Из ее уст

У Сотниковой в машине пахнет дорогущими духами, приторными, такими, что на языке слюна скапливается. Колдовке, до ужаса трепетно относящейся к собственному обонянию, по носу бьет жутко, оттого она им и крутит из стороны в сторону, в вороте кофты прячась. – Верочка, если хотите, чтобы я с вами передвигалась, смените, пожалуйста, духи, а еще лучше – салон сожгите. – голос Изосимовой звучал слегка надменно, все согласные у нее в горле перекатывались, рычанием отдавая. – Повеселела, я смотрю, Ангелин? Это хорошо. – Вера улыбается так лучезарно, что, кажется, салон разорвет от этого вездесущего оптимизма, краем глаза на колдовку поглядывает, а в мыслях уже на себе ее взгляд изучающий ловит. Руку на долю секунды с руля убирает, слегка Изосимову по коленке похлопывая, будто боится в таком положении задержаться, а после обратно возвращает. Ангелину хотелось касаться постоянно, каждую минуту чертову. Ангелина не глупая – тоже понимает. – Я тут значит недовольства свои высказываю, а вы, Верочка, улыбаетесь. И не стыдно вам? – действительно, легкий разговор, состоящий из пары брошенных фраз, Изосимову в реальность возвращал, заставляя отгонять проблемы все на второй план. Не могла она сейчас оптимизму Веры сопротивляться. – А почему ты ко мне, Ангелина Юрьевна, на «Вы», но исключительно по имени? Нравится? – Верочка наивно глаза свои щурит, хоть и на дорогу смотрит, знает – колдовка обязательно повернется. – Потому что тебе, Верочка, нравится. – Изосимова же, игру эту принимая, в ответ Сотниковой улыбается да бровью ведет, знает – Вера этого не видит, увлеченная дорогой, но по голосу – чувствует. Она к любым словам Ангелининым, к любым деталям чувствительна, наизусть эту книгу пытается выучить, странички нежно и трепетно перелистывая. – Ангелин, скажи, я ведь тебе не особо то и нравлюсь? Как женщина. – в голосе Верочкином беззаботное с обидой легкой смешивается, не знает Сотникова, зачем вопрос этот озвучила, но слов обратно в душу не засунешь, как и от ответа – не увернешься. - Вера-Вера, вам бы покопаться в голове моей, да потонете, боюсь, в болотах этих. Не пытайтесь, если даже доля сомнения в голове возникает. С чего у вас такие вопросы ко мне возникли? У меня на лбу вроде не написано, что я склонна к подобным отношениям. Да и при вас, вроде, на женщин не бросалась. – Изосимова голову назад откидывает, мягко в сиденье ударяясь. – Я думала, вы с Джебисашвили вместе… Или были вместе. – непонимание в голосе Сотниковой явно чувствовалось, глупо, думает, если промахнулась. – Нет, Вера. И не лезьте более в это, поберегите нас обеих. – выдыхает колдовка, рукой в собственных волосах путаясь. – Ангелин, не лукавь. Наверное, именно поэтому мне бестия твоя названивала весь первый выпуск со словами: «Вера, молю, вы там за ней присмотрите, боюсь очень, состояние шаткое». Ну не такими словами, конечно, там было нецензурных – хоть отбавляй, еще больше – угрожающих. – Сотникова засмеялась удивительно заливисто, а потом и вовсе резко свою речь остановила в страхе сказать лишнего. – А я то думаю, от чего вы, Верочка, бегаете за мной? Боитесь гнев грузинский на себя наслать? Так Лина в проклятья и порчи не верит, не нашлет даже. – грузно усмехается колдовка, легкую обиду, признаться, чувствуя. – Глупая ты, Ангелин, женщина. – вздыхает Верочка, от дороги стараясь не отвлекаться. Вера в секунду замолкает, взгляд на дорогу устремляя. Честно, голова Сотниковой занята была сейчас еще и мыслями о том, куда ехать. В ресторан – банально, да и повод не тот, а время – так тем более. Домой к ней – по-детски пошло и наивно. Сродни приглашению «на чай» или «кино посмотреть». – Верочка, душа моя, не раздумывайте, поворачиваете к вам, негоже бензин попусту тратить. Не маленькие, разберемся, раз на то пошло. Сотникова смущается, да так, что, кажется, даже уши в миг побагровели. На колдовку взгляд поднять боится. Кажется Верочке, что они местами поменялись. Решительная Сотникова, что в гримерку к Изосимовой шла, испарилась, как только в машину переместились. Решительная Изосимова возродилась в этой машине будто. Не любит все же колдовка себя настоящую показывать, держаться на людях предпочитает, опасность везде чувствует да подвох ищет. К дому Сотниковой, освещенному лишь парой фонарей, подъезжают нескоро, Верочка, право, до одури боялась, оттягивала момент будто. Страх, окутывающий изнутри, в подрагивающие пальцы выливался.

