teacher's pet

Три коротких стука в дверь, на часах почти пять, в западном крыле корпуса — никого. Редкое цоканье шпилек по коридорам в отдалении, Чонсону, как единственному преподавателю в женском коллективе, не привыкать. — Войдите. Задержаться на кафедре до вечера после всего почти двух пар по расписанию — в, по сути, писаный выходной — сплошное безумие, как ни посмотри. Но домой не хочется от слова совсем: одиночество съедает давящим на грудь животным, что по чуть-чуть каждый день откусывает кусочки от остатков сознания. Лучше сидеть здесь, на кафедре английского языка, — не идеальная замена унылым пустым стенам дома, но хоть так. Иногда заходят преподаватели, иногда студенты. — Мистер Пак? Иногда захаживает студент, которого подсознательно ожидаешь увидеть больше остальных. — Чонвон? Проходи. Чонсон всегда отлично скрывал расположение к Чонвону; хотелось бы в это верить. Никто, надеялся он, не видел задержанных на Яне взглядов, закушенных губ, прикосновений дольше положенного. Чонвон младше лет на семь — Чонсон это преступлением не считает, но все равно упорно делает вид, что на парнишу ему все равно. Что всё равно на аккуратные всегда почему-то алые губы, все равно на аристократичный изгиб носа и все равно на от природы подведенные глаза, что хлопают кукольными ресницами и смотрят в ответ так же интенсивно, игнорируя рамки «можно» и «нельзя». Чонвон, понял Чонсон, давно обо всем догадался и как умный мальчик, коим является, никогда не действовал опрометчиво. — Добрый день, — он звучит даже как-то чересчур аккуратно, проходит ближе к рабочему столу Чонсона и встает напротив. Чонсон не оглядывает его с ног до головы, как хотелось бы. Не изучает жадно каждый сантиметр, прогуливаясь глазами так, как преподавателю нельзя, нет, — лишь окидывает взглядом блузу, что с широких плеч струится к самой охуенной талии, которую когда либо удавалось видеть — трогать нет, но очень хотелось бы, — и кивает головой. — Вечер. Вы что-то хотели? — взгляд обратно на бумажки, Чонсон. Прямо сейчас. Но так тяжело отвести, правда. Чонвон мнет пальцы одной руки в другой и слегка приподнимается на носочках, когда снова говорит. — Добрый вечер, да, — послушно исправляется. — Я хотел бы… хотел бы узнать по поводу автомата по вашему предмету… Куколка. Самая нежная куколка. — У меня нет автоматов, Чонвон, — тяжелый вздох и удивленный тон. — Вы и так делаете все, что я требую от своих студентов, — Чонсон откладывает ручку и чуть откатывается на стуле, переводя все свое внимание на собеседника, который вдруг заметно мрачнеет. — Не переживайте, на экзамене у вас обязательно будет «отлично». Я в этом даже не сомневаюсь. — А разве есть гарантия? — Гарантий нет никогда, но в вас я уверен. Ян переминается с ноги на ногу и подходит вплотную к столу, поднимая полный надежды взгляд на Чонсона. — А если я в себе не уверен? — Просто готовьтесь к экзамену, и у вас все получится. — А если я случайно что-то перепутаю или… или забуду, потому что буду сильно волноваться? — за ноутбуком не видно, но, кажется, Чонвон мнет рукава блузы и очень волнуется. Понять переживания студента-отличника можно, но не принять, в случае Чонсона. Потому что парень старательный на все сто, умный и, по секрету говоря, очень, очень очаровательный. Если что-то пойдет не так, Чонсон готов простить и дать второй шанс. Натянуть оценку. Закрыть глаза на недочеты. Но почему-то маячит твердая уверенность: у него все получится. — У меня нет автоматов, Чонвон, простите. Я еще никогда и никому не ставил оценку без экзамена. И в этот раз исключений не будет, как бы хорошо вы ни