Где я нашёл тебя

С губ Йена слетает шипение, как только он ощущает предплечьем обжигающий край сковородки, стоящей на плите прямо перед ним. Это первый раз, как он готовит что-то серьёзное после случившегося: конечно, не беря в счёт лепку сэндвичей с арахисовой пастой и джемом и смешивание разных ингредиентов для салата, хотя обычно его семья поручала ему просто накрыть на стол либо достать с холодильника литровую бутылку газировки. Как будто все они хором позабыли о том, что Йен в свои когда-то пятнадцать на постоянной основе готовил обеды. Держа обожжённое место под прохладной струёй воды, Йен думает, есть ли вообще смысл поручать ему готовку. Он ведь никогда не был великим поваром. Курица, приготовленная его руками, всегда выходит немного резиновой, к тому же он зачастую пережаривает овощи. А ещё он всегда успевает покалечить себя в процессе готовки, будь то малюсенький порез или огромный болючий ожог. Но так или иначе Йену нравится готовить. Он любит кормить свою семью, любит сидеть с ними за одним столом, пока те едят, наблюдая, как они набивают животы приготовленной им едой. Ему никогда не удавалось сварганить им что-то выдающееся, но все его братья и сёстры давно уже привыкли к вкусу переваренных спагетти или обжаренного до чёрной корки сыра. В случае с Йеном и готовкой идеально подходит фраза «не так дорог подарок, как дорого внимание». Зато у него прекрасно получаются завтраки. Пребывая в маниакальном состоянии, Йен провёл дохуллион утр и поздних ночей, доводя до совершенства свои яичницы с поджаренным беконом. Как итог, сейчас перед ним на сковородке вздымается и пузырится жидкое тесто, становясь мягкими и золотистыми панкейками. Сейчас жуткая рань. Йен медленно и блаженно передвигается по периметру всей кухни, разбивая в миску яйца, заливая их молоком и нарезая туда бананы. С каждым движением лопатки его сонное состояние улетучивается. Несмотря на то, что вставать рано для него не в новинку, ему до сих пор непривычно просыпаться, чтобы принять очередную порцию таблеток. Чувство долга приправляет его утренний подъем ноткой раздражения. Он решил устранить это отвратительное ощущение, делая что-то полезное, что-то, что наполнит смыслом каждое его утро. И Йен не придумал ничего более плодотворного, чем приготовление завтрака для своего мужа. Дом до сих пор наполнен тишиной, но он знает, что Микки в любую секунду проснётся и начнёт шуметь. Последние пару ночей они вновь спали вместе, поскольку сейчас Йен намного спокойнее ощущает себя, зная их прошлое. Отныне ему не нравится находиться вдали от Микки. К тому же Йен знает, что теперь парень спит намного крепче в отличии от всей прошлой недели. Этим утром после того, как он заставил себя вылезти из кровати, Микки фыркнул и перевернулся на бок, закидывая руку на то пространство, которое обычно занято Йеном. Тот, в свою очередь, устроился в дверном проходе, в немом восторге наблюдая за тем, как Микки, нахмурившись, но всё ещё не распахивая глаз, продолжал шарить рукой по мгновенно остывшей простыне в поисках Йена. Не найдя потеряшку, Микки снова фыркнул и бросил свои тщетные попытки. Взглядом Йен изучал лицо парня, то, как оно расслабилось, вернувшись ко сну, его грудь, мирно поднимающуюся и опускающуюся по мере того, как он глубоко и размеренно дышал. Но спящему Микки никогда не нужно было много времени, чтобы понять, что Йена нет рядом. Он искренне не понимает, как парень выдержал столько ночей в полном одиночестве, проводя их на диване в гостиной. Наверное, только потому, что сейчас у него есть возможность, Микки так нуждается в том, чтобы чувствовать Йена физически — или хотя бы держать его на расстоянии, до которого он дотянется рукой, — практически всё время, даже во сне. Глядя на сковородку, Йен расплывается в улыбке, размышляя о блуждающих руках Микки. Его до сих пор удивляет тот факт, что