О избранных, любви и смысле.

      Антон ещё помнит вкус отчаяния, которым были пропитаны Ромкины губы. До того, как они похолодели, обволакиваясь в немом крике отчаяния и страха. Антон, на самом деле, помнит каждую минуту и даже каждую секунду, которую они провели вместе. Но, что ему теперь взять от этих воспоминаний, если они ничего не стоят? Ни воспоминания, ни он, ни Рома — уже ничего не стоят.       У Антона больше нет ни фамилии, ни имени — он отказался от них. Как и вообще от всего в жизни. Отказался по своей воле и навсегда, потому что от них нет смысла. Как нет смысла отныне и в жизни Петрова.       Он помнит, как звери начали требовать большего. Как истошно кричали в его голове, призывая к действию. Пытались вдолбить ему в голову мысль, что их желания — его; что Антон — это они, а они — это Антон. Но Петров знал чёткую грань, которую переходить нельзя. Только вот Зайчик её не знал.       Антон плохо помнил ту роковую ночь, когда Алиса впервые привела его в лесные дебри, чтобы познакомиться с остальными, по её словам, избранными. Он не знал, зачем пошёл за ней, и чего ему стоило ожидать от её сомнительной компании, но было в Лисичке что-то гипнотическое, из-за чего он не мог просто отказать ей в ночных похождениях. Страх перед тем, что родители могут в любой момент зайти к нему в комнату и увидеть, что его там нет — просто-напросто млек, в сравнении с любопытством и отчаянным желанием узнать, что за избранные ждут его и почему же он тоже избранный. В последнее время его всё чаще мучали кошмары с непонятными обликами серых фигур, что очень резво плясали на поляне перед домом Петровых, а потом разбегались кто куда. Вот только один невнятный образ всегда выделялся из общей толпы: он бежал к дому Антона, бесшумно пробирался внутрь и молча стоял за дверью, тихо сопя; он навевал лишь страх и отчаянное желание кричать. Антон точно знал, что за деревянной, хлипкой дверью без замка кто-то стоит, потому что, казалось, чувствовал дыхание этого существа даже у себя под кожей. Отчаянно хотелось верить, что кошмары вызваны новыми препаратами, которые ему прописал новый врач.       Петров плохо помнил ту ночь, но отчётливо помнил страх, который ощущал от присутствия всех странных существ, которые были там; они звучали как дети, но являлись далеко не ими — выглядели слишком странно, носили непонятные маски. Антон знал, что дети не смотрят так пугающе и кровожадно; дети не рычат утробно; дети не щёлкают зубами; дети не летают; дети не требуют человеческого мяса; дети не пахнут смрадом. Из особо запомнившихся деталей той ночи была ещё одна, не менее примечательная — желание пресмыкаться, подчиниться. Пресмыкаться перед длинным, странным существом, похожим на оленя. Вот только олени не ходят на двух ногах, да и разговаривать, в общем-то, не умеют.       Незаметно для Антона, после той ночной прогулки вся его жизнь, казалось, начала налаживаться. Он смог постоять за себя в неравной схватке с Семёном — толстым, злобным одноклассником, который видел в Антоне хлюпика, неспособного защититься. Антон и не смог бы защититься, а вот Зайчик — смог. Зайчик, на самом деле, много чего умел. Он видел и слышал больше, чем Антон. Однако, спектр негативных эмоций у него тоже был гораздо больше, чем у Антона; да и подавлять он их не мог. Зайчик был словно безумным, лишённым ясности ума, прототипом Петрова. Эта их связь пугала Антона, но вместе с тем придавала сил, потому что отныне он не один, отныне у него есть Зайчик. Он являлся серым кардиналом, который действовал из тени, лишь изредка позволяя себе распустить когти. И Антон позволял ему распускать когти.       После того, как Антон смог защитить себя в драке с Семёном, у него появились новые друзья. Старая компания Бабурина обратилась против него — Рома и Бяша, бывшие его товарищи, начали всячески привлекать Антона к себе в компанию; и если Тоша ещё сомневался в том, чтобы водить дружбу с хулиганами, то Зайчик всеми силами тянулся к ним, хищно облизываясь на любую возможность взаимодействовать с мальчишками, в особенности с Ромкой. Это пугало, но ещё больше — завлекало. Притягивало. Антону очень нравился запах Ромы — от него всегда пахло отцовским парфюмом, вперемешку с табачным дымом и перечной мятой. Ему казалось, что его тянет к Пятифанову на самом настоящем физиологическом уровне и он безумно боялся этого желания. В голове Петрова не укладывалось, как обычный человек может быть таким манящим и отталкивающим одновременно. Не укладывалось, почему Антону так хотелось быть ближе к Ромке. Не укладывалось, почему в присутствии Пятифанова у Антона происходит обильное слюноотделение. Не укладывалось, как подобное может происходить в его жизни.       