работали. Попрошу понять это, — Чонсон терпеливо объясняет во второй раз и очень надеется, что не ранит студента строгими словами, не терпящими возражений. Чонвон смотрит на Чонсона в ответ слишком долго для давящей тишины кабинета. Тиканье часов с противоположного конца кафедры — слишком громкий отбивной молоток, и, решив для себя что-то, Чонвон понятливо кивает и опускает взгляд в пол. С его уст доносится вымученный вздох и Чонсон невольно взглядом цепляется именно за них; очень сильно хотел бы ощутить на своей коже — провести пальцами по влажным губам, которые студент беспрерывно кусал и, оказывается, постоянно мазал клубничным бальзамом. Хотел бы все эти маленькие выдохи из его рта собирать своим, услышать, возможно, иные, неподобающие звуки, и знать, что именно он их причина. Но всё, что можно, — «Ещё вопросы?» и провожать очертания изящной спины на пути к выходу. Чонвон разминает плечи и даже не разворачивается. Неужели обиделся? Чонсон не тиран-преподаватель, но дисциплину среди своих студентов держит уверенно. Никаких поблажек и невыполненных заданий — ничего не остается безнаказанным, ровно как и старания не остаются без вознаграждений. Чонвон шагает сначала аккуратно (ждет, пока Чонсон передумает?), а потом в его смышленой голове будто что-то щелкает — выпрямляется и идет к выходу уверенно. Чонсон рад, что Чонвон мальчик смышленый и поймет сам, что нужно делать и как готовиться к предстоящей сессии, без обид и лишних перегрузок. Каким бы предрасположенным преподаватель к студенту ни был, об этом никто и никогда не узнает. Ян хватается за ручку двери и останавливается. Второй рукой вкрадчиво, будто на пробу щелкает замок, вдруг закрывая его, и стоит, молча смотря вперед. — Зачем вы закрыли дверь? Студент поворачивается и в волнении, кажется, закусывает губу. Идет в сторону рабочего места Чонсона, сжимает-разжимает нежные кулачки; щеки наливаются приятным розовым оттенком, не успевает он подойти, а глаза вдруг кажутся темнее. Он ошалело смотрит на Чонсона, подойдя на то же место, где стоял ранее, и молчит. — Что случилось, Чонвон? Открывает аккуратный рот с рядами маленьких зубов, но не произносит ни слова. Почему он так сильно волнуется? Чонсон же не собирался ему двойку ставить, в конце-то концов. И зачем закрывать дверь? — Ты… плакать собрался? — Чонсон с перепугу переходит на «ты», откладывая формальности. — Погоди пожалуйста, успокойся, ладно? Все ведь хорошо… Он намеревается встать и привести студента в чувство, но Чонвон действует раньше: огибает стол и останавливает преподавателя, руками на чужих плечах заставляя сесть обратно — офисный стул поскрипывает от манипуляций. Ян Чонвон внимательно смотрит сверху вниз, сжимает губы и вдруг садится на колени перед преподавателем. — Чонвон?! — Чонсон на автомате тянется рукой к плечу студента в попытке поднять с колен, но. Чужая рука на бедре его останавливает. Останавливает его, его слова, любой мыслительный процесс в его голове и дыхание тоже останавливает. Но не останавливает свои внезапные касания. Чонвон сидит перед ним на коленях и, ведя нежные пальцы вверх по бедру, кладет голову на его ноги. — Мистер Пак, я могу сделать для вас… что-нибудь? В глотке пересыхает в момент. Какого черта? То, каким тоном он это говорит, как двигает губами в ритм руке и взмахам ресниц, заглядывает исподлобья внезапно умоляюще и… нет. Это все неправильно. — Чонвон. Встань с колен сейчас же. — Но ведь вы не против? — Встань с пола и приведи себя в порядок. Я не беру взяток. — Вы же понимаете, что речь не о деньгах, да? — Чонвон склоняет голову на бок, и его, наверное, мягкая на