Базовый набор папочки

Тёплый воздух помещения обдавал лицо потоками жара, забиваясь в покрасневший нос, и заставлял коротко шмыгнуть, втягивая набежавшие сопли. Пространство магазина казалось душным на резком контрасте после осенней прохлады улицы. Октябрьские непривычно холодные для Сеула семь градусов по Цельсию ощущались отрезвляюще свежо, но промозглый вечерний ветер настойчиво и беспардонно задувал под опрометчиво не застёгнутую куртку, в косые разрезы дырок на коленях джинс и облизывал холодом полоску кожи щиколоток между концом штанин и кромкой короткого носка. Ступни в сырых кедах покалывало, а лёгкая дрожь судорогой прошлась по телу: молодой парень успел озябнуть за короткую пробежку до супермаркета. Под фоновый шум пиков кассовых аппаратов, тихий людской гул и мерное гудение холодильников он, проигнорировав зелёные пластиковые корзинки (носить в руках было слишком лень), схватил одну из продуктовых тележек, припаркованных в ровный ряд у входа, и только на полпути к нужному отделу с досадой заметил, что одно из четырёх её колёсиков заедало, но возвращаться и брать другую уже было слишком поздно и далеко. Он с усердием толкнул сильнее, чтобы неподатливая, кренящаяся в левый бок коляска вернулась на прямую траекторию, и, облокотившись на широкую ручку, достал из заднего кармана телефон с тонкой трещиной поперёк экрана, неслушающимися, чуть окоченевшими пальцами переключил следующий трек в плейлисте и сразу, как только в беспроводных наушниках заиграла «Runaway Baby» Бруно Марса, смахнул вкладки фоновых приложений, открывая заметки со списком покупок, и покатил дальше, заворачивая и останавливаясь у полок с товарами для детей. Мин Юнги, как и всем персонам со вторичным полом «омега», были присущи течки. И поскольку его цикл должен был настигнуть его цунами смазки и спазмов в низу живота со дня на день, что подтверждал календарик с капельками, он взял положенные три выходных на работе. Ко всему уже ощущались лёгкие симптомы предтечки: пелена вялости с осоловелой заторможенностью, повышенный аппетит, словно навязчивое желание медведя перед спячкой отъесть жировую прослойку, либидо, скакнувшее до компрометирующих запросов на порнхабе, резкая потребность в заботе и уюте с маленьким беспорядочным гнездом в укромном уголке кровати. За двадцать пять лет существования в этом бренном мире, десять из которых он исправно по расписанию тёк раз в три месяца, он обзавёлся ритуалами комфортного препровождения этого периода в гордом и самодостаточном одиночестве.        Любой умеющий считать, быстро умножив в уме, поймёт, что пережил он без малого сорок подобных раз во всевозможных обстоятельствах и условиях, и после опыта с различными партнёрами проводить течку одному было его осознанным выбором, и лишь в малом виноваты стечения обстоятельств. Так легче, а упрощение — залог здоровой психики и оптимальный способ избежать непрошеных проблем. Омега не планировал в ближайшее время детей и исключал риски, не имел на данный момент постоянных надёжных отношений и не желал делить интимную уязвимость с незнакомцем. Он был, в конце концов, в достаточной степени интровертом, чтобы предпочесть всем иным компанию себя любимого. И все устрашающие сказания консерваторов старой закалки об адских муках без альфы давно изжили себя, и всё это вовсе не правда. Нет, муки были, но те скорее дискомфорт, что прекрасно решался парой таблеток обезболивающего и хитростью, обретённой с опытом. Посему, следуя списку, где прописано всё необходимое к приобретению, Юнги, проехав мимо стройных рядов магазинных полок с яркими игрушками, нашёл, наконец, нужное. Кряхтя, он с сожалением подметил, как заныло в пояснице, стоило ему наклониться к нижнему ярусу стеллажа и взять пачку пелёнок, таких, на которые обычно уписывались груднички. Зачем подобное одинокому, нерожавшему, бездетному омеге? Мудрый лайфхак для течки. Текущая смазка впитывалась не только в пижаму и простыни, но и безжалостно марала матрас. Он, промокший и сырой уже после первого часа активных излияний, становился совершенно непригодным для спанья, но менять место обитания, покидая старательно построенное гнездо, не представлялось возможным, да и сохла толстая махина долго, вдобавок впитывала запах не хуже губки и, как результат, навсегда сохраняла вонь. Постеленная детская пелёнка защищала и от влаги с неудобствами, и от прочих неприятных последствий. Сменил, выкинул — и не жалко, и дешевле покупки нового матраса. Подкатив к отделу с детским питанием, Юнги, пробежавшись взглядом по маленьким квадратикам ценников на полках, заприметил приятную акцию. Возьми три — четвёртая в подарок. Закупаться оптом и в