Любовь – это обещание

«They lock their doors

Threw out the key

They hear my call, too scared to breathe

They're tearing back

The night begins

I lose control of myself again»

World's First Cinema – Supernatural

Девушка вернулась в свой домус только в сумерках. Сигберт ждал ее в атриуме и подскочил, стоило Каролине пересечь порог. Только в тот момент, столкнувшись с глубоко обеспокоенным взглядом серых глаз, она поняла, в каком состоянии оставила своего гостя. Будучи на взводе после убийства Бэзила и Исаака Дука, она не могла толком объяснить происходящее Сигберту, тогда же пришло приглашение от Комниных, и последующие сутки превратились для Каролины в суматошные, безумные и фрагментированные воспоминания. Однако теперь, когда буря немного улеглась, девушка осознала, что пора рассказать Сигберту обо всем, что происходит, прежде, чем Клаус увезет ее куда-то на несколько дней, а обеспокоенный мальчик вынет клинок из груди Элайджи. Это вызовет только больший хаос. Каролина приказала слугам подать ужин и, забежав в комнаты на втором этаже, спустилась в триклиний. Сигберт терпеливо ждал, пока слуги расставляли посуду, а девушка – фигуры на досках. Она не сдержала улыбки, когда Сигберт с возмущением отослал служанку, пытавшуюся разбавить его вино. Несчастная девушка выглядела смущенной и удивленной, не понимая, что сделала не так. Впрочем, Каролина тоже отказывалась разбавлять свое. Наконец, закончив работу, слуги с поклоном удалились, и собеседники смогли начать беседу. За спиной мальчика было видно большую часть перистиля. Журчал фонтан, вдалеке слышались шаги и разговоры слуг. Комната освещалась множеством масляных свечей, хотя солнце еще не село полностью, и для бессмертных было почти так же светло, как днем. – Значит, так сейчас выглядит ваша жизнь, – задумчиво пробормотал Сигберт, переводя взгляд с одной доски на другую. Справа от него стояла доска с хнефатафлом, которую девушка смогла найти похороненной где-то на дне семейных сундуков. Слева – шахматная доска. Остальную часть стола занимали яства, которые повара приготовили к ужину. В воздухе вился запах специй. Каролина потратила несколько часов на рассказ о своей жизни, начав издалека, еще с момента их первой встречи. Они говорили на французском, так что слугам оставалось только догадываться о содержании разговора, однако отсутствие понимания не мешало им осторожно заглядывать в триклиний и проходить мимо медленнее обычного, грея уши. Хотя Каролина решила посвятить Сигберта в происходящее, было крайне сложно емко объяснить все многочисленные переплетения событий, что происходили с ней в последние дни. Так на одной доске развернулось их с мужем противостояние, а на другой – внутренний конфликт в Константинополе. О противостоянии с Клаусом девушка почти ничего не рассказала. Сигберт знал, что она боролась за человечность мужа, и она лишь объяснила, что Элайджа и Ребекка вынуждены были подыграть, чтобы повысить ее шансы на победу. Зато на подробности распрей между Исааком и Евсевием девушка не поскупилась. – Разве тот факт, что вы согласились на встречу с Исааком и предложили ему помощь, не делает вас союзниками? – приподняв бровь, резонно заметил Сигберт. Каролина дернула плечами. – И да, и нет. Он пока ни на что не соглашался. К тому же, ни один из нас не сможет открыто сказать, что находится на стороне другого. – Тайные союзники – все еще союзники. Опасения Сигберта не были беспочвенными. Как бы хорошо ни скрывались Каролина и Исаак, рано или поздно их соглашение всплывет, и это может повлиять на ее партию с Клаусом. Безопаснее всего для девушки было бы и вовсе не влезать в конфликт, но, сколько бы она ни думала об этом, не могла заставить себя отступить. – Так чем закончилась