Подреберье, подноготная, помогите Ким Сынмину

«В его глазах отражаются объективы». «Они красивые, его глаза». Как два портала в другой мир. Глубокие и темные. И объективы в них мешают. А всё-таки, если подумать. Минхо, конечно, тот ещё коварный и хитрый котяра, спокойно может прокрасться куда-то вглубь, основательно там засесть и начать перебирать разные мысли, идеи, перекладывать одни внутричерепные кусочки хаоса на место других. Минхо на сцене прямо-таки в точности такой и есть. Но это там, перед фанатами, зрителями и камерами. Глянь чуть глубже, и Минхо свой и домашний, и в одомашненности этой очень милый, мягкий, мигающий двумя глазами по очереди, как кролик из мультика, и пахнущий чем-то особенным после сна. Может, это пот, может, набивка одеяла, а Сынмин всё-таки думает, что это тот самый особенный запах, который есть у каждого человека. Не аромат роз или дождя, как любят присочинять и романтизировать, а что-то между шевелюрой, вымытой три дня назад общим шампунем, и футболкой, которую на ночь повесили на батарею. Тепло, разморенно и рассеянно. А от до слёз режущего глаза света в нём только маслянистые мазки развешенных гирлянд – «Да нормальная она, я сам собирал» – Ёнбок протягивает моток проводков и лампочек с таким взглядом, будто в случае отказа расплачется. «Вот потому-то я и боюсь, юный ты наш конструктор» – и блики фосфорных палочек в стакане на тумбочке. Никакой угрозы, сплошное ребячество. И нет, Минхо не то чтобы прям ребятёнок двадцати пяти лет, штаны на лямках, он вполне умеет и матом орать, и под зад раздавать – по поводу и без, а шуму-то всегда сколько – и процессом руководить, и подсказать где надо, но, Сынмин прямо-таки чует, что где-то слева под рёбрами всегда исправно гудит спящий, свернувшийся калачиком маленький кот. Он мелкий не от того, что родился позавчера, а потому, что ростом не вышел. Всего-то и хватило, что в сердце умещается. Этот кот любит узелки – вот лично Сынмин считает, что здесь нечему умиляться. Ну подумаешь, человек... Вяжет узелки... В двадцать первом веке... Что такого-то... – и их укладывать, пудинги и их верхушку, баллады и их пре-хуки. Отворачиваться к стенке, когда спит, потому что так научила мама-кошка, и своих бело-серо-рыжих сородичей. Любит делать дурацкие фотки Чана, а Чанбиновы ставить на обои, Феликса любит похлопывать по животу, а Чонина по бокам. Хёнджину ставить подножки, аккуратно придерживая нерадивого жирафа, скачущего куда глаза глядят, а Джисону заплетать хвостики. Дуть в уши. Тыкать пальцами куда попадётся. Сынмину Минхо легко прописывает хлопки-удары меж лопаток, кидает бегающие взгляды и дарит настоящую улыбку. Не смеющуюся-припадочную, как Хану, а будто неловкую даже. Сынмин в жизни в это не поверит, потому что за столько лет неловкости между ними – всеми ними – просто не осталось места. Не в тех они отношениях, не так мало пережили вместе, чтобы кокетничать друг с другом. Если Минхо задирает его футболку прямо перед камерой – что ж, фанаты порадуются, главное, чтоб заблюрили. Если смотрит пристально и с этой своей придурковатостью в глазах – окей, где-то за спиной оператор. Если трепет по макушке, когда они уставшие и выжатые пролёживают диваны в комнате для практик, когда их точно никто не снимает, когда все расползлись, каждый в свой угол, а они остались почти вдвоём – ну... Котов поди своих представляет. Да без разницы, ломать голову сил нет. А глаза напротив блещут, аукают омутами и утопающими звёздами, и что в них там такое скребётся и шуршит понять как-то совсем не представляется возможным. Может, тот самый кот просится наружу. И весьма небезуспешно. Минхо укладывает на плечо взмокшую, лохматую, ни о чём в данный момент не думающую бошку и отстукивает по чужой коленке какой-то сигнал сверху. Азбуку морзе Сынмин пытался учить ещё в школе, но бросил на втором часу, а зря. Может, понял бы, о чём ему пытаются сказать инопланетяне. Можно, конечно, нагнутся, заглянуть в круглые зрачки и попытаться в них что-то прочесть, но зачем? Всё равно ведь не поймёшь ничегошеньки. А всё-таки без объективов лучше. Привычнее, спокойнее, безопаснее как-то. Нет, Сынмин уважает и выбор хёна, и его целеустремлённость, и старания, и все бессонные ночи тренировок и записей. Уважает, параллельно страшась всех статей про новые изощрённые угрозы, какие-то лазеры и баллончики. Пора бы взять себя в руки, сказать: он тоже взрослый, тоже профи, так какого же ты лезешь к нему под шкуру и что-то там мнимо пытаешься защитить. А всё равно, каждый раз как в первый, под ложечкой сосёт и в голову будто иголкой тычут. Годы идут, а сердце каждый раз ёкает с той же силой. За кота в подреберье, за инопланетян где-то сверху, за круглые зрачки и их подноготную. За неё, подноготную эту, особенно.