холод тащить тяжёлые пакеты он не планировал, но жлоб внутри подбивал на выгодную сделку. Экономия — значит больше останется денег, а деньги всегда хорошо, лишними не бывают. Больше денег — больше счастья. Улыбнувшись довольным котом, он набрал по четыре штуки разных вкусов муссов и паштетов в баночках, пюрешек в паучах, что надо лишь вытягивать из пачки. Такие он быстро съедал и легко насыщался, ведь сил на готовку чего-то серьёзного не было. Следом в тележку полетели и маленькие картонные коробочки сока с трубочкой — их удобно пить без страха облиться. Проходя мимо бесконечных стеллажей с товарами, он ловко смахнул в тележку влажные салфетки, издалека мелькавшие цветом упаковки знакомого бренда. Незаменимо для обтирания паха, ног, рук, всего тела, любых поверхностей, измазанных в сперме и смазке. И последний пункт закупок — детская присыпка. Бесполезно в течку, но её он использовал как сухой шампунь: наносил на кожу головы, растирал, убирая жирность с корней. Очень помогало, когда не было времени на мытьё волос, и стоило намного меньше фирменных средств. Сверившись ещё раз со списком и быстро прикинув, ничего ли не забыл, он, заранее предвкушая, как скоро окажется в своей маленькой, но уютной квартирке и завалится под мягкое одеялко с дорамой, включённой на ноутбуке, покатил в сторону касс, откуда доносились подозрительно недовольные крики и звуки зарождающегося скандала, пробивающиеся даже сквозь заткнутые музыкой уши. Час был поздний и по закону подлости в зоне самообслуживания висели полосатая предостерегающая лента и табличка «временно не работает», а работала только одна касса, на которой, конечно же, была очередь из трёх человек — чёртовых оптовиков-полуночников с огромными тележками, забитыми до отвала чуть ли не с горкой, и первый в этой веренице обречённых покупателей — аджосси с залысиной на затылке, похожий на Скруджа Макдака, который вместо того, чтобы оплачивать товары, ругался из-за купонов на акции с уставшей, обозлённой на всё и каждого аджумой-кассиршей, лицо которой походило на скривившийся сухофрукт с безвкусно намалёванным куриной лапкой макияжем. Красота. Машины у него нет, а всё равно предстояло стоять в пробке, навскидку примерно до старости, если смерть не заберёт его раньше в самом расцвете сил. А главное ведь, что выбора у него не было. Из пятнадцати касс эта — единственная функционирующая под проклятым номером девять. Уйти он не мог: без своих штучек в течку не выжить, и чуяли его чресла, что завтра с утра она его уже настигнет, и ходить по магазинам он будет не в состоянии, как и сейчас по осеннему холоду топать в соседний квартал в другой круглосуточный супермаркет. Он, казалось, до сих пор не отогрелся. Будто в доказательство его мыслей из носа снова потекли сопли, и омега громко втянул их обратно. Отчаянный покупатель перед ним в очереди на внезапный звук шмыга рефлекторно обернулся. Тот явно был альфой лет тридцати на вид, деловым мужчиной в очках с квадратной оправой броулайнеров, в строгом сером пальто и тёплом шарфе, который из-за духоты в магазине развязали и теперь тот свободно болтался на шее, свисая длинными концами до бёдер. Мужчина мельком посмотрел не дольше секунды и хотел уже отвернуться обратно, как взгляд его ненароком зацепился за тележку Юнги. — Ого, — заговорил альфа, очевидно, обращаясь к нему, и Юнги пришлось вынуть один наушник, чтобы расслышать его слова. — А сколько Вашему малышу лет? Вопросительно изогнув одну бровь, Юнги пребывал в полном смятении и, подумав, что это новый вид беспардонного подката, уже собирался послать незнакомца парочкой колких, но красноречивых выражений. — Моему полгодика, — тем временем самозабвенно продолжал мужчина, глаза его загорелись ярче огоньков гирлянд на рождественской ёлке, и теплилось в этом свете некое безудержное, наивное счастье, которое тут же сменилось тоскливой усталостью. — Знаете, порой быть отцом-одиночкой так тяжело. Приняв всё за нелепый повод флирта, Юнги уже намеревался заткнуть ухо обратно, а потом увидел содержимое чужой тележки: подгузники, детская молочная смесь, пачка сосок и прочая дребедень для младенцев. И рука с наушником на полпути остановилась, как и мыслительные процессы в мозгу, когда ему протянули широкую ладонь: — Ким Намджун. Рефлекторно представившись в ответ, Юнги хотел уже вставить своё слово, но так и остался стоять с глупо открытым ртом в безмолвии. Этот папаша Ким Намджун словно потерял любые оковы приличия и распахнул ворота в ад, из которых хлынул поток хаотичной речи, сносящей с ног плотным напором. Без лишних предисловий он сбивчиво начал монолог о своём сынишке: — Мой недавно научился сам сидеть, рановато