед ним спасательный круг. — Привет, Оль. — Наконец-то ты пришёл! Она бросилась ко мне, обхватила меня своими маленькими ручками и уткнулась в куртку. — Я тебя так ждала! С самого утра, как только ты ушёл, ждала! — Оля шмыгнула носом, и я устало понял, что она опять плачет. — Тоша, мне тут совсем невозможно, сидеть одной и ждать. Не уходи больше! — Оль, ну как я могу не уходить? Мне в школу надо. Она подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. На кончике носа блестела капля, и я подумал, что она, наверное, испачкала меня своими соплями. Тут же устыдился своих мыслей, но было поздно. — Давай ты не будешь ходить в школу! — всхлипывала Оля. — Давай, ты заболеешь! Помнишь, ты говорил, что у вас один мальчик, Бяша, уже два месяца в школу не ходит, потому что болеет? Давай, ты тоже заболеешь и останешься со мной! Зачем тебе ходить в эту школу? Потому что если я целыми днями буду находиться дома, я просто свихнусь. Но сказать этого Оле я не мог, и немного грубо отодвинул её в сторону. — Дай мне раздеться! Сестра отступила и замерла, часто моргая, и я смягчился. — Оля, я же не болею. Тем, кто болеет, нужно сходить к врачу и получить справку. А здоровым людям врач справку не даст. Я торопливо скинул куртку и ботинки, пока Оля не придумала что-то ещё, но она уже перестала плакать и возбуждённо прижала руки к щекам. — Но Тоша! Ты же болеешь! Ты же таблетки пьëшь! Давай сходим к врачу и возьмём эту справку! Я вздохнул и покачал головой, стараясь выглядеть как можно твёрже. На самом деле я действительно чувствовал себя больным. Только вот это была не та болезнь, которую можно вылечить, лёжа в постели, горячем чаем и парацетамолом. — Оля. Я здоров. — Здоровые люди таблетки не пьют! — надулась сестра. — А я и не пью никакие таблетки! — повысил голос я. — Нет, пьёшь! Пьёшь! — тоже закричала Оля. — Я вчера сама видела, ты после ужина таблетку пил! — Неправда! — возмутился я, пойманный на такой простой лжи. — Это мне мама таблетку подсунула! — и продолжил уже спокойнее. — Мама просто волнуется, вот и даёт мне таблетки. Но я их не пью, честное слово. — Клянёшься маминым сердцем?! Я вздрогнул. Сколько раз просил её так не говорить! — Честное слово, Оля! Или моего честного слова тебе недостаточно? Сестра всё ещё смотрела недоверчиво, исподлобья, фирменным маминым взглядом, и я поспешил её отвлечь. — Что тут произошло, пока меня не было? Выражение лица Оли тут же поменялось на испуганное, маленький носик сморщился. Она опять собиралась заплакать. — Мама и папа... Они не могли решить, кому достанется холодильник. Папа хотел забрать его себе, а мама говорила, что ей он нужнее, потому что у неё остаёмся мы... Слëзы опять потекли у неё из глаз. Я похолодел. Что они опять натворили? Неужели папа ударил маму? — И тогда папа сказал, что забирает себе телевизор, а мама... Мама согласилась! — прорыдала Оля. — Когда папа уедет, мы больше не сможем смотреть мультики! И в приставку играть! Против своей воли я почувствовал облегчение. Всего лишь телевизор... Не так уж и страшно, как могло бы быть. — Ну, Оль... Ну, ничего страшного, — пробормотал я, обнимая её. — Это же совсем ненадолго! Мы очень скоро купим себе новый, папа же будет давать нам деньги! Поедем все вместе в магазин и выберем самый лучший! — Не хочу лучший... — ревела Оля. — Я старый хочу. Я чтобы всё было как раньше хочу! Этого я тоже хотел, но, в отличие от сестры, понимал, что как раньше уже никогда не будет. — Ну ты чего, — я погладил её мягкие волосы. — Мы знаешь какой новый купим. С огромным экраном! Самым ярким! Будешь свои мультики как в кинотеатре смотреть. — Правда? Обещаешь? — Ну конечно, обещаю! — я стёр пальцами слëзы с её щёк. — А пока пойдём-ка пересмотрим все твои мультики. Я тебе твоих любимых героев нарисую, чтобы ты их не забыла. Оля неуверенно улыбнулась сквозь слëзы и кивнула. Вечер выдался тяжёлым. Мне сильно хотелось спать, но бросить сестру одну я не мог. Пришлось изрисовать почти целый блокнот всевозможными Микки-Маусами и принцессами под непрерывную Олину болтовню, и когда мама позвала нас ужинать, я был уже на пределе. На ужин были сосиски с макаронами, и Оля, ненавидящая макароны, скривила было рожицу, но мама строго посмотрела на неё, и она послушно взяла вилку. Я машинально посмотрел на пустующий папин стул. Глупо было бы надеяться, что он поужинает вместе с нами, но каждый раз при виде этого стула в груди у меня что-то сжималось. Вспоминались те несколько счастливых вечеров, когда папа и мама не ругались так часто, и даже смеялись, почти как раньше, а мы с Олей тоже смеялись и верили, что всё опять будет хорошо. Теперь я, кажется, устал в это верить. Мама поставила передо мной стакан воды и выдала очередную таблетку, и я тут же поймал на себе подозрительный Олин взгляд. Ещё одной истерики совсем не хотелось. Едва мама отвернулась налить нам чай, я смахнул таблетку под стол, выпил воду и подмигнул сестре. Мордашка Оли скривилась, но, кажется, я доказал ей, что на самом деле здоров. Растягивая последние глотки чая, я думал, как бы отвязаться от Оли. Продолжать марафон Диснея не было никакого настроения. Поскорее бы лечь и забыться крепким