За первой встречей с избранными последовала и вторая, а за второй — третья, за третьей — четвёртая. Их ночные прогулки, на самом деле, проходили чуть ли не каждый день. Поначалу Петров чувствовал себя неуютно, но со временем начал привыкать. В мире можно привыкнуть ко всему — к детям, которые не дети; к рычанию и мерзкому смеху; к смутному страху и желанию убивать. Впервые они попросили об убийстве через месяц после их знакомства. Антон отметил этот день в своём невидимом календаре. Они говорили, что если он не хочет убивать ради них, то будет убивать ради себя, потому что он — это Зайчик, а Зайчик — это они. Избранные, на самом деле, часто так говорили, будто бы пытались заставить Антона поверить в правдивость их слов, вот только Антон уже ни во что не верил — все его принципы морали давно стёрлись, все его старые убеждения разрушились, оставляя за собой ничего.       Первое убийство запомнится надолго, если не навсегда — Антон всё ещё помнит, как тащил маленькую девочку за волосы в лес. Помнит, как душил её, чтобы она не кричала так истошно — его слух в маске обострялся намного сильнее и любой шум, даже самый тихий, вызывал лишь раздражение. Антон всё ещё ощущает, кажется, её тонкую шею в своих ладонях. В его голове всё ещё всплывают красные, опухшие, от слёз, карие глаза. У Ромы тоже карие глаза и эта мысль не даёт Петрову покоя. Интересно, Пятифанов тоже бы плакал, если бы Антон его душил?       Второе убийство ощущалось гораздо легче, чем первое, и Антон этого безумно боялся. Ещё больше он боялся человека в зеркале, потому что не знал, кто стоял по ту сторону. Избранным было мало одной крови на руках Петрова, они просили больше: больше детей, больше криков и больше мяса. Зайчик не мог противиться их желаниям, наоборот — стремился в этом участвовать, а у Антона не было сил с ним бороться. Хруст сворачивающейся шеи, всхлипы, вспоротый живот, тошнотворный запах крови, соблазнительное чавканье — вот то, что запомнилось Антону. Вот то, что осталось после Вовы Матюхина. В школе Петров сделал вид, что даже не знал этого мальчика; более того, он грустно смотрел на две одинокие фотографии пропавших детей, будто пропали они не из-за него. Будто ему жаль. Будто он не виноват. Вот только Зайчик знает, чьи руки тут по локоть в крови. И Антон знает. — Тох, ты чё завис-то? — перед его лицом пару раз машут ладонью, привлекая к себе внимание. Рома. Антон отрицательно мотает головой, отгоняя прочь наваждение. У него ещё есть время. У них ещё есть время. — Да просто задумался… Помнишь, я тебе говорил о видениях? — Петров водит носком туфли по молодой траве. В тайге наконец-то нашлось место для весны: почки на деревьях набухли, трава позеленела, зайцы сменили свой окрас с белого на серенький.       Зайцы.       Зайчик Антона тоже проснулся, бушевал, требовал больше воли. Он хотел прыгать так высоко, как только умел; бегать между высокими хвойными стволами, вдыхая свежий, рвущий глотку воздух. Вот только Тоша не хотел отдавать ему контроль — это было очень рискованно, адекватная его часть это прекрасно понимала, но… — Канеш помню! А чё такое? — Ромка повернул голову к Антону, глядя на него с вопрошанием. Он сунул руку в карман, выуживая оттуда очередную сигарету — разговор будет долгим. — Они снова начались… С каждым днём я будто сильнее теряю связь между этим миром и всплесками непонятных явлений в своей голове, — Антон невесело хмыкнул, выравниваясь, — сегодня, например, прям на литературе тряхнуло… — он поднял с опаской взгляд на лицо товарища, но Ромка лишь озадаченно поджал губы, грустно вглядываясь в лесную трущобу. Темнело. Сердце бешено стучало. — Ты ведь не считаешь меня ненормальным? — Антон не узнаёт собственный голос, потому что тот дрожит. Оказывается, он и сам весь дрожит, скукоживается, пряча руки в карманах — не хочет, чтобы Пятифан заметил эту слабость.       