ощупь щека слишком мило прижата собственным коленом. Он очаровательный даже сейчас, когда вызывает неподдельный страх и тревогу своим неоднозначным поведением. Разлепляет губы и выдыхает ровно так, как в мечтах Чонсона, куда-то в его серую штанину. Рука продолжает исследовать бедра и переходит на внутреннюю сторону. Чонсону не по себе; хватается за ручки стула и выпрямляется, не рискуя Чонвона коснуться — ни чтобы оттолкнуть, ни чтобы погладить. — Вы все хорошо понимаете, мистер Пак… Возьмете меня? — слова вылетают изо рта легко, невинно; он заглядывает в глаза снизу вверх и дует губы на манер. Чонсон давится вдохом. — О чем ты… — Не нужно. Я знаю, вы этого хотите. Я был готов зарабатывать оценки именно так, лишь бы вы дальше смотрели на меня, как смотрите порой, — он поглаживает чонсоново бедро сквозь серые полосатые штаны и смотрит уязвленно — большие потемневшие глаза наливаются блеском, адреналин помогает разгонять кровь по организму слишком интенсивно, и Чонвон кажется сейчас абсолютно ненастоящим. Перевозбужденный, словно кукла в новеньком одеянии. Красивая и только для Чонсона. — Ну же, взгляните на меня? Разве сейчас здесь есть кто-то, от кого нужно это прятать? Чонсон напрягается и оглядывает кабинет. И правда — никого. Все равно. Непозволительно. — Ну так? Вы трахнете меня? Прямо здесь, на столе? Пока я буду умолять поставить мне хорошую оценку? Похвалить меня? Пока буду сбивать руками все со стола в попытке удержаться или пока буду заливать слезами важные бумажки от того, как хорошо вы мне сделаете? Чонсон закрывает глаза и глубоко вдыхает. Задерживает выдох и молчит, вспоминая, как же там работает дыхательная гимнастика и помогает ли она при нежелательном возбуждении. Кровь приливает к голове, к паху, становится страшно за этот хлипкий стул, потому что никто в кабинете еще не сжимал его ручки с такой силой. — Чонвон, пожалуйста… — Пока вы будете насаживать меня на свой член, натягивая за эту самую талию, ту, о которой мечтали по ночам, сжимая в руке себя, — он чуть приподнимается и виляет бедрами, акцентируя внимание на изгибах. — Пока я буду просить вас кончить в меня, только в меня, пока буду принимать все смиренно и до последней капли, потому что на эти жалкие несколько минут я буду только ваш, пока буду стонать ваше имя… Я могу называть вас Чонсон? — Я мистер Пак, — Чонсон невольно доказывает, что слушает и даже вникает в этот грязный бред. — Хорошо, мистер Пак. Значит, вам нравится когда я обращаюсь на «вы»? А я могу… взять вас в рот? Молчание. Чонсон открывает глаза и мгновенно жалеет: Чонвон, случайно растрепав волосы, теперь выглядит оттраханным без чьей-либо помощи — в глазах дикая искорка, губы алые и припухшие — кусал; и волосы не в том виде, в котором были, когда только вошел. Младший выразительно смотрит между ног Чонсона и — боже, блять. Как ни пытайся сохранять внешнее спокойствие, физиология выдает все с потрохами. Член натягивает ткань штанов, тесно до невозможности, но Чонвон вдруг облизывается и приоткрывает рот, демонстрируя язык, водит им из стороны в сторону. — Можно, мистер Пак? Чонсон гулко сглатывает. Это просто ебаный пиздец. Ему нехорошо. Чонвон, не дожидаясь вербального согласия, ставит обе ладошки на широкие бедра старшего и приподнимается на руках. Чонсону до головокружения не хватает дыхания, когда, выдержав пару секунд зрительного контакта на равных, Чонвон склоняется вниз, к члену старшего. Открывает рот и развязно проходится языком прямо по ткани штанов. Член под ней позорно дергается от одного единственного касания, старший задушенно выдыхает, а Чонвон улыбается. — Хочу