ещё, но он у меня сильный, большой мальчик. Смеётся уже, улыбается, лепечет что-то на своём, но первых слов так и не сказал. Я его учу говорить «папа», а он всё никак. Ему разве уже не пора? Это же не отставание в развитии? Во сколько Ваш заговорил? Этот Намджун спрашивает у Юнги совета? Вопросы же явно не риторические, просто шанса ответить на них нет из-за отсутствия пауз в словесном изложении альфы. Но почему Мин Юнги? Юнги не мать, не отец, на лбу таких табличек не написано, он сам не с беременным пузом и без орущего щенка у сиськи, так почему этот незнакомец в очереди решил, что омега разбирается в младенцах? Оторопевший Юнги, дабы не рухнуть из-за подкосившихся от шока коленей, опёрся на широкую ручку продуктовой тележки и, мельком заметив товары, лежавшие в ней, оторопел ещё больше. Детские пелёнки, детское питание, детская присыпка, соки… Посмотрев состав, он взял пачки с меньшим количеством консервантов. Не стало неожиданностью и то, что такие шли именно с припиской «для детей с трёх месяцев». Детям всегда всё самое лучшее, а взрослые пусть помирают от язвы желудка. Салфетки тоже детские: во-первых, они не раздражали чувствительную кожу, что и так горела жаром настолько, что болезненно переносились касания даже лёгкой ткани ночной рубашки; во-вторых, они не пахли, а Юнги в течке становился слишком избирателен до запахов, и насыщенные ароматические отдушки или тем более резкие спиртовые ароматы антибактериальных салфеток вызывали неприязнь и щиплющий зуд в носу, будто вот-вот хотелось чихнуть, но всё никак не выходило. Его список маст-хэв товаров для течки, которые он неизменно покупал каждые три месяца, и вправду походил на идеальный набор новоиспечённой мамочки с недавно родившимся грудничком, что сейчас плакал дома, дожидаясь родителя из магазина. И этот в буквальном смысле, без всяких пошлых подтекстов папочка Намджун распознал в омеге своего собрата по делам родительским. — Он постоянно плачет, и днём, и ночью, не останавливаясь: личико краснеет от долгой истерики, но он не перестаёт, и я как ни пытаюсь, не могу его успокоить. У Вас тоже так или это я что-то делаю не то? Я не понимаю, что ему нужно. Он голоден, устал, режутся зубки или просто нужно его укачать? Намджун не затыкался, у него накипело, ему надо было выговориться и он скидывал все свои тревоги и вопросы на Юнги, в котором нашёл человека, способного понять и разделить насущные проблемы отцовства. Будто бесплатный психолог, удачно подвернувшийся под руку, или очная справочная форума мамочек здесь и сейчас, не онлайн, но без смс и регистрации. А Мин Юнги безропотно слушал, кивал и хоть и не отвечал, но казался участливым и понимающим. Кассирша закричала громогласным рыком: «У нас отмена». Мин Юнги в жутком желании застрелиться закатил глаза. А Ким Намджун, невзирая на любые внешние события, самозабвенно ораторствовал: — И ещё, знаете, у него появилась какая-то красная сыпь на коже, — и, пытаясь обрисовать сыпь, он жестикулировал руками и тыкал в воздух, артистично озвучивая «тунь-тунь-тунь». — Такие маленькие красные пятнышки. Может, это что-то серьёзное и нужно обратиться к врачу? Я думал, это раздражение от подгузников или потница. И столько всего перепробовал: кремы, мази, примочки с травяными отварами, но не помогло. Я переживаю, неужели это аллергия на что-то из питания? А если да, то чем мне тогда кормить его? Массивный, высокий, широкий в плечах, с длинными конечностями и какой-то несуразный. Он телом — крупный взрослый мужчина и одновременно манерой нескладных движений, наивным блеском в глазах и поведением — нелепый подросток. Будто вырос, но не повзрослел. Как он вообще умудрился стать отцом? И кто позволил детям делать новых детей? — Он сейчас у меня на смеси Кабрита, педиатр сказал, она самая лучшая. Но ему пора уже переходить на прикорм, но если честно, я вообще не умею готовить и боюсь давать ему пюре и другое детское питание. Там такой жуткий состав. Вы вот покупаете, я вижу, хорошее? — спросил Намджун и сунул нос в тележку Юнги, глазея на гору детских пюрешек. А какую рецензию о них он мог предоставить? — Ну… вкусно. А насколько они по душе младенцам Юнги не знал, он эти пюрешки сам ел. Ему, признаться, так наскучило уже стоять в очереди, да и голод бурлил в желудке из-за предтечного обжорства, что хотелось плюнуть на всё и съесть одну из своих непробитых пюрешек прямо в очереди в магазине, но неловко было как-то на глазах у отца-Намджуна объедать своего несуществующего ребёнка. — Я нашёл одну даму, она готовит на заказ специально для детишек и каждый день доставляет свежее. Я пробовал ему давать, но он срыгивает после каждого