Только вот Ромка заметил. Он всегда замечал. Всё, связанное с Антоном замечал. Видел, как тот ходил вечно понурый; слышал, как Петров задыхался позади него сегодня на уроке; подолгу разглядывал тёмные круги под глазами Тоши, сжимая кулаки в немом возмущении, но сказать никогда ничего не мог. Считал, что не имел на это права, ведь Антон взрослый парень и имеет свою голову на плечах, а Рома со своими нравоучениями будет только лишним раздражителем — точно назойливый комар, летающий в ночной тьме над ухом. Нет, Рома не хотел быть раздражителем для Антона. В идеале, он грезил тем, что Петров будет видеть в нём тихую гавань, в которую можно залечь и скрыться от того, что мучает. Он готов был быть тихой гаванью, если Антон этого захочет. — Тош, ты чего… Нормальный ты. Это тебя, блять, кто так надоумил, а? — Пятифанов ловким движением пальцев откидывает бычок в траву и решительно идёт вперёд по тропинке, подзывая Антона за собой. — Ты эту херню мне тут не мели, усёк? — дополнил он следом; затем обернулся через плечо, хмуро оглядывая Петрова. Тот, казалось, был бледнее самой луны и шёл так невесомо, будто и не шёл вовсе. Его тихая поступь иногда вызывала у Ромы мурашки — потому что ему казалось, что люди не умеют так тихо ходить. — Ладно, — настроение Антона вновь поменялось. Весна, будто бы, вселяла в него слабую надежду на счастье. Скоро начнётся апрель, а значит и май не за горами. Голова в моменте стала нещадно трещать, но это неважно, важнее лишь то, что хмурый Ромка, идущий впереди, сейчас пах по-особенному вкусно. Антон шумно сглотнул вязкую слюну, невесомо принюхиваясь.       Прошлой ночью избранные снова звали его. Они снова просили еды. Снова давили на чувство вины. И снова Зайчик не мог им противиться — он так отчаянно хотел, чтобы его любили. Антон тоже хотел, чтобы его любили. Алиса сказала, что третьей его жертвой будет смысл. Смысл Антона был в Роме и все избранные об этом знали. Они видели, как ревностно Зайчик отзывался о нём; как выпускал когти при одном только упоминании имени хулигана. Они знали, на что давить. Они хотели сломать. У них получалось. — Ну чё ты завис, кавалер? — Тоша чувствует, как к его лбу прижимается горячая ладонь. Ромка внимательно изучает лицо Петрова, кусая собственную щёку. — У тебя, кажись, жар… Ты не больной, случаем? Домой попиздовали, я тя провожу, а то мало ли ещё… Ёбнешься где? — Пятифан сделал короткий шаг назад, но Антон не почувствовал, чтобы между ними сократилось расстояние — потому что шагнул навстречу. Навстречу карим глазам и перечной мяте. Навстречу тёплым объятиям — Рома, кажется, всегда знал, что ему нужно.       Антон облегчённо выдохнул, когда крепкие руки обвили его талию, едва ощутимо прижимая к себе. Петров понял, как много терял — объятия Ромки сейчас ощущались тихой гаванью, которая могла избавить от навязчивых мыслей и обязательств. Теплая ладонь Пятифанова оглаживала затылок Тоши, а Зайчик внутри Антона готов был прыгать высоко-высоко, выше домов; выше деревьев и выше самой луны. А ещё Зайчик был готов наброситься на Ромку: схватить того в охапку, повалить на зелёную траву, вспороть ему брюшную полость и вырвать сердце. Кроваво-красное, ещё бьющееся, такое манящее и безумно вкусное.       Антон чувствовал, как за его спиной сгущается лес; он знал, что это значит. Он помнил, чего от него ждут. Но он не может: нежные объятия Ромки — вот его смысл. Как он будет жить без него? Как люди живут без своего смысла? Зайчик слышит, как под чужими шагами прогибается трава; слышит, как хлопают крылья большой птицы; слышит, как за деревом за ними нетерпеливо наблюдает Волчок; слышит шуршащую конфетку в кармане Алисы. Антон не может, а Зайчик может. — Тох, ты чё? — лицо Ромы отдаляется, а его медовые глаза тревожно всматриваются в Антоново лицо. — Прости меня, Ромка… Смысл жизни моей — прости, — Зайчик видит непонимание в любимых глазах и, пользуясь моментом, толкает Пятифанова на землю; наваливается сверху, сжимая в своих руках любимую шею. Давит особенно сильно, только незачем — Рома не сопротивляется, его губы раскрыты в немом крике, а глаза в ужасе смотрят на Антона. Но Антона тут нет.       Когти легко проходятся по сонной артерии, а из вспоротой раны льётся алая кровь, некрасивыми брызгами обосновываясь на мертвенно-бледных щеках. Зайчик облизывает губы, глядя на то, как тело Пятифанова покидает жизнь. Ему ничего не стоит вспороть брюшную полость Ромки, чтобы посмотреть, из чего он сделан.       Он видит, как падшие, в его глазах, избранные приближаются. Он ощущает, как темнеют тучи, предвещая весенний дождь. Он не слышит криков Ромки; чувствует только слабо бьющееся сердце в кровавых, по локоть, руках — и жадно откусывает, потому что в этом теперь его смысл.