*******

– Верочка, спасибо вам, одну не оставили, не дали закопаться в мыслях своих. Ценю. – Изосимова, опьяненная практически опустошенной бутылкой, что второй час на столе находилась, волосы назад откидывает да говорит приглушенно, рукой о спинку стула опираясь. – Ангелин, это не обсуждается даже. Я бы просто не смогла не зайти. Ты же видела, как я за тебя боролась. За твой выход в финал, точнее. – осекается Сотникова в попытках не сболтнуть лишнего. – Верочка, что у трезвого в голове, то у пьяного на языке, милая моя. Не тушуйтесь, мыслей и желаний своих не нужно бояться, я же чувствую напряжение ваше, даже силу не призывая. – Ангелина по-доброму ухмыляется, уголок губ натягивая, да ногу на ногу плавно закидывает, наблюдая за тем, как взгляд Сотниковой ту же траекторию очерчивает. Верочка, право, плывет от взглядов и движений, случайных касаний, что в разы участились за последний час. Она плывет возле Ангелины Юрьевны Изосимовой. Если быть откровенной – она Ангелину Юрьевну до дрожи в коленях хочет. Обнимать до хруста реберного, быть грубо прижатой к косяку дверному, что угодно – хочет. С ней – в принципе, что угодно. Сотникова вздыхает тяжело, – ничего от колдовки не утаится. Не знает, что делать ей сейчас, от того и смотрит на Изосимову как завороженная, а после голову назад откидывает, в ладонях своих лицо пряча. Ангелина запах легкий чувствует, лавандовый, для нее – так пахнет победа, над собеседником возвышающаяся. Запах этот, кажется, от Верочки исходит да в ноги ей падает, точно сама Сотникова так сделать готова. От того Изосимова к сидящей женщине подходит, руку на бедре той устраивая. В глаза заглянуть пытается – не прочитать, по-человечески ответы на вопросы найти. – Верочка, давайте будем честны друг перед другом. Вы же меня не просто так позвали «праздновать»? – Ангелина взгляд ее, скользящий по ногам собственным, перехватывает. – У меня правило есть: работать только на работе, только для работы. Не хочу смотреть вас, бестолку. Давайте по-людски. – А ты посмотри, Ангелин, обещала же. Изосимова отходит чуть от Верочки, подрагивающим голосом начитывая что-то, что Сотникова сейчас разобрать совсем не в силах, а после слегка пугающе, но так же завораживающе смеется, словно они вновь на съемках очутились. К ведущей лицом приближается медленно, руку на плечо кладет, в глаза всматриваясь. – В глаза мне смотри. В этот. – пальцем на правый глаз указывая, словно приказывает Изосимова, чьи радужки сейчас, кажется, чернее ночи стали. – Лапку дай, дай лапку, говорю, не бойся. – Сотникова молчаливо руку подает, прислушиваясь. И словно в омут, сродни ее же болоту, колдовка окунается. Водоворот событий в Верочкиной голове вихрем перед глазами проносится. Видит Изосимова, как отец в детстве на качелях качал, как первые сбитые коленки мать залечивала, как первый раз по дурости – молодости замуж выскочила, сына родила, а дальше чередой любовные неудачи проносились. И себя Ангелина в этих глазах ловит, будто Верочкиным взглядом на себя смотрит. Видит, как Сотникова все движения ее впитывает, по губам все комплименты неозвученные читает. Изосимова глаза прикрывает, ресницами подрагивая, а после вновь в медовые напротив впивается – никакого смысла от воспоминаний нет, в мысли ее попасть хочет, страхи да желания увидеть. Принюхивается колдовка, совсем близко наклонившись, практически по щекам носом ведя. Чувствует Ангелина, как Верочка боится в одиночестве остаться, как вечерами, после съемок, нередко слезы свои в красном полусладком топит. Слышит, что Сотникова о ней думает, слышит, с каким посылом взгляды на нее устремляет. От запахов этих, пожалуй, голову кружит похлеще опьянения алкогольного. Понимает все Изосимова, не глупая совершенно. Удостоверилась колдовка во всем, что в мыслях собственных под знаком вопроса было. – Как же часто, Верочка, я в вашей голове мелькаю. – зажмурившись на секунду, Изосимова шаг назад делает, ладонью перед лицом своим невидимую пелену смахивая. – Я, знаете, после работы такая, словно соки из меня все выжали, после съемок по несколько дней восстанавливаюсь. Считайте, индивидуальный прием для вас провела, как и просили. Вы, Верочка, глаз не прячьте, нет ничего постыдного в увиденном, вы мне доверять должны, раз в свой дом пустили. – Изосимова обратно на свое место присаживается, взглядом обстановку очерчивая. – Ты же знаешь, я тебе доверяю безоговорочно, больше, чем себе наверное. Стыдно как, ужас. – Верочка смеется нервно, истерически почти, кудри свои на одно плечо перекидывая. – Вера, я вокруг да около ходить не люблю. Смотрите, я постараюсь общую картину разложить. Вы в гримерке практически мне в чувствах признавались, домой к себе отвезли, вином напоили, в мысли залезть позволили. Варианта у нас с вами, дорогая моя, на мой взгляд, два: либо сейчас мы с вами допиваем, я вас отправляю спать и уезжаю домой, либо этот вечер закончится куда более приятно, и вашим чертям второй вариант нравится больше. Поймите, Верочка, я не люблю недосказанностей, полутонов, полумер. И полуудовольствия тоже потчивать - не мое.