кормления. Может, он глотает излишки воздуха или это всё-таки ему не подходит пюре из брокколи? — Юнги не стал озвучивать ремарку, что тоже бы начал блевать, засовывай в него противные брокколи какой-то огромный альфа. — Но брокколи, говорят, полезные, а то вдруг ему витаминов не будет хватать? Или, может, я его перекармливаю? Он у меня пухленький. Восемь килограммов. Это же не много, не ожирение? Юнги был далёк от детей, как масса мухи далека от веса слона, как дно Марианской впадины далеко от пика Эвереста, как Нептун далёк от Солнца. Самое большое, что Юнги знал о детях, это то, что подчеркнул из тех противозачаточных рилсов, где омеги рассказывали о страшных побочках беременности и жутких последствиях родов. Где жопа отваливается, здоровье херится, чувствительность теряется, растяжки появляются. — У него порой какашки такого странного цвета. Я уже столько раз искал в интернете эту информацию, гуглил, что значит жёлтый цвет, а что — зелёный. Вдруг это признак проблем с пищеварением? И как понять, нормальный ли у него цвет кала? Давайте я Вам поподробнее опишу, может, Вы знаете… Папаша, кажется, слишком паниковал и чрезмерное внимание уделял оттенку младенческих экскрементов. Юнги не думал, что когда-нибудь будет обсуждать цвет какашек как что-то существенное. — …такого бурого с вкраплениями охры. Ох, ебать, охра… Это что за зверь такой? Юнги вам не гуманитарий. — Я смотрю, Вы прямо разбираетесь в колористике. — Признаться, я увлекаюсь живописью. Озвученное если не высоко-, то псевдоинтеллектуальное хобби, конечно, было далеко от таких плебеев, как Юнги. Посему Мин Юнги охуевал молча. Какой этот папаша… Хотя, чему он удивлялся, стоило догадаться ещё по его пижонскому кашемировому шарфу и заучским очкам — нормальные пацаны в таком по району не гоняют. — Кстати, у Вас нет координат хорошей няни? Я работаю полный день и… физически не могу справиться сам. Но так трудно найти надёжную няню. Я боюсь кому-то незнакомому доверять своего ребёнка. — Почему бы Вам не поговорить об этом со своим омегой? — желая сбросить ответственность и отвадить от себя назойливого незнакомца, предложил Юнги. — Его нет. Точно, он же упоминал что-то про отца-одиночку. И сконфуженный Юнги зажевал губу, глотая накатившую жалость к этому отцу, что по сути добрый души человек, старающийся изо всех сил, а Мин Юнги — как будто злодей бессердечный, в мыслях его проклинает. Но стоило Намджуну снова завести свою шарманку, минутное сочувствие тут же рассеялось, снова сменяясь раздражением. — Он такой маленький, крошечный, я боюсь ему сделать больно ненароком. Когда становишься родителем, понимаешь, насколько это сложно. Хочется быть лучшим отцом для своего ребёнка. Мин Юнги в замешательстве молчал, не зная, как тактично намекнуть Намджуну, который полчаса в очереди болтает про детей, что у него самого нет детей. Попахивало абсурдом, Юнги бы даже выразился, жутко воняло. За время этого бесконечного отцовского монолога лысый аджосси, что в начале стопорил весь круговорот магазинной природы, успел выторговать себе скидку и новый купон, который ему всучила совсем убитая кассирша, лишь бы тот заткнулся и свалил. Эта же ещё больше увядшая из-за схватки с покупателем женщина как-то зло успела обслужить ещё двух в очереди. И, наконец, подошёл черёд Намджуна. Который вообще будто бы запамятовал, что ждёт оплаты и что надо выгружать товары на ленту, и продолжил бы дальше самозабвенно болтать, не гаркни на него, поторапливая, обозлённая аджума-продавщица, у которой уже дёргался глаз с размазанными по веку голубыми тенями. Мерный пик кассового аппарата, с которым пробивались покупки, ознаменовал для Юнги обратный отсчёт до финала этого сумбурного вечера. Он был уже на низком старте домой, и в конце туннеля в ореоле белого свечения виднелась уютная кровать, как райское ложе для одной уставшей течной жопки. На ленте медленно двигались товары альфы, и когда освободилось местечко, омега торопливо отделил разделительной палкой чужие товары для младенцев от своего течного набора, что наскоро стал выкладывать на ленту. Время тянулось чертовски медленно: тётка-кассирша, казалось, выполняла свои рабочие обязанности недостаточно расторопно, старческого тремора у неё, слава богам, не наблюдалось, однако такое простое действие как «пикнуть» один раз товар она делала не быстрее ленивца Блица. У Юнги уже лопалось терпение, он в своих безжалостных фантазиях представлял, как навалится на свою хлипкую железную коляску с поломанным колёсиком, со всей силой толкнёт вперёд и насмерть задавит человека перед ним в очереди, размазывая по магазинной плитке мозги и кишки осточертевшего Намджуна. Что, к