именно он является тем, что они так усердно ищут. Выключив конфорку, Йен ставит на стол тарелку со стопкой банановых панкейков, жареный бекон и две кружки, в которые налит горячий свежесваренный кофе. Излюбленный Микки завтрак. Он добавляет в его кофе несколько кубиков сахара и сливки, как любит парень, хотя самого Йена мутит от одного вида его напитка. Он продолжает накрывать на стол, внезапно задумавшись о том, найдётся ли у них немного сиропа, чтобы Микки полил им свою порцию панкейков. Потому что Йен знает, что Микки обожает топить панкейки в подобной сахарной дряни. Знает, что парня тянет на сладкое, как колибри. Йен получает истинное наслаждение от того, что знает всякие мелочи о Микки. Йену нравится знать, что Микки не умеет плавать. Что он теребит нижнюю губу, когда взволновал или расстроен. Что его любимым занятием является рисование, а уши всегда слегка холодные. Ему нравится знать, что Микки не может чувствовать себя комфортно в кофтах с узкими или сковывающими движения рукавами, что парень, на самом деле, предпочитает носить верх совсем без рукавов. Что в глубине души Микки всегда нужно ощущать себя готовым врезать кому-то. Чтобы всегда суметь защитить себя. Особенно Йену нравится знать, что Микки Милкович — тот самый Микки Милкович, однажды чуть не надравший ему зад, защищая честь своей сестры, — скоро спустится вниз, выйдя из комнаты, которую они делят вместе, потирая сонные глаза, и нежно улыбнётся, взглянув на завтрак, приготовленный специально для него. Он с благодарностью примет тёплую кружку, отданную в мозолистые, покрытые татуировками ладони. Затем он слегка наклонится и оставит на щеке Йена скромный, но уверенный поцелуй. После этого он сядет за стол и жадно начнёт поедать завтрак, будто не зная, будет ли у него возможность обеспечить себе следующий приём пищи. Сердце Йена болезненно сжимается при воспоминании о том, что когда-то сам он и вправду не знал, сможет ли прокормить себя. Микки, не изменяя себе, плетётся по ступеням вниз в одних боксёрах и майке, которая потревожила залежавшееся воспоминание в голове Йена. Что-то связанное с Дебби, её распахнутые от удивления глаза промелькнули у него в сознании. Затем последовал удар бейсбольной битой. Бешено колотящееся сердце, чувство отупляющего страха и крик Фионы. А после. На щёку легла рука Микки, поглаживающая его лицо, ничего, всё хорошо- Йен отвлекается от воспоминания, как только чувствует прикосновение Микки к своему лицу в реальном мире. Йен моргает, закрывая глаза на большее количество времени, чем обычно, и резко мотает головой из стороны в сторону, пока Микки в непонимании поднимает бровь, начиная тихо говорить. — У тебя тут всё в норме, Галлагер? — спрашивает он, нежно касаясь виска Йена пальцем. Тот, в свою очередь, опускает взгляд на Микки. Какое-то время изучает его лицо. И его охватывает искреннее изумление. Микки — тот самый Микки, который однажды, пребывая в состоянии страха, ярости и беспомощности, выбил ему зуб — вот, поглядите, он стоит прямо перед ним в его кухне. В их кухне. В месте, где родились некоторые из его братьев и сестёр и племянница. Причём стоит парень с самым открытым, честным и добрым выражением лица. Интересуется тем, как у него дела. Не просто из вежливости. Йен восторженно хмыкает. Пошире раскрывает глаза, а затем любяще закатывает их. — Я в полном порядке, Мик, — с улыбкой отвечает он. — Садись за стол и налетай на завтрак. Некоторое время они едят молча, вслушиваясь в звуки наверху, издаваемые постепенно просыпающимися членами семьи. Под столом Микки ловит ноги Йена, зажимая между своих и раскачивая их из стороны в сторону. Йен не уверен в том, что именно провоцирует появление следующего воспоминания. Оно выползает, незваное и непрошеное, из глубин его разума, до этого будучи затаённым в укромном местечке его мозга. В одно мгновение он думает о