встреча? – проигнорировав молчание Каролины, почти равнодушно спросил Сигберт и передвинул одну из фигур на доске для хнефатафла. Девушка оценила ход противника, передвинула свою фигуру и рассказала обо всем, что произошло дальше. – Хотела спросить... Почему Алексей считает, что тот, кто напал на меня, промахнулся? Исаак устало вздохнул и потер лоб рукой, поставив ту на подлокотник. – Когда стало известно, что вашего мужа и деверя нельзя убить с помощью дерева... скажем, это вызвало тревогу среди бессмертных. Один такой противник уже пугает, а сразу два... Мы с Романой объяснили это их кровным родством, но позже, когда закололи вас, возникла проблема. Вы не сестра господину Никлаусу. Вас не связывает кровь. Если бы стало известно, что вы тоже неуязвимы перед деревом, то возник бы резонный вопрос: сколько еще таких бессмертных существует. Сколько из них может оказаться на стороне Евсевия? Эта новость вызвала бы хаос. Однако у меня не было намерения держать Алексея в неведении. Обстоятельства сложились так, что я пока не успел ничего ему объяснить. Каролина некоторое время всматривалась в лицо собеседника, а затем сделала глоток вина. – Позволите дать совет? Мужчина кивнул. – Не рассказывайте ему ничего, – заметив, как нахмурился Исаак, девушка слабо улыбнулась и покачала вино в кубке. – Мой муж постоянно подстегивает Алексея к неосторожным действиям. Я все никак не могла понять, зачем ему это, но теперь, когда стало ясно кто на чьей стороне, его поступки тоже обрели смысл. Чем большую ценность имеет для вас Алексей, тем в большей он опасности, пока Никлаус рядом. Я не могу гарантировать, что выстроив стену, вы спасете ему жизнь, однако, это даст вашему протеже шанс. Отдалитесь от него насколько это возможно, если, конечно, не боитесь предательства. Если я солгу ему, и вы посчитаете эту ложь безобидной, то не отрицайте ее. Если мой муж поверит, что значимость Алексея упала, он прекратит свои нападки. – Это действительно ему поможет? Алексею. – Возможно, – Каролина равнодушно пожала плечами и мысленно закончила: «Главное, что это поможет мне». Сигберт долго всматривался в ее лицо своими серьезными, спокойными глазами. Он ничего не сказал. Не выдал мыслей мимикой или жестами. Девушка изредка бросала блуждающий между двумя досками взгляд на мальчика, но не могла понять, что он чувствует. Каролина не собиралась подставлять Алексея. Точнее, не это было ее целью. Она допускала, что молодой человек может пострадать в процессе, но, если Клаус будет вести себя достаточно предсказуемо, то Алексей выживет. В отличие от Сигберта... Эта мысль непрестанно мучила ее. Она обратила множество людей ради собственных целей и спустя век почти перестала страдать из-за этого, но Сигберт относился к редкой категории тех, кого она спасла просто потому, что хотела помочь. Теперь же он был нужен Каролине, как фигура на шахматной доске. Как последняя жертва, которую следовало принести, чтобы картина стала полной, яркой и достоверной. Похоже, она поспешила, решив, что сможет примириться с этим. Девушка испытывала затаенный ужас, медленно нараставший где-то в глубине души. Мальчик, сидевший перед ней, не был безумцем. Насколько было бы проще, если бы бессмертие свело его с ума. Однако Сигберт имел крепкий разум и внутренний стержень, что позволило ему преодолеть один из сложнейших психологических барьеров – взросление в теле ребенка. Конечно, она мало что знала о его жизни, но характер мальчика, уже мужчины и даже старика по людским меркам, не позволял не любить его. Не восхищаться им. Чем больше времени Каролина говорила с Сигбертом, тем сложнее ей было возвести стену между ними. Представить его лишь безымянной жертвой. Просто фигурой, от которой не жалко избавиться... Она смотрела