сожалению, не могло воплотиться в реальность, ведь опасность маленькой тележки для альфы-шкафчика — всё равно что игрушечный вертолётик, врезавшийся в слона. Намджун оплатил свой чек, как истинный мажор, даже не глядя на названную сумму, и, так и не убрав банковскую карту обратно в свой кожаный кошель, галантно предложил заплатить и за покупки омеги. Откупался ли тот за свои навязчивые речи или просто был вымирающим видом джентльменов — для Юнги уже не имело значения, он не собирался оставаться кому-то должным, в конце концов имея достаточно собственных денег. Как можно вежливее омега отказался: — Нет, не стоит, — но на начавшиеся настойчивые: «Давайте всё же я…», — Юнги отрезал грозно: — Не надо. Но Намджун, видимо, как и все альфы, видел в отказе омеги завуалированное согласие, поэтому даже когда все его оплаченные покупки лежали укомплектованные в пакетах и в магазине его больше ничто не держало, он всё же не уходил. По мистическим причинам вместо того, чтобы нестись к своему сынишке, он стоял болванчиком у кассы, с улыбкой взглядом провожая каждый предмет, что клал в свой пакет омега. Дождавшись, когда Юнги всё пробьют, стоило только выставить кассирше счёт на оплату, Намджун, вооружившись пластиковой картой, неожиданной рокировкой протянул длинную руку и со скоростью ниндзя приложил карточку к терминалу, быстрее, чем Мин Юнги успел не то что достать свою из кошелька, а даже сообразить, что происходит. Оно и к лучшему. Начни они армрестлинг, дерясь за право потратить деньги, сражаясь кредитками, как шпагами, — вышло бы ещё нелепее. Юнги, однако, эта настойчивая благотворительность раздражала. — Спасибо, — выдавил он из себя, чисто из вежливости на непрошеный жест, что диссонировало с его состроенной недовольно-саркастичной рожицей. Отказавшись от чека, он взял два набитых покупками пакета, уверенно направился к выходу, решив не размениваться на прощания с надоедливым альфой, дабы не навлечь на себя ещё каких актов чужой доброты. От кассы он отойти далеко не успел — его всё же настигли: — Пакеты тяжёлые. Давайте, я Вам помогу. Полиэтиленовые ручки, натягиваясь под весом, больно впивались в пальцы. Намджун его пакеты перехватил, мягко забрав, будто ему своих было мало. Не зная, куда деть не занятые больше руки, омега неловко засунул их в карманы, продолжив шагать рядом с альфой. У Юнги задней мыслью проскочило: может, это искусная афера и альфа просто хотел украсть его покупки: убежит с ними в закат и поминай как звали. На крыльце магазина, пока омега застёгивал куртку, спасаясь от порывов осеннего ветра, Намджун спросил: — Вы близко живёте? Может, Вас подвезти? — кивая в сторону парковки. И умоляюще смотрел с сияющей в радужках надеждой, что на самом деле лишь блики на стёклах его очков, отражающиеся от горящей в сумраке вечера вывески супермаркета. Нашёл человека, которому может высказаться, увидел в нём родную душу и хотел продолжить этот однобокий диалог, что по факту монолог. Бесплатная психотерапия в лице молчаливого Юнги. — Омегам надо помогать, я Вас как отец-одиночка понимаю, как бывает иногда тяжело. Предложение не тащить по холоду свои взятые из жадности увесистые «четыре по акции» казалось заманчивым, не хуже райского яблочка в саду Эдема. Но всё же склонялся он к отказу из-за усталости от чужого трёпа и чувства самосохранения: альфа всё ещё незнакомец и вполне может оказаться маньяком. Впрочем, Намджун мог снова насильно навязать свой альтруизм, закинуть из лучших побуждений и омегу, и покупки в свою машину. Играя на опережение, Юнги вымученно протянул: — Ладно, подвезите. Зажигая своим согласием огоньки радости в глазах напротив. Мин Юнги же понимал, на что подписывался. Глупо было надеяться, что поедут они в тишине или хотя бы с включённым радио, играющим к-поп песенки. Нет, радио саундтреком к их вечеру всё-таки пело ненавязчивые мотивы под проносящиеся на скорости пейзажи за окном, но и Намджун не замолкал, заевшей шарманкой продолжая сетовать, вываливать жалобы и кидать риторические вопросы «как быть? как поступить?», хоть сам их риторическими и не считал, просто омега ответа на них не давал: он и не знал верного, и молчал упорно, надеясь своим примером заткнуть, наконец, горе-папашу. Он бы списал развязавшийся язык альфы на синдром таксиста: скучно за рулём в дороге, а тут невольный слушатель. Но нет, в очереди в магазине Намджун ведь не таксовал. Юнги смирился. За всё в этом алчном капиталистическом мире надо платить: не деньгами, так жопой. Юнги расплачивался ушами: и за товары свои, и за поездку. Не самый варварский тариф. К тому же вёл Намджун аккуратно, педантично соблюдал все ПДД, не забыл напомнить