Огонëк в глазах

Некоторые люди — это ураганы. И влюбиться в такой ураган — самое прекрасное и самое разрушительное, что может с тобой случиться.

Клаус Майклсон

Следующие два дня прошли в каком-то странном, тягучем ожидании. Школа, работа, дом. Дженна переживала из-за того, что Елена почти не ночует дома, Джереми ходил мрачнее тучи, а я разрывалась между желанием увидеть Элайджу и этим противным чувством, которое поселилось где-то в груди после нашего последнего разговора. Ну серьёзно. Я себя накручиваю, да? Конечно накручиваю. У него там брат нарисовался, ритуал на носу, а я тут с какими-то сомнениями из-за Кэтрин, которой пятьсот лет. Смешно даже. В пятницу вечером я как раз собиралась на смену, когда мне позвонила Лина и сказала, что приболела и не выйдет. Поэтому всю смену я одна пахала как лошадь, даже на ноге теперь пару мозолей. А когда пришла домой решила почитать, ту самую книгу которую не могу дочитать уже какое-то количество времени. Сидела я в своей комнате, делала вид, что читаю «Над пропастью во ржи» (на самом деле уже четвёртый раз перечитывала одно и то же предложение), как вдруг услышала знакомый звук мотора за окном. Выглянула. Знакомая машина. Даже слишком. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Я вылетела из комнаты так быстро, что чуть не снесла Джереми, который как раз выходил из ванной. — Мара, ты чего? Пожар? — удивился он. — Типа того — бросила я на ходу и через пару секунд уже открывала входную дверь. Элайджа стоял на пороге. Беспокойный?Возможно. В костюме, но без пиджака, в одной белой рубашке, а сверху тёмное, дорогое пальто. И даже так, с лёгкой небритостью, он был до умопомрачения красивым. — Ты приехал — выдохнула я и только сейчас поняла, что стою босиком на холодном крыльце в одной футболке и домашних шортах. — Я обещал — улыбнулся он уголками губ, и эта улыбка растопила всю ту глупую тревогу, что копилась во мне последние дни. Мы просто стояли и смотрели друг на друга. А потом я, не выдержав этой дурацкой дистанции, шагнула к нему и уткнулась носом куда-то в район его груди. Элайджа тут же обнял меня в ответ, и я вдохнула запах его парфюма, смешанный с чем-то родным, тёплым, неуловимым. — Я скучала — сказала я в его рубашку. — Я знаю, маленькая. Я тоже — его голос вибрацией отдавался в его груди, к которой я прижималась щекой. — Но нам нужно поговорить. От этих слов внутри что-то ёкнуло. Я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было серьёзным, но глаза… В глазах было что-то такое, отчего мне одновременно стало тепло и тревожно. — Прямо сейчас? — Думаю, да. Поехали? Я кивнула. Заскочила в дом, накинула первое попавшееся платье (слава богу, хоть не пижаму, потому что я могла и такое сделать в попыхах), схватила кроссовки и вылетела обратно. После того как я вышла, Элайджа хмуро меня осмотрел и снял своё пальто и накинул мне на плечи мы поехали. Он привёз меня к себе. В доме было тихо, пахло деревом и чем-то неуловимо старым, но не пыльным, а каким-то благородным, как в библиотеке. Мы прошли в гостиную, Элайджа жестом предложил мне сесть на диван, а сам присел в кресло напротив. Слишком далеко. Я немного расстроилась, но ничего не сказала. — Маргарита — начал он, и от того, как серьёзно прозвучало моё полное имя, внутри похолодело. — Я должен тебе кое-что сказать, прежде чем это скажет кто-то другой. — Ты пугаешь меня, Элайджа. — Прости. Я не хочу тебя пугать. Но вскоре Клаус будет в городе. Я замерла. Этого я, конечно, ожидала. Рано или поздно это должно было случиться. Но услышать это сейчас, вот так… — Он уже знает про Елену? — Пока нет. Но это вопрос времени. И как только он поймёт, что двойник здесь, начнётся то, чего мы все пытались избежать. — Мы справимся — сказала я, и это прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение. Элайджа посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Я не знаю, Маргарита. Он мой брат. И несмотря на всё, что он сделал, несмотря на то, что я поклялся его убить… Я не знаю, смогу ли. Я встала с дивана, подошла к нему и села прямо на пол у его ног, положив руки ему на колени. Элайджа удивлённо посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах было видно, что