липком сиропе в уголке губ Микки, а в следующее на уме у него уже кровь. Кровь Микки. Он истекает кровью и тщетно пытается защитить себя от сильных ударов. Кулаки — пистолет? — врезаются в его лицо снова и снова в тошнотворном ритме. Микки перекатывается на полу в Алиби — нет, погодите, он лежит на диване в гостиной Милковичей. Йен бежит за подмогой или присоединяется к ожесточённой борьбе. Где-то за туманной завесой страха, витающего у него в разуме, сквозь осознание чего-то сурового и неизбежного он знает, что Микки избивают из-за него. Так получилось, что Йена застают врасплох два воспоминания одновременно. И из-за того факта, что в данный момент он видит сразу два дня, наполненных такими событиями, ему хочется блевать. Подробности заполоняют его разум, пока воспоминания занимают предназначенные им места в его голове с таким грохотом, что всё тело содрогается. Терри. Светлана. Признание Микки. Ты трус. Мигалки полицейской машины и окровавленный снег. Он знает, что тогда произошло. Микки рассказал ему. Но эти изображения, мелькающие у него в сознании. Цвета, дрожь по телу, ужас и смирение в глазах Микки — ничего в этой жизни не смогло бы подготовить его к такому. Йену пришлось столкнуться с множеством воспоминаний, связанных с ним самим — его собственными поступками, травмами, ошибками — в последние пару дней. Он думает, что, возможно, сегодня он повидал худшие из существующих у него в голове воспоминаний. Микки моментально поднимает глаза, когда вилка Йена с грохотом падает на стол. Он наблюдает за тем, как на лице Микки вновь отражается волнение, и он, блять, ненавидит себя за то, что является его причиной уже второй раз за день. Уже больше сотни раз за десятилетие, если быть честным. — Микки, — с болью и отчаянием выдыхает Йен. — Да ёб твою мать, — стонет Микки, хватаясь обеими руками за ладонь Йена, и сверлит его проницательным взглядом. — Что было на этот раз? Йен не может рассказать ему. Он не сможет даже выговорить. Даже осознание того, что он должен поделиться с ним, не помогает ему. Он получил полное понимание картины: распутал забытые воспоминания здравым взглядом на ситуацию и осознанным, повзрослевшим умом. Он должен рассказать Микки о том, что теперь он всё понял и что ему жаль за то, что не понял этого раньше. Он был глупым и больным ребёнком, но он знает, что это ничего не меняет — он сделает всё что угодно и пожертвует всем, чтобы убедиться в том, что Микки больше никогда не испытает подобной боли. И в скором времени он расскажет всё, что думает. Хотя Микки уже в курсе всего того, что он хочет ему сказать. А пока Йен просто поглаживает ладонь парня большим пальцем. Наблюдает за тем, как бледный и мягкий солнечный свет скачет по прядям его чёрных волос, заодно попадая на глаза и кожу. Йен слегка улыбается и произносит единственную вещь, то и дело крутящуюся у него на уме, единственную мысль, которая на данный момент целиком заполонила его разум. — Ты лучший человек, которого я когда-либо встречал, Мик. В ответ Микки склоняет голову набок, щуря глаза, и, волнуясь от подозрений, кусает губу. — Ёбаный ты идиот, — в итоге мямлит он, естественно, не желая просто так опускать произошедшую только что ситуацию, но, понимая, что Йен не хочет обсуждать это, сдаётся. Микки вдыхает воздух, немного задерживая его в лёгких, а затем с шумом выдыхает и пожимает плечами. Йен же поднимает со стола вилку, которую уронил ранее, и продолжает поглощать панкейки. Йен с любовью любуется им: от долгого сна у Микки взъерошены волосы, а одежда и вовсе вся помятая. Парень хлебает свой кофе и звонко причмокивает, жуя бекон. Йен не может в это поверить: когда-то он полюбил каждую частичку этого человека и каждый изгиб его лица и тела. Кажется, Микки начинает осознавать, что его нагло разглядывают, и закатывает глаза. Вонзив вилку в отрезанный кусок бананового