в его глаза и видела того мальчика, что защищал ее в главном зале замка Ланзо. Мальчика, который солгал ради нее и выступил на ее стороне. Мальчика, который вытащил ее из-под дождя, не позволяя поддаться саморазрушению. Который протянул ей платок в мгновение наибольшей слабости. Как она могла хладнокровно выставить его на доску? Превратить его жизнь в ничто. Стереть эту мужественную, сильную личность из мира. Девушка чувствовала, что ходит по грани здравомыслия. После встречи с Исааком должно было стать проще дышать, но вместо этого ноша Каролины стала в разы тяжелее и теперь не просто давила на плечи, а буквально вгрызалась в них до кости. С трудом верилось, что с последнего хода в их с мужем шахматной партии прошли всего сутки. – Чем я могу быть полезен? – тихо спросил Сигберт и, когда девушка вскинула брови в вопросительном выражении, продолжил: – едва ли вы рассказали мне все это просто, чтобы развлечь. – Я рассказала, чтобы ты оценил риски. – Вы не ответили на мой вопрос. Сигберт вдруг напомнил ей Коула в те моменты, когда он становился серьезным. Как будто старик смотрел на нее из глубины очень молодых глаз. Разве могла она ему ответить? Правда страшила своей жестокостью, а ложь он мог заметить. К тому же, с учётом того, что мальчику грозила смерть в ближайшие несколько месяцев, Каролине искренне не хотелось лгать ему. – Ты можешь быть полезен, но для тебя самого это, вероятнее всего, закончится плачевно. Сигберт не изменился в лице. – Насколько плачевно? – Смертельно. – Вероятнее всего? – Точно. Наступила тяжелая тишина. Мальчик задумчиво всматривался в поверхность стола, и сложно было сказать, о чем он думал. Каролина потянулась к чаше с вином и заметила слабый тремор в руке. – Я не буду тебя ни о чем просить. Ты ничего мне не должен, Сигберт. Если ты как следует подумаешь над моими словами, то поймешь, что уехать из Константинополя – лучшее решение. – У вас есть, кем меня заменить? Вопрос попал в яблочко, и Каролина уставилась в чашу, покатывая вино на языке прежде, чем сглотнуть. У нее получилось выдавить улыбку, но та была слишком жалкой, и девушка снова опустила уголки губ. – Я найду кого-нибудь, – Каролина спокойно встретила скептичный взгляд собеседника. – Наша с мужем игра лишь наполовину предсказуема. Я могу предвидеть его реакцию на мои действия, его мысли и эмоции, но не могу точно знать, что он сам решит предпринять. Следующий ход за Никлаусом и, возможно, я найду решение, когда он сделает его. – А если нет? Сколько у него ходов до того, как вам понадобится жертва? Каролина странным образом чувствовала себя так, словно ее загоняют в словесную ловушку. Девушка не смогла бы ответить самой себе, пыталась ли она из нее выбраться или же надеялась попасться. – Один. Сигберт выглядел пугающе серьезным и задумчивым. Как будто он действительно оценивал, стоит ли ее дело его жизни. Как будто считал, что стоит. Каролина нахмурилась. – Не говори мне, что тебе не к чему вернуться или нет, ради чего жить. Неожиданно мальчик улыбнулся. – Вообще-то, есть, – он перевел взгляд на доску слева от себя и передвинул коня. – Я хочу помочь, но, воспользуюсь вашим советом и сбегу, если вы не найдете решения за один ход. В тот момент Каролина была безмерно рада трезвой рациональности Сигберта так отличавшейся от отчаянного упрямства ее сестры. Впрочем, после того, что получилось провернуть Ребекке, сложно было сказать, не играла ли она упрямство. Девушка приподняла уголки губ в легкой, едва заметной улыбке от мыслей о сестре, и почти сразу же опустила их, вспомнив о том, как они расстались. – Есть кое-что, с чем ты мог бы мне помочь, – задумчиво пробормотала Каролина. – Но сделать это нужно будет очень деликатно. Сигберт мягко улыбнулся. – Я слушаю.