пассажиру пристегнуться. В салоне пахло приятно, кожаное кресло переднего пассажирского было вполне удобным, да и ехала машина плавно, лишь тихий шелест чувствовался, а не как в маршрутках, где порой трясёт на гудящем двигателе-тарахтелке, как будто ты внутри газонокосилки. У Намджуна была премиальная иномарка, и хоть Юнги и не разбирался в брендах авто, эта, как он успел заметить, когда ему открывали дверь, по внешнему виду явно дорогая. Пока альфа воодушевлённо разглагольствовал, Мин Юнги нервно ковырял нитки в дырках джинс на коленях. Мелькающие за стеклом виды города конечно увлекали, но он, немного заскучав, мечтал сожрать фруктовую пюрешку из одного из своих пакетов, кои альфа безжалостно замуровал в багажнике, будто специально подальше от него. Впрочем, за не столь длинную поездку у них наметился прогресс. С ранее официального стиля речи они договорились перейти на «ты», однако не сказать, что омегу это сильно радовало. Юнги не стал излишне осторожничать. Назвал свой реальный адрес зависнувшему над навигатором альфе. Намджун всё же производил впечатление человека приличного, даже безопасного, пусть и немного жалкого в своём отцовском отчаянии. Машина плавно припарковалась во дворе омеги. Намджун, видимо, в душе считающий себя швейцаром, надеющимся на щедрые чаевые, вызвавшись снова помочь донести покупки до дома, достал пакеты из багажника. Они остановились у подъезда, стояли, мялись, будто школьники после первого свидания, неловко гадающие, как прощаться, как закончить вечер и стоит ли всё-таки целовать, надеясь, что другой сделает первый шаг. Или только Юнги это казалось неловким из-за невольной лжи и по сути абсурдного недопонимания. Намджун же быстро нашёлся, желая продолжить душеизлияние, вспоминал ещё не высказанное: — …так трудно найти ему друзей-сверстников. Социализация же должна быть, пусть он и так мал сейчас… Эта ветка односторонних размышлений привела альфу, как ему казалось, к закономерному выводу: раз у омеги тоже есть ребёнок, они могли бы их детей подружить, помогать по-родительски, если возникают форс мажоры с нянями, да и обыкновенно делиться опытом. — Могу с твоим посидеть. Посему Намджун предложил обменяться контактами, и впервые на памяти Юнги у него, молодого, не самого уродливого омеги, стреляли номерок вот так и по таким причинам. Занятыми пакетами руками альфа, нелепо достав из внутреннего кармана пальто сенсорный самсунг-раскладушку, старался удержать телефон и печатать цифры, что намеренно быстро диктовал Юнги. Позвонив один раз и сбросив, чтобы и у того тоже остался номер, Намджун, громко захлопнув смартфон, радостно улыбнулся, доверительно смотря в глаза напротив, не унимался в попытках укрепить недавно зародившуюся социальную связь. — Если что, звони, правда. Познакомим моего сына с твоей… с твоим… — замялся он. — А я так и не спросил, у тебя мальчик или девочка? И вот их история, блуждая по извилистым тропинкам сюрреализма, наконец пришла к хоть и долгожданной, но от этого не менее абсурдной кульминации. — Айщ, Намджун. Давно хотел тебе сказать… — тяжко вздохнул Юнги и отчего-то тянул, рассеянно пиная мелкие камушки на асфальте, но неминуемое сгущалось, и он, собравшись, всё же твёрдо посмотрел на альфу, честно заявил: — У меня нет детей. Как пластырь резко оторвал, аж на душе легче стало. Однако такая смелость взыграла в Юнги лишь из-за того, что он был полностью уверен, что интеллигентный Намджун не пойдёт на него скандалом и кулаками. Но справедливости ради, он не врал. Да, умалчивал, да, недоговаривал, но до этого он вообще по большей части молчал, и напрямую у него не спрашивали. — Ой. Я… я… прости, неудобно вышло, — альфа впервые за вечер смутился и не мог подобрать слов. — Я просто думал… значит, у твоих друзей есть дети? Ты им это всё покупаешь? — Нет, ни у кого из моих знакомых нет детей. Вот тут уже Намджун начал ничего не понимать: к чему омеге весь этот набор покупок? Он тщетно пытался соединить все факты хоть какой-то логической связью, но кусочки пазла не складывались, объяснения не находилось, и он, пребывая в замешательстве, спешно выдавал сырой необработанный поток мыслей, продолжая заваливать глупыми вопросами. — А зачем ты тогда всё это покупал? Занимаешься благотворительностью? Ты всё отправляешь в дома малюток? Ох, эти его отчаянные попытки найти закономерность. Так им предстоит играть в угадайку до утра, и бедный сынишка Намджуна будет вынужден заснуть без поцелуя от папочки на ночь. Сжалившись, Юнги решил помочь, подсказать ответ в лоб, преподнося такие желанные разъяснения на блюдечке. — Нет, Намджун. Ты не понимаешь. У меня течка. Это всё надо мне. Я не ребёнок. Но мне