почувствовать вас в себе. Такой напряженный, такой большой… и это все лишь из-за моих слов? А что будет, если вы окажетесь у меня во рту? В голове здравый смысл сражается насмерть с чем-то маячащим бельмом в глазу — чистым возбуждением, сильным его концентратом, что клубит голову ядовитыми парами. Чонвон на пробу проводит языком еще пару раз и вдруг трется о член щекой, вызывая табун мурашек. — Что ты делаешь?.. Еще секунда, и Пак начнет стонать в голос, наплевав на любые моральные рамки. — Глупенький, во время прелюдий таких вопросов не задают, — Чонвон котенком жмется ближе, и Чонсон сдерживается из последних сил, чтобы рукой не прижать его голову ближе к паху, гонясь за заветным трением. Кладет ладонь на макушку и аккуратно массирует, не зная, что делать дальше. — Гораздо приятнее ведь, когда не знаешь, чего ожидать, да? Чонвон ведет себя невероятно развязно для того, кто пару минут назад выпрашивал автомат по предмету и мял вспотевшие ладошки. Возбуждение и адреналин? Желание получить хорошую оценку? Он делает это против своего желания? — Чонвон… Чонвон? Малыш, погоди, — Чонсон виновато, но упорно останавливает действия Яна, на что ловит растерянный взгляд. — Вам действительно не нравится?.. — в глазах вдруг мелькает непонимание, капля страха, которую следом сменяет что-то покрупнее — на лице показывается тень обиды — совсем слегка, на мгновение, но достаточно, чтобы заметить. Щечки краснеют еще пуще прежнего, и Чонвон выглядит, словно его осадили за проступок. — Погоди, не волнуйся… Речь сейчас не о том, что мне нравится или не нравится, — Чонсон, держа Чонвона за подбородок, в успокаивающем жесте гладит его щеку. Младший спокойнее ластится в касание и продолжает послушно сидеть между его ног, глядя снизу вверх. В глазах вместо зрачков — черные сверкающие бусины, и он внимает каждому чонсонову слову, будто слышит единственную в мире истину. — Пожалуйста, остановись прямо сейчас, если ты делаешь это ради оценки. Я и так собирался поставить тебе высший балл, Чонвон, — теперь очередь Чонсона чувствовать укол боли. — Да, я хотел этого, но если ты делаешь все не по своей воле, а из чувства долга и желания закрыть мой предмет… уходи, хорошо? Обещаю, на оценку это не повлияет. Чонвон не перестает смотреть в глаза, но вдруг серьезнеет, будто трезвеет и: — Правда? Что ж, а это и правда больно. Чонсон, конечно, и не надеялся на сказку о любви между преподавателем и студентом, но не хотел оправдывать все прежние чонвоновы взгляды, жесты и вздохи простым желанием выслужиться. Смешно. — Да, ты можешь идти. — …Вы правда думаете, что я это из-за оценки? — Что? Чонвон пытливо заглядывает в глаза, и, отвлекая внимание, рукой тянется к ремню старшего. Чонсон все чувствует и замечает, но предпочитает сейчас сделать вид, что нет. То, как не глядя младший расправляется с пряжкой и засовывает два пальца под пояс брюк, дразнясь. — Я думал, вы поняли давно… нет? — Что я должен был понять, Чонвон? Вдыхать получается через раз. — Я вот для себя давно понял, — отмечает Чонвон и уводит взгляд в сторону, будто это самое очевидное, что можно сказать. Он медленно тянет молнию вниз и расстегивает пуговицу; и когда аккуратная и тонкая рука касается члена сквозь лишь ткань боксеров, Чонсон, наконец, стонет в голос, откидывая голову на изголовье офисного кресла. — Чонвон? Ты слышал, что я сказал? Останавливать Яна больше нет смысла — ничего уже не понять. Мотивы? Желания? Чонсон лишь наблюдает, как младший, закусывая губу, одними глазами спрашивает разрешения и тянет резинку белья вниз. Все в этой картине выглядит так, будто во влажном сне Чонсона: его возбужденный, налитый и стоящий член и красивое личико Чонвона рядом, всего в нескольких сантиметрах. Он смотрит снова ошалело, с нескрываемым желанием, и вдыхает от неожиданности больше положенного. Закусывает губу. Блять. — Вы такой… большой… Сомневаюсь, что смогу сразу… Но я хочу, — Чонвон произносит с толикой отчаяния в голосе и берет напряженный член в ладонь. Чонсон дергается на стуле. — Хочу, потому что давно думал об этом. Думал о вас, — Чонвон проводит рукой сверху вниз, наблюдая за своими же действиями. — Думал о том, как хочу ваши сильные руки в себе, пальцы… там. Чтобы вы растянули меня под себя. Ваш язык на себе, в себе. Вы позволите мне? — аккуратной ручкой ведет вверх и второй обхватывает у основания, поднимая глаза. Хочется толкнуться прямо так, почти насухую, но Чонсон продолжает слушать признание, что звучит грязно и развратно, топит мозг и клубит сознание. — Не ради оценки… вы серьезно думали, что я бы так выпрашивал автомат? — Так это… был предлог? Чонсон не знает, доверять ли своим ушам, но ощущениям можно точно, потому что Чонвон еще раз подготовительно проходится ладошкой вверх-вниз и большим пальчиком тянется к скопившейся смазке на головке. Хочется завыть в голос или просто расплакаться на месте, потому что внезапно и таких простых манипуляций чересчур. — Не мог же я просто так прийти и… Чонвон не продолжает, лишь размазывает каплю по основанию и двигает рукой. Недостаточно — видимо, об этом думает и он, потому что чуть наклоняется и плюет прямо сверху вниз в самой, на чонсонов взгляд, развратной манере, глаза — в глаза. — Стой, — Чонсон останавливает и тянется рукой к подбородку, на котором осталась маленькая ниточка слюны, и… — Не рукой. Блять. Он легко притягивает Чонвона к себе за подбородок, и тот слушается, покорно подтягиваясь к лицу старшего, чтобы дать ему доступ к своему. Чонсон проходится языком от подбородка к губе по диагонали, прослеживая ниточку слюны, и младший стонет. Стонет лишь только от этого. Член, оставшийся без внимания, трется о нежную ткань чонвоновой блузы, и это все вместе — просто пиздец, Чонсон готов поклясться. Чонвон целует первым, Чонсон первым сплетает языки. Внезапно поцелуй превращается в обмен посланиями — какими, разберут позже. Пока единственное, что волнует — то, как Чонвон поднимается на коленях, желая быть ближе, и нарочно задевает стоящий член собственной грудью, пачкая воздушную ткань блузы влажными каплями. Чонсон морщится от посторонних ощущений и тянет Чонвона за волосы. Еще не хватало застонать прямо в поцелуй от легкого трения, словно мальчишка-девственник. — Видите это, мистер Пак? — произносит Чонвон, отстраняясь первым, и показывает на пару влажных капель на собственной груди. — Хочу, чтобы вы испачкали ее своей спермой. После этих слов, заставляющих голову кружиться пуще прежнего, Чонвон опускается вниз и без предупреждения наконец берет Чонсона в рот — неглубоко, ровно настолько, сколько ожидаешь от неопытного студента-третьекурсника. Перед глазами плывет, и блять — насколько же развязно солнышко выглядит, когда украдкой пытается наблюдать за реакцией старшего. Хлопает ресницами стеклянных бусин и тут же выписывает какие-то невообразимые пируэты языком, беря чуть глубже. На этом, оказывается, пункт с неопытностью отпадает — Чонсона иррационально, но факт, укалывает необъснимое чувство ревности. Откуда ему взяться? Хотелось бы спросить, но не в праве. Пока нет. Чонсон не знает, куда себя деть. В тесноте его рта тепло, мокро и хорошо. Чонвон отстраняется и насаживается снова, внезапно демонстрируя отточенные навыки. Не