панкейка, он, не поднимая взгляда, оставляет свой комментарий. — Жри уже свои ебучие панкейки, Галлагер. - Позднее к ним заскакивает Лип, однако Микки в это время давно находится на работе. Йен занят тем, что отмывает посуду от завтрака, вполуха слушая ситком, которым увлечён Лиам, расположившийся на диване в гостиной. Лип похлопывает его по плечу, проходя к холодильнику, откуда достаёт газировку. Усаживаясь за кухонный стол, он некоторое время наблюдает за тем, как Йен моет посуду. Затем, когда парень бросает на него раздражённый, говори-не-томи взгляд, он наконец решает начать разговор. — Ну так чё, ты уже вспомнил, как я надрал тебе задницу под надземкой? В ответ Йен фыркает. — Такого я что-то не припомню, — издевается он. — Зато я, кажется, помню то, как я хорошенько надрал твой самодовольный зад под надземкой. Лип удивлённо вскидывает бровь перед тем, как опустить взгляд на свои руки, которые в это время играли с этикеткой, оторванной от банки газировки. — Но, эм, воспоминания и прочая поебота? Хорошо с ними всё? Йен прекрасно понимает, что именно подразумевает брат под своими вопросами. Всегда понимал. Ты в порядке? Не выйдешь ли ты из-под контроля из-за сложившейся ситуации? Нужно ли мне быть готовым к такому исходу событий? Оттирая упрямое пятно сиропа на тарелке, он размышляет об этом. И вправду задумывается о своём состоянии, причём так, как не задумывался никогда прежде. Если и есть в мире что-то, что заставит его изменить свой привычный метод борьбы со стрессовыми ситуациями, — потребует отойти от комфортного для него раздельного мышления — то вот оно. — Всё нормально, — медленно отвечает он, сдаваясь перед неоттирающимся пятном и кладя тарелку обратно в раковину, чтобы замочить. — Во всяком случае, я думаю, что мы с Микки на правильном пути. Лип кивает, после чего наклоняет голову набок, видом показывая, что готов слушать продолжение того, что Йен ему не дорассказал. В ответ парень обречённо вздыхает и, пересекая кухню, присаживается на стул, стоящий напротив брата. — Просто- просто я чувствую, будто я живу, не зная себя и своё прошлое полностью, понимаешь? — Йен резко выдыхает и немного елозит на месте, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания. — Типа, я знаю, что мотал срок, да? Даже некоторые моменты оттуда помню. Но, хоть убей, не помню, за что меня посадили. — Йен, ты тогда пиздец какой обдолбаный был, возможно, ты так и не вспомнишь этого, — напоминает ему Лип. В ответ Йен отмахивается рукой. — Хорошо, может и так. Но как ты тогда объяснишь то, что я не помню, блять, собственной свадьбы или похороны Моники? Это охуеть какие важные события, Лип, и они до сих пор просто, не знаю, стёрты. Лип несколько секунд обдумывает сказанное Йеном, а затем немного подаётся вперед. — Ладно, пока что ты не помнишь этих моментов. Быть может, никогда и не вспомнишь. Но ты ведь знаешь, какие эмоции они у тебя вызывают, так? Я думаю, это что-то да значит. Требуется немного времени, чтобы информация уложилась у Йена в голове. Однако Лип однозначно прав. Йен не помнит ни похороны матери ни то, как он собирал её надгробие по частям. Но он помнит её. Он помнит, какого это — быть объятым её руками, быть любимым ею. Ощущать ту любовь, которую могла дать только Моника. Йен помнит, как скорбел по ней. До сих пор скорбит. Он также не помнит образа Микки в смокинге или то, как окунул его лицо в свадебный торт. Но он знает, каково это — быть женатым на нём. Йен прекрасно знает то ощущение тепла, которое приятно разливается по венам, когда Микки называет его мужем или любимым. Он бы наверняка мог прожить целую вечность, насыщаясь ощущением этого тепла. — Отцовство раскрыло тебе глаза на многие вещи, ты знал? — Я всегда был мудрым, мудло, — хмурится Лип. — Не-а, не путай мудрость с умом. Ты всегда был умным, это другое. Мудрым ты стал благодаря Фреду. И