оно надо. Понимания в глазах альфы не прибавилось, напротив, он вогнался в ещё больший ступор. На лбу крутилась бесконечная гифка загрузки, в зрачках читалось «error». Выглядел он по-забавному глупо. С приоткрытым ртом и недоумённо изогнутыми бровями. Этот папочка сам большой ребёнок, ему надо наглядно, с картинками и примерами разжевать и в рот положить. Шагнув к напряжённо застывшей фигуре альфы, Юнги взял его сжимающие полиэтиленовые лямки руки и заставил развести на ширину плеч, тем самым открывая доступ к содержимому пакета. Прокашлявшись, он ораторствовал максимально поучительным тоном. Внимайте и слушайте, Мин Юнги просветит вас и научит всемирной мудрости. — Раскрываю секреты. Смотри, вот это, — достал присыпку и потряс флакончиком перед носом, — эквивалент сухого шампуня. Потом, — обвёл пальцем лежащие в пакете соки и еду, — в течку хочется трахаться, а не готовить, но есть всё ещё что-то надо. Члены не в счёт. Это, — показал на пелёнки, — чтоб моя смазка не впитывалась в матрас, спать на влажном неудобно, да и он потом воняет, ибо течёт так, будто у меня между ног Ниагарский водопад, норовящий затопить квартиру и всех соседей снизу. Вот это, — взял салфетки, — устранять последствия извержения водопада моего анала и вулкана моего пениса, ибо спермы тоже очень много, за три дня беспрерывной-то дрочки. А детские они потому, что не пахнут и гипоаллергенные. В течку у меня просыпается чувствительность к запахам и повышается острота прикосновений к коже. Всё, что грубее детских салфеток и нежных поцелуев, ощущается слишком. Ясно? Намджун стоял краснющий, как рак, полностью окунувшийся в стыд. Омега же оставался невозмутимым и даже гордым, удовлетворённо довольным. — Что естественно, то не безобразно. Чего ты смущаешься, словно девственник? У тебя есть сын, и я не верю в непорочное зачатие. Бесценно то, как лицо альфы от этих слов заалело ещё больше. — Да нет… — замялся Намджун. От переполняющей неловкости голос его сделался совсем тихим. — Я не привык, ты говоришь так открыто… честно. — Ты только что так же честно рассказывал мне про цвет какашек, — Юнги скептически изогнул бровь и многозначительно взглянул на него. Намджун жестом интеллигентного профессора поправил очки: — Это другое. — Почему же? Когда секс стал интимнее дел туалетных? — Не знаю. Наверное, тогда, когда на два года забыл о его существовании. Юнги фыркнул, усмехаясь: — Практикуешь воздержание? Ким Намджун его веселья не разделял, и пока омега забавлялся, он погрузился в горькие тяготения о прошлом. — Нет. Просто сначала ты девять месяцев помогаешь беременной паре, потом возишься с маленьким ребёнком круглые сутки. Стараешься не убить его ненароком и не умереть сам, и как-то уже не до этого. А потом твоя пара уходит от вас и… К концу предложения Намджун совсем сник, так и не сумев закончить мысль, замолк, охваченный рефлексией. Вздохнув, Юнги поёжился — прохладно. Холодом облизывало открытые колени, выглядывающие в рваные дырки джинс; оголённые щиколотки замерзали. Предтечка инстинктивно просила тепла, в уютном гнезде из пуховых одеял, а не затянувшихся разговоров на улице в октябре вечером. Но этот взрослый мужчина, высокий мясистый альфа, отчаянно нуждался в моральной оплеухе. — Послушай, то, что ты стал отцом, не значит, что ты перестал быть человеком и надо поставить на себе крест. Ему нужна забота, твоя любовь и твоё внимание, но тебе это тоже нужно. С ним ничего не случится, если ты оставишь его няне, потратишь время на себя, потрахаешься, наконец, сходишь на свидание. Намджун, стоя с понурыми плечами и опущенной головой, слушал его и, казалось, внимал каждому слову, не смея перебивать. И вид у него был, словно у провинившегося ребёнка, что смиренно получает порцию нравоучений. — И твой бывший — полный мудак, нет смысла вообще по нему горевать и загоняться, вы никто друг другу, ты свободный альфа. Найди себе омегу и папу сыну. Ты красивый, высокий, добрый и щедрый. Я уверен, у тебя отбоя от омег не будет, если ты только вылезешь из своих памперсов и откроешь глаза. Пламенная речь омеги закончилась, он думал, его мотивационные навыки можно оценить как минимум в девяносто из ста, однако альфа, кажется, не остался впечатлённым, всё ещё пребывая на волне тленной грусти: — Это кажется простым только на словах. На деле всё намного сложнее. — Так ты и не усложняй. Ты меня за полчаса в очереди, считай, закадрил. — Я не флиртовал, а искал совета. Намджун, как щенок брошенный, окончательно сник, погрустнел. Юнги не записывался в ряды добрых самаритян, но альфу хотелось поддержать, приободрить хоть как-то. А самая яркая мотивация, как известно, это не пустые