он хотел поскорее поднять меня с пола. — Элайджа, я не буду говорить тебе, что делать. Я не имею права. Но я хочу, чтобы ты знал: что бы ты ни решил, я пойму. И я буду рядом. Всегда. Хорошо? — я смотрела на него снизу вверх, стараясь, чтобы он видел в моих глазах только правду. Он молчал несколько долгих секунд. А потом вытянул свою левую руку и взял меня за локоть и притянул меня к себе на колени. Я обхватила его руками за шею и зарылась лицом в изгиб его плеча. — Ты невероятная, — прошептал он мне куда-то в макушку. — Слишком юная, слишком добрая для этого мира. — Мир не выбирают, — буркнула я. — И я не настолько добрая, как ты думаешь. Ты просто ещё плохо меня знаешь. — Я хочу узнать. Всё. Каждую твою мысль, каждый страх, каждую радость. — он чуть отстранился и заглянул мне в глаза. — Но для этого ты должна мне доверять. Полностью. Без недомолвок. У меня внутри всё сжалось. Он же не может знать? Нет. Не может. — Я доверяю, — прошептала я, и в этот момент мне показалось, что я действительно говорю правду. Почти. — Тогда скажи мне, Маргарита. Что с тобой происходит? Почему ты просыпаешься в холодном поту? Почему иногда смотришь в пустоту так, будто видишь там кого-то? Я замерла. Он знает? Он видел? Он не мог видеть. — Я… — голос предательски дрогнул. — Элайджа, я не знаю, с чего начать. Это звучит безумно. — Я прожил тысячу лет, маленькая. Безумие — моя вторая натура, — попытался пошутить он, но в глазах была только забота. И что-то ещё. Интерес. Боже, как мне теперь это рассказать так, чтобы он меня потом не сдал в психушку на принудительное лечение. Ну ладно, попробуем. Я рассказала ему всё. Про Эмили, про тот день на озере, про её появления на восьмой день рождения, про медведей, про её жуткое лицо, про сны, которые становятся реальностью, про кровь на простынях, про то, как она топит меня в машине, в озере, в этой чёртовой воде. Про родителей, которые появляются просто так, без злобы, но с такой болью, что легче бы она была злой. Про то, как меняется Эмили, когда злится. Про мою теорию про демона. Ну и про то что у меня наверное всё таки шизофрения, а не магическое влияние какой-то суки, я решила не говорить. Ну мало ли что. Я говорила и говорила, а Элайджа слушал молча, не перебивая, только гладил меня по спине, и от этого только захотелось плакать. Было так непривычно. Когда я закончила, в комнате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. — И давно это началось? — спросил он наконец. — После того как она утонула. Мне было пять или шесть. Не особо помню — И ты никогда не говорила об этом родителям? Врачам? — Я пробовала. Однажды. Елене. Она посмеялась и сказала, что у меня никогда не будет друзей, раз я выдумываю всякую чушь. — я шмыгнула носом. — Больше я не пробовала. Не особо приятно было. Элайджа закрыл глаза. Я видела, как на его скулах заходили желваки. Он злился? На меня? На Елену? На себя? — Маргарита — открыл он глаза, и в них была такая бездна, что у меня перехватило дыхание. — Ты не одна. Слышишь? Тебе больше не нужно нести это в одиночку. — Ты не обязан… — Замолчи — перебил он, но так мягко, что я не обиделась. — Я хочу. И мы разберёмся с этим. С ней. С кем бы или чем бы это ни было. Вместе. Я смотрела на него и чувствовала, как что-то тяжёлое, что я тащила на себе столько лет, вдруг стало чуточку легче. Всего на чуточку. Но этого было достаточно, чтобы я поверила: возможно, всё не безнадежно. Появилась надежда. Вдруг он сможет помочь? — А сейчас, — Элайджа аккуратно поднялся и подал мне руку, помогая встать, — ты поешь. Когда ты в последний раз нормально ела? Я попыталась вспомнить и не смогла. Сказала, что сегодня днём, а он вздохнул с таким видом, будто я его разочаровала, но в глазах плясали смешинки, как будто он поймал ребёнка за слишком детской проказой. — Я так и думал. Пойдём на кухню. И пока он колдовал над пастой, пока мы ели и говорили уже ни о чём серьёзном, просто наслаждаясь обществом друг друга, я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время мне не страшно. Даже когда за окном зашумел ветер, предвещая грозу, я знала: если Эми придёт сегодня ночью, я встречу её не одна. И, чёрт возьми, это было лучшее чувство на свете