Тэмми. При упоминании членов его семьи на лице Липа медленно расползается улыбка. Глядя на него, Йен не может сдержать улыбки. Его брат — мужчина, отец. Может быть, он и не помнит того, как Лип достиг всего, что имеет сейчас, но он восхищён той версией брата, которая предстаёт перед ним в данный момент. — Да, думаю, благодаря им. - Вечером того же дня после того, как Галлагеры, поедая крылышки и запивая всё это дело пивом, обсудили минувшие события не без споров, конечно, и пожелали друг другу спокойной ночи, в голове Йена что-то щёлкает. Микки, сидя на кровати, зарисовывает сцену из их поездки в Мексику при тусклом освещении настольной лампы. Йен лежит на спине, боком прижимаясь к телу мужа. — Микки, — слегка пропевает он, поворачиваясь на бок и проводя пальцем по низу футболки парня. Микки лишь вопросительно хмыкает в ответ, всё своё внимание уделяя скетчбуку, лежащему на его коленке. Звук проходящегося по бумаге карандаша успокаивает; нервы Йена находятся слегка на пределе от того вопроса, который он собирается задать парню. — Микки, что насчёт моей работы? Движение карандаша на какое-то время приостанавливается, пока Микки не начинает нервно постукивать им по листку бумаги. Йен поднимает на него свой взгляд: Микки сверлит его глазами, зажав нижнюю губу между зубами. — А что насчёт неё? — спрашивает он. Затем, будто предугадав ход мыслей Йена, он торопливо добавляет: — Ты пока не готов вернуться к работе, мужик. — Это я знаю, — вздыхает тот. — Сомневаюсь, что я вообще могу сказать, есть ли у меня работа. Но что мне делать дальше? — На данный момент мы не нуждаемся в деньгах, Йен. Как бы шокирующе не звучало, но это правда. Конечно, на кухне до сих пор припрятана банка со сбережениями, но, наверное, только потому, что это успело войти в привычку и сохраняет душевное спокойствие всех Галлагеров. Отныне никому больше не приходится воровать деньги из церковных урн для пожертвований. — Здорово, но я сейчас не об этом, — стонет Йен, потирая глаза ладонями. У него до сих пор побаливает голова, но мысль, которую он хочет донести до Микки, продолжит грызть ему совесть и не успокоится, пока он её не выскажет. — Как скажешь, Галлагер, я весь внимание, — заявляет Микки, коснувшись карандашом кончика носа Йена. Он изо всех сил пытается обуздать свою мысль, правда, он старается. Однако она сплошным потоком выливается из его уст. — Мне нужно чем-то заниматься, Микки, — произносит он, спотыкаясь о свои размышления по мере того, как они, сменяя одно другое, вертятся в его голове бурным вихрем. — Я совершенно бесполезен. Я только и делаю, что сплю, ем и брожу без дела по всему дому. Подрачиваю время от времени. Но я ничем- я ничем не занимаюсь! Микки мягко накрывает его рот своей ладонью, на что Йен надувает губы. — Мужик, ты в процессе восстановления. Только ты можешь жаловаться на то, что приходится пару недель отдыхать после получения травмы головы. Представь себе, Галлагер, этой хуйне требуется немало времени, или ты совсем не вслушиваешься в то, что говорит врач на приёмах? Йен знает, что Микки прав, но его всё ещё раздражает тот факт, что ему ничего нельзя. Йен терпеть не может бездействие. У него всегда имеется какая-то цель, что-то, что заполняет его дни красками, а мозг мыслями — что-то, что заставляет его двигаться вперёд, держать себя в узде. Он слегка расслабляется. — Я просто устал всё терять, Микки, — бубнит он. — Эй, Йен, успокойся. Ты ничего не потерял, — уверяет его Микки, но, поймав на себе озадаченный взгляд парня, он всё же добавляет: — Ладно, разве что чуть-чуть. Но на этот раз всё вернётся. — Почему ты так в этом уверен? — Потому что ты это ебучий ты, Галлагер. Если ты захочешь найти цель в жизни, ты просто, блять, возьмёшь и создашь её. Может, у тебя получится вернуть себе именно эту работу. А может и нет. Но, во всяком случае, это не конец света, мужик. Не