слова, а показательный пример. Юнги это не нужно было. Альфа ничего, кроме жалости, не вызывал. Однако… Мин Юнги его засосал. Для поднятия духа. Чисто из сострадания. В два широких шага быстро приблизился, схватил за полы пальто, подтянул к себе и сам прильнул, резко губами к губам. Не будь губы Намджуна, не готового к поцелую, плотно сжаты, они бы стукнулись зубами, а так омега лишь задел своим кончиком носа чужой. Пара игривых зализываний и приветственных засасываний нижней губы, и вот язык Юнги смиренно пустили в чужой рот, но скорее это просто челюсть горе-папаши отвисла от шока, но выбора у того не было. Блаженно зажмурившись, Юнги нагло ворвался в чужой рот и хозяйничал там, как в своём собственном, мягко и щекотно скользил языком по горячему нёбу. Откуда взялось в нём столько рвения — оставалось загадкой, но он упорно списывал своё непотребство на бушующие течные гормоны. Он целовал мокро, откровенно, напористо. Так, что пошлые чмоки эхом разносились по пустой улице, а старательное сопение и сбитое дыхание перекрывали совсем тихие вырывающиеся стоны. Очки Намджуна мешались, под натиском любовной атаки те съехали на переносице наискосок, перестав быть параллельно распахнутым в немом шоке глазам. Юнги зарылся в его волосы, вороша причёску, вцепился в пряди и тянул из стороны в сторону, командирски регулируя наклон чужой головы для своего удобства. Оторопевший же альфа стоял столбом и не трогал: то ли оцепенел, то ли пакеты мешали, и руки его свисали по швам, оттягиваемые вниз под весом покупок. Щёки горели огнём и внутри становилось ужасно жарко, и, кажется, поцелуй слишком затянулся для простого воодушевляющего засоса, но омега так разогнался и увлёкся, что уже не сдерживал утробное постанывание. Он будто намеревался альфу сожрать, и ел с крайним удовольствием и аппетитом. Забывшись, он нечаянно прикусил пухлую губу, и свинцовый вкус отрезвил давно улетевший разум. Мелко дрожа ресницами, омега, раскрасневшийся и разморённый, всё-таки отстранился. От грязно блестящих губ потянулась тонкая ниточка слюны, что тут же разорвалась. Оставшись всё ещё нестерпимо близко, Юнги с заходящимся аритмией сердцем и сбившейся работой лёгких жарко выдыхал в лицо напротив: — Я б прямо сейчас с тобой потрахался для большей наглядности, но у меня течка вот-вот. А её я с незнакомцами не провожу. Такие у меня правила. Да и зря что ли набор покупал, — грешно распухшие губы альфы нагло провоцировали на продолжение, но читающееся потрясение на дне затянутых поволокой зрачков настаивало на завершении. — У тебя есть мой номер. Так что позвони мне через три дня. Придвинувшись снова, пока оставлял на прощанье лёгкий чмок на губах, Юнги, мягко обхватив чужие кисти, переплёл их пальцы и ловко забрал у него ручки пакетов. Альфа был так обескуражен, что даже не заметил, что лишился тяжести покупок. Он, как загипнотизированный, смотрел будто в никуда заплывшим взглядом, а когда проморгался, омега уже делал второй шаг прочь от него, ступая назад спиной. Он развернулся, оставляя растерянного альфу, шёл к намеченной цели: видневшемуся крыльцу своего подъезда, во мраке подсвеченного тёплой охрой от одинокой лампы. В тишине ночи, где лишь шорох ветра и приглушённый шум машин от далёкой дороги, стуча тяжёлой подошвой кед по тротуару, он отдалялся от одинокой фигуры, графично выделенной глубокими тенями под падающим светом уличного фонаря. Высокий, без былой прямой осанки, чуть сгорбившийся, но с неизменным широким размахом плеч, его грудь рвано вздымалась из-за сбитого после поцелуев дыхания, сердце его, кажется, билось так же часто, ещё не успев успокоиться. Раздувались полы не застёгнутого пальто, колыхались свисающие длинные концы кашемирового шарфа, разлетались мелкие пряди взъерошенных стараниями омеги волос, а под залитыми бликами стёклами очков — тёмные, в тон ночи глаза, которые тоже блестели. Дойдя до парадной, Юнги обернулся: Намджун выглядел красиво в своём смятении, и это отчего-то заставляло озорно усмехнуться. Внутри бурлило не то от настигавшей течки, не то от раззадоривших поцелуев. Но он чувствовал себя… удушающе умиротворённо в неком сытом спокойствии, несмотря на взвинченное возбуждение. Хотелось визжать, по-ребячески шкодить, и он, стоя в пол-оборота уже одной ногой в доме, игриво кинул напоследок: — Удачи с сыном. Я верю, ты хороший отец. Ты отлично с ним справляешься. И со мной справишься, у меня вкусы, как у младенцев, — он показательно поднял пакет и потряс, и, резко переменившись в лице, с кошачьим прищуром томно добавил, — а с ними у тебя уже есть опыт. Да, папочка? И ушёл в подъезд. Захлопнулась дверь. Очень почему-то хотелось подрочить.