***

Клаус пропал. От него ничего не было слышно целую неделю, и Каролина намеренно не искала мужа. Она ни на мгновение не поверила в его блеф, однако собиралась использовать полученную возможность, чтобы привести в порядок мысли и выгадать некоторое время для Алексея. Медленно и осторожно девушка подталкивала протеже Исаака на путь мести, стараясь при этом внушить ему весьма конкретные идеи, которые должны были стать финальным актом их с мужем игры. Она пока не получила ответа от Исаака, но это нисколько не мешало Каролине видеться с Романой. Их встречи становились все более легкими и частыми по мере того, как укреплялось доверие. Не забывала девушка и про Сигберта. Короткий перерыв в противостоянии с Клаусом дал ей возможность пообщаться со старым знакомым и узнать, как он жил последние десятилетия. Какое-то время Сигберт жил в Агде вместе с Сачей. Он учился читать и писать, изучал культуру и языки, литературу и музыку. После того, как Майклсоны уехали, Сигберт продолжил обучение, в том числе касавшееся самостоятельной жизни бессмертного. Он учился жить, не полагаясь на других. Мальчик рассказал, как решился отправиться в путешествие и почти целое десятилетие скитался по Европе. Он вернулся во Францию не потерянным ребенком, а самостоятельным, образованным мужчиной, и Сача решилась поручить ему управление Бордо в герцогстве Аквитания. Сама же Сача, как оказалось, переместилась в Марсель, разросшийся благодаря крестовым походам. – Будучи так далеко от светской жизни Европы, я совсем перестала следить за политикой, – призналась как-то Каролина, перебирая струны лютни. Они с Сигбертом сидели в гостиной, и девушка все пыталась что-то сыграть, но не могла вспомнить ни одной веселой мелодии. До нее слишком поздно дошло, что вся музыка, которую она слышала от Элайджи в последние годы, была грустной. – Так вы не знаете, что я на самом деле сейчас управляю бессмертными не в одном из городов королевства Франция? – Аквитания больше не принадлежит Франции? – Теперь это владения английского короля. Он женился на Алиеноре Аквитанской и получил вместе с королевой почти всю южную территорию королевства Франция, – Сигберт поднял руку, начав загибать пальцы, – герцогства Аквитания и Гасконь, графство Пуатье, а вместе с ними графства Ла-Марш, Перигор, Овернь и виконство... Лимож, – мальчик скосил глаза в сторону, вспоминая, – вроде бы все. В любом случае, я теперь подданный английской короны, – он усмехнулся, – хотя наш король говорит на французском, как и все люди, что жили на этих территориях, так что, откровенно говоря, мало что изменилось. – Когда они поженились? – Лет семнадцать назад. Генрих стал королем через два года после этого. – Боже, Европа должно быть в хаосе. – Скандал был немалый... – мальчик равнодушно пожал плечами. – Это приведет к войне. – Непременно, – Сигберт легко улыбнулся и сверкнул глазами, – увидим. Он, конечно же, говорил буквально. Каролина подумала о том, что ей стоит поскорее закончить бороться с мужем и вернуться с семьей в западную часть Европы. На такие события они обычно делали ставки, и это стало бы отличным прецедентом для восстановления семейных отношений. Наступила короткая пауза, за время которой девушка сдалась и отложила лютню в сторону. Сигберт не сделал попытки протянуть ей руку помощи, всем своим видом показывая, что далек от музыки. – Много в твоем городе бессмертных? – Постоянных? Семнадцать. Город большой, так что люди приходят и уходят. Осели в нем разве что поклонники кларета, – мальчик усмехнулся собственной шутке, на что Каролина лишь вопросительно приподняла брови. Сигберт махнул рукой. – Как ты справляешься? – Вы имеете в виду, с моим-то внешним видом? – приподняв бровь, довольно спокойно спросил мальчик. – Я этого не говорила, – девушка вскинула руки в примирительном жесте. – Я не оскорблен. К тому же, меня действительно редко воспринимают всерьез с первого знакомства. Поэтому я обзавелся... скажем, представителем. Он выступает от моего лица и в случае нападения... – Сигберт уклончиво отвел взгляд, – он станет главной мишенью. – Он старше тебя? Их взгляды пересеклись, и Каролина с интересом всмотрелась в серьезные серые озера глаз собеседника, отмечая, что ей все еще сложно считывать его эмоции. Сигберт, конечно, понял, что девушка имела в виду не внешность, а посмертный возраст. – Я старше, но не сильно. – Если все считают его правителем, не стоит ли тебе опасаться предательства? Мальчик равнодушно пожал плечами. – Может быть. Хотя, на мой взгляд, я достаточно крепко держу его за яйца, чтобы не допустить этого. Девушка мысленно усмехнулась тому, что мальчик не стал исправляться или же извиняться за грубость. Она сама ругалась немало и, с некоторой точки зрения, грубая манера разговора показывала близость собеседников, в отличие от привычной светскому диалогу фальши. – Так тебе пока не приходилось бороться с восстаниями? – Этого я не говорил, – с улыбкой заметил Сигберт и рассказал ей историю того, как