конец. Йен знает, что достиг многого, пока Микки здесь не было. Он помнит немногое с тех времён: то, как он всеми силами сражался за свою стабильность в жизни, пытаясь вернуть себя на правильный путь. Мирный путь. Но он знает, что сейчас, с поддержкой Микки, — зная, что Микки испытывает искреннюю гордость за него — каждая победа становится ещё слаще. Йен потерял многое за эти годы. Но это он не терял никогда. Микки, будучи даже далеко, всегда любил его. А сейчас Микки рядом, но всё так же продолжает любить его. Он наклоняется и нежно целует парня. Он прав. Это не конец света. - Немного позже Йен на цыпочках пробирается в ванную, стараясь не разбудить целый дом, полный спящих Галлагеров. Он умывает лицо водой, протирая его после полотенцем, когда воспоминание внезапно настигает его. Микки идёт к нему навстречу, — видимо, происходит всё в «Польской кукле» — под руку его ведёт Сэнди. В его глазах отражаются нетерпение и блядское обожание. Руки самого Йена трясутся, когда Микки проводит по ним большим пальцем, даря ощущение прикосновения своей мягкой татуированной кожи к его. Кольцо, в свою очередь, проскользнув на палец, подарило прохладное ощущение заземлённости. Он выдыхает своё имя, начиная произносить клятву. Я, Йен, беру тебя, Микки. Ни в какие слова он не вкладывал больше значения, чем в эти. Лёгкая улыбка, озарившая лицо Микки, когда он повторил слова священника. Они оба боялись лишний раз моргнуть, дабы не разрушить такой хрупкий момент. Переполняющее его чувство любви. Обещания даны и, конечно же, блять, будут сдержаны. Сейчас? Да, сейчас. Он, закрепляющий галстук-бабочку Микки, в детской спальне прямо перед церемонией. Он, крепко держащий парня, пока они вместе раскачиваются под спокойный ритм музыки, купаясь в фиолетовых лучах. Чувствуя себя полностью защищёнными. В болезни и в здравии, в болезни и в здравии, в болезни и в здра- Когда они обменивались клятвами, Йен, как и, наверное, Микки, думал о его биполярном расстройстве. Но никак не об этом. За время всей свадебной церемонии Микки ни разу не дрогнул, по крайней мере, не при Йене. И Йену вовсе не нужно было вспоминать саму свадьбу, чтобы почувствовать любовь Микки. Но воспоминание об их бракосочетании ещё сильнее заставило гореть жаркие, не угасшие чувства глубоко внутри него. На их пути было дохуя преград, через которые они успешно прошли. Каждая трещина, каждый момент, кажущийся неизбежным концом, каждый рывок, причиняющий боль, на пути к их счастью: всё, что заставляло их жизни кардинально меняться и превращаться в настоящий бедлам, в итоге свело их вместе. Внезапно этот инцидент кажется ему сущим пустяком. Пустяком. На фоне них и всего, через что им пришлось пройти. Конечности Йена не двигаются так быстро, как ему хотелось бы. Он летит по коридору, распахивая складную дверь, чуть ли не оторвав её с корнем. Он встаёт в дверном проходе, тяжело дыша, отчего Микки сразу же поднимает голову. — Ебать, чё на этот раз, мужик? Тебе нужно успокоиться, Галлагер, всё не так уж и плох- Йен в два шага преодолевает расстояние между ними и затыкает Микки страстным поцелуем. Он с ног до головы пылает любовью к этому мужчине, и единственное, на что он надеется, — это что тот почувствует силу его чувств. Микки удивлённо смеётся, не отрываясь от губ Йена, после чего, уловив пожар от настигших парня эмоций, прижимает его ближе к себе, хватая в охапку его шевелюру. — Чтобы ты знал, я, — упорно шепчет Йен, оставляя поцелуи на губах Микки, его лице, шее, волосах, — пиздец как влюблён в тебя. Опять, и полюблю тебя, блять, ещё столько раз, сколько потребуется. Ты же знаешь об этом? Микки всё ещё находится в его объятиях. Он отстраняется, чтобы взглянуть Йену в глаза, и обхватывает его лицо ладонями. Смотрит на него такими же серьёзными глазами, как в тот день, когда произнёс я, Михайло. — Да, Йен, я знаю.