разрывает зрительный контакт. — Ну же, мистер Пак? — Ч-что? Чонвон выпускает теперь блестящий и влажный член изо рта с намеренным характерным звуком, вытирает очередную ниточку слюны с подбородка и выпрямляется. — Возьмите меня пока можете. Используйте мой рот. Обещаю не давиться. Чонвон давится. Давится после того, как кладет руку преподавателя на собственный затылок и просит не жалеть, смотрит умоляюще и вытирает уголки рта после чонсоновой смазки вперемешку со слюной. Давится, когда Чонсон, внезапно осознавший границы дозволенного, что расширялись не по минутам, насаживает его рот на свой член так глубоко, как может, и вдруг двигает бедрами в ритм, больше не заботясь о скрипящем под ними стуле — ровно как не заботится о том, поспевает ли Чонвон. Его нежные розовые губы растягиваются вокруг внушительного диаметра, и, глядя на натянутые уголки, Чонсон заключает, что следует прикупить ему бальзам посолиднее. Не хотелось делать малышу больно, но какой же вид открывается сейчас, когда он послушно вбирает в себя гораздо больше половины и расслабляет горло, пытаясь не поддаться рефлексам. Безуспешно. Младший вжимается короткими ногтями в ткань брюк, в которых до сих пор сидит Чонсон, и издает невероятно грязные звуки собственной глоткой. Чонсона всегда интересовало, каков был бы секс в одежде, но чтобы сделать это так, сидя на рабочем месте, не снимая брюк, в которых каждый день ходишь на работу?.. Кружится голова, пока младший, задыхаясь, вырывается лишь инстинктивно — не отстраняется. Вместо этого тянет руку вниз и стонет. Стонет с его членом в глотке. — Боже мой, Чонвон, какой же ты… Чонвон в ответ внезапно зажмуривается и сводит вместе колени, зажимая руку на своем собственном члене. — Скажите еще, — он отстраняется, отталкиваясь руками, и смотрит на Чонсона диковато. Не поясняет что, не дает более точных указаний, просто хлопает глазами и дышит тяжело через рот, облизывая губы. По подбородку течет слюна, уголки рта красные и выглядят болезненно, а сам Чонвон никак не может отдышаться, но все равно просит о большем. Чонсон, смотря на то, как он пытается в ритм двигать теперь обеими руками — у себя между ног и на члене старшего, вспоминает брошенную в начале фразу. «Вы трахнете меня? Прямо здесь, на столе? Пока я буду умолять поставить мне хорошую оценку? Похвалить меня?…» Умолять, честно, ни о чем из этих вещей не пришлось — Чонсон готов сделать для него что угодно. — Мой хороший мальчик, боже, ты что, трогаешь себя сам?.. — Чонсон произносит чуть громче шепота и кладет свою руку поверх руки младшего на своем члене, помогая двигаться. — Моя умница. Чонвон закрывает глаза и дышит загнанно, наслаждаясь словами, что так естественно льются из уст преподавателя. Чонсон хотел бы так хвалить его всегда, и чтобы всегда было слишком; просто хорошими баллами и сухим «молодец, хорошая работа» такого студента награждать непозволительно. Чонвона надо осыпать комплиментами и отмечать все его старания, любые. Чтобы густо краснел от приятных слов, которые заслужил, и в растерянности уводил глаза. Чтобы слышал, какой хороший мальчик и как сильно он всегда старается. — Моя куколка… Чонвон теряется в этом напрочь, зажмуривается и активнее работает рукой. — Мистер Пак, я не могу… я сейчас… кончу, — малыш выглядит, будто ему больно: сведенные домиком брови, опухшие губы и пелена слез на глазах. Чонсон внимательно наблюдает за ним. Довести Чонвона до того, чтобы сидя в чужих ногах кончить в штаны, не делая для этого ничего? Господи. — Я больше не могу терпеть… — Ты хочешь раньше меня или..? — Хочу с вами. Чонсон дуреет: выравнивается на стуле и чувствует, что близится к разрядке лишь от того, как под ним выглядит Чонвон. Контролируемый и ласковый, горячий, и плавящийся под касаниями. Старший помогает его руке на своем члене двигаться все быстрее, гонясь за разрядкой, а правой подтягивает к себе за подбородок и целует. Аккуратно, боясь слишком сильно надавить, но глубоко и чересчур чувственно. Гладит по теплой шее и, кажется, позволяет пролиться капельке своих настоящих чувств в движения языка на языке. Если бы не контекст момента, стало бы стыдно от того, насколько уязвим этот поцелуй на самом деле. Каким чувствам позволяет вылиться, когда произносит нежное: — Ты моя самая большая умничка, Чонвон. Чонсон отстраняется от блаженного лица Чонвона, и движения рук становятся резче одновременно с тем, как младший бездумно открывает рот и закрывает глаза, пушистыми ресницами щекоча высокие скулы. На языке и губах блестит мутная слюна, и Чонсона ведет от одного осознания, что это его рук дело. Даже так — в измученном перед оргазмом состоянии, раскрасневшийся и со спутанными лично Чонсоном волосами, искусанными губами — Чонвон самый красивый на земле; самый нежный в своей строгости и самый развязный в своей покорности. Смиренно ждет, пока старший кончит первым, и произносит уверенное: — Сделайте это мне на лицо. И высовывает язык. Чонсон перестает дышать и со сдавленным выдохом, переходящим в протяжный стон, кончает. Чонвон жмурится, когда белесые капли раскрашивают его мягкие линии: полоса на алой щеке, полоса на фигурном носу. Блять, какой же он красивый. С головы до пят невинный, когда пытается поймать все языком и одновременно с этим дрочит себе. От осознания его безусловного доверия и собственного переизбытка чувств Чонсон жмурится, а в сердце в мгновение разбухает что-то, что грудную клетку растягивает до спазма. Чонсон, роняя челюсть от развратного вида перед собой, продолжает густо кончать прямо младшему на лицо. Сперма попадает на ткань блузы, оставляя желанные разводы прямо на груди, и Чонвон, увидев это, дергается крупно несколько раз и всем телом напрягается, пряча лицо в бедра старшему. Малыш кончает со всхлипом, взвывает, зарываясь носиком в коленки Чонсону. Вдруг раскаленным металлом нежность разливается по венам, остро хочется приласкать его и поцеловать, быть рядом, несмотря на обстановку вокруг и их положение. Чонсон склоняется над обвисшим на нем Чонвоном, который только что бесстыдно кончил, не снимая штанов, и проводит носом по его шее, выцеловывая неровную дорожку под линией роста волос. — Мое солнышко… Чонвон в странном подобии объятий из кокона рук старшего равно вздыхает и отказывается подниматься. — Я правда очень этого хотел. И пришел сюда, чтобы… чтобы вам сказать, что вы мне нравитесь, но испугался и начал сочинять на ходу. Я не хотел автомат, это все не ради него, пожалуйста, не подумайте… Я не такой, — он звучит как-то обреченно, поднимает обе руки и складывает их на ногах Чонсона, что все еще даже не оделся. Момент мог бы быть до жгучего стыда неловким, неправильным и смешным, но Чонсону не до шуток, когда крошечный и уязвимый, Чонвон прячется в его объятиях и дарит такую простую, но желанную истину. Когда оба, только что спущенные с небывалой высоты, с кружащейся головой и бешеным сердцем единственные друг у друга, открытые и открывающиеся. — Вы мне правда очень нравитесь. Очень-очень. Чонвон обреченно вздыхает, и Чонсон чувствует влагу везде: на его блузке, лице, на своем паху и бедрах, на руках, на вспотевшем Яне. Плачь не плачь, а хуже уже не станет. — Я знаю, Чонвон. Давай приведем тебя в порядок, малыш?