сном. Как ни странно, на выручку мне пришла мама. — Хватит в свои мультики пялиться. Без того глаза не видят, — сказала она. Оля было попыталась что-то сказать, но мама её перебила: — И тебя это тоже касается! Не хватало, чтобы и ты зрение испортила. Целыми днями в свой ящик смотришь! Игрушки лучше свои убери, устала я об них спотыкаться! Оля надула губки. Я подумал, что маме, скорее всего, жалко телевизор, и она пытается это скрыть под показным беспокойством о нашем с Олей здоровье. — Антон, ты таблетку выпил? Этот вопрос она задавала мне дважды в день, но сейчас от него мне стало неуютно. Я испугался, что мама заметила мои нехитрые махинации, и рефлекторно наступил на пилюлю ногой. — Выпил, — сказал я, чувствуя, как под пяткой хрустнуло. Она внимательно посмотрела на меня, потом кивнула и принялась убирать со стола. Виновато улыбнувшись сестре, я поднялся в свою комнату. Этот день выпил из меня все силы. Впрочем, уже неделю к концу дня я чувствовал себя, как выжатый лимон. Мне так хотелось, чтобы папа сейчас был рядом. Чтобы он, как раньше, взъерошил мне волосы и сказал, что я мужчина и должен быть сильным. Легко быть сильным, ощущая его твёрдое плечо. Легко быть сильным, когда у тебя есть мама, папа и любимая сестра, и когда вы живëте дружно. А сейчас, когда возникла необходимость в силе, я её в себе совсем не чувствовал. Откинув одеяло, я, не раздеваясь, повалился на кровать и свернулся клубком, словно раненый зверёк. Впервые с той страшной минуты, когда я услышал слово «развод», мне захотелось плакать. Плакать я не стал, вдруг войдёт Оля и испугается ещё сильнее, но горло предательски сжималось, а глаза щипало, будто их натëрли луком. Я зажмурился, стараясь ни о чём не думать, и сам не заметил, как заснул. ...Плавная, неторопливая мелодия коснулась моего слуха, пробуждая от некрепкого сна. Не помню, когда последний раз просыпался ночью. Точно, я же не выпил таблетку сегодня... А музыка... Музыка была мне знакома. Я уже слышал её в январе, когда ещё верил, что нашу семью можно спасти. Волшебная мелодия и таинственные тени, танцующие на белом снегу... Я вскочил и кинулся к окну. Отдëрнул занавеску, вглядываясь в темноту, пытаясь увидеть всех их, как раньше, беззаботно резвящихся на фоне чернеющего леса. И увидел. Тёмные тени с горящими глазами застыли прямо под моим окном и уставились прямо на меня. Голос флейты звал их пуститься в пляс, но они не шевелились. Переводя взгляд с одного на другого, я узнавал их смутные очертания. Вот сова, чьи перья кое-где выпали, оставив зияющие дыры в некогда пернатом силуэте. Медведь, похудевший настолько, что его можно было принять за скелет — одной лапы у него не хватало. Волк, скукожившийся на снегу, сжавшийся в комок, будто от нестерпимой боли. И, наконец, лиса с костлявым хвостом и всклокоченной шерстью. Поникшие уши прижались к затылку, как у побитой дворняжки. Не в силах выносить этого жуткого и одновременно печального зрелища, я перевёл взгляд на лес. И там, около самых деревьев, увидел его. Высокая рогатая тень наблюдала за всеми ними — всеми нами?! — издалека, прижимая к губам костяную флейту. Мне показалось, что я поймал его взгляд, несмотря на далёкое расстояние. Музыка вдруг оборвалась. Рогатая нечисть медленно отвела инструмент от морды. Я вдруг ощутил страх, который не чувствовал с самого января. Рывком задëрнул занавеску и прыгнул в тёплую, безопасную постель, укрылся одеялом с головой и замер, пытаясь вспомнить бабушкину молитву. Но, вместо знакомого голоса бабушки, в моей голове зазвучал другой голос — низкий и жуткий, похожий на шорох листвы и скрип веток. Это был голос самого леса. «Спи спокойно... Зайчик». И я снова уснул. Утром я снова проснулся раньше всех и впервые за долгие-долгие дни не почувствовал себя разбитым. Как будто я спал с того самого дня, как мы с Ромкой и Бяшей наткнулись на Чёрный Гараж в лесу, и только теперь проснулся по-настоящему. Я никак не мог вспомнить, снился ли мне кошмар, или это был хороший сон, или же в моей голове одно неотличимо от другого? Впрочем, это было неважно, когда наконец-то я хоть что-то чувствовал! Спустившись вниз, я с удивлением нашёл на столе шоколадный батончик. Видимо, папа принёс для нас, когда вернулся с работы. Давно я не ел шоколадные батончики! Я уже хотел сорвать упаковку и впиться зубами в угощение, как вспомнил про Олю. Я ведь сейчас уйду, а она снова останется одна почти на весь день. Ей сейчас гораздо нужнее такие маленькие радости, а мне хватит просто знать, что папа всё ещё нас любит. Представив, как обрадуется Оля, я на цыпочках поднялся обратно, чтобы тихонько оставить сладость около её подушки. Мама, конечно, разозлится, если узнает, что Оля ест сладости перед завтраком, ну и что с того? Главное, что утро у сестры будет замечательным. Таким же, как и у меня. Сжимая батончик в руке, я тихонько приоткрыл дверь и вошёл в комнату. Кровать Оли была расстелена. Так и не собранные ей игрушки валялись на полу, мигал красным огоньком столь ценный для сестры телевизор. Оли в комнате не было. И, раньше чем я выскочил из комнаты и бросился распахивать все остальные двери, я уже понял, что в доме её нет.