один бессмертный пытался захватить власть в Бордо. Намного позже, ранним утром, когда Сигберт вынужден был скрыться в темноте своей спальни, Каролина сидела на парапете фонтана в перистиле и смотрела, как небо окрашивается в цвета рассвета. Всю неделю она выглядела и вела себя как человек, способный справиться со своими проблемами, но так было только в компании. Оставаясь же в одиночестве, девушку накрывала сильная апатия. Усталость тянула к земле. Несмотря на то, что Каролина не искала мужа, она знала, что он все еще в Константинополе. Всю неделю в городе шептались об убийствах. Романа не поднимала эту тему, а потому она проходила мимо девушки снова и снова, но та все равно догадывалась, что это дело рук Клауса. Стоило ей задуматься об этом, как в перистиль прибежал слуга с вестью о госте. Девушка разрешила его впустить и, выждав некоторое время, направилась в атриум. – Вы пришли в неприлично ранний час. – Я позволил себе смелое предположение о том, что вы еще не ложились. – Я вообще мало сплю в последнее время, – призналась Каролина и опустилась на соседнюю с гостем софу, – думала, вы пришлете приглашение. С осунувшегося лица на нее смотрели уставшие, карие глаза Исаака. – Я старомоден и считаю, что проситель обязан являться лично. На мгновение девушке показалось, что мужчина потерял остатки разума за прошедшую неделю и пришел говорить о союзе в домус, где каждый слуга с радостью доложит Клаусу о происходящем. Однако следующая реплика Исаака успокоила ее. – Пожалуйста, сделайте что-нибудь, чтобы остановить убийства в городе. – Убийства? – Не притворяйтесь, что не слышали о них. – Видите ли, это единственное, что я слышала. Не сложно предположить, что это дело рук Никлауса, вот только я не понимаю, почему вас так беспокоит несколько обескровленных тел. Исаак задумчиво прищурился, как будто пытался понять, лжет она или же говорит правду. Затем в его глазах мелькнуло понимание, сменившееся удивлением. – Эти убийства никак не связаны с жаждой крови, госпожа Каролина. По городу идет необъяснимая, с людской точки зрения, волна насилия. Поговаривают о злых духах и ведьмах. В народе растет паника. Мужья беспричинно убивают своих жен. Не просто убивают, они разрезают их на части, выкладывая в виде мозаик на полу дома. Убийства ведут к судам и даже к кровной мести. Дети остаются сиротами. Город в хаосе, но я не могу остановить всего одного бессмертного, ответственного за это. Мой авторитет падает, а вместе с ним и влияние на сообщество. Война уже за порогом. Это была уже не просто просьба, а искренняя мольба. Чем бы Исаак не занимался всю неделю, он перепробовал все варианты, пока не осталось единственное решение. Каролина думала о том, как сложно ему было придти к ней и признаться в собственной несостоятельности. Исаак не был горделивым, однако его чувство собственного достоинства, должно быть, немало пострадало с приездом ее семьи. Понимала девушка и подоплеку слов неожиданного гостя. Этот прецедент мог стать первой услугой, что свяжет между собой их союз, потому что, как бы ни отрицала это Каролина, Сигберт был прав, и тайный союз все еще остается союзом. Она закрыла глаза и тяжело вздохнула. Насколько девушке было известно, Алексей пока ничего не предпринимал, а потому ей не хотелось начинать действовать раньше времени. С другой же стороны, пока она ждет, Константинополь может рухнуть в объятия войны бессмертных. Девушка напрягла слух, пытаясь понять, подслушивает ли кто-то разговор. Слуги вели себя осторожно, но она знала, что они докладывают Клаусу обо всем. Ее дальнейшие действия должны исходить из того факта, что Исаак нашел способ договориться с Евсевием, однако одного присутствия мужчины мало, чтобы подтвердить это. Каролине требовалось нечто более весомое. Например, его слово. Однако девушка не могла спросить напрямую и даже косвенно. Клаус был слишком умен, чтобы не прочитать вопрос между строк. – Не уверена, что у меня сейчас найдется на это время, – лениво пробормотала Каролина, и, подняла веки, чтобы увидеть удивление и разочарование в глубине глаз мужчины. Она усмехнулась, – к тому же, вам ли просить меня об услугах, господин Исаак? Вы все еще должны мне ту партию в шахматы, обещанную, по ощущениям, уже вечность назад. Разочарование пропало, оставив только изумление, а затем стерлось и оно. «Отправьте мне приглашение позже, мы не можем говорить об этом здесь». Конечно же, это также означало, что она согласна помочь. – Я понял вас, – Исаак кивнул и встал. Каролина поднялась следом и прежде, чем мужчина успел попрощаться, протянула вперед руку. Если гость и был удивлен, он не выдал этого ни единым жестом, совершенно уверенно подхватив пальцы девушки и опустив голову в поклоне. У нее было всего несколько секунд. Следовало действовать быстро и точно. Каролина сжала пальцы, молча приказывая собеседнику не разрывать физического контакта, и заговорила: – Думаете, сможете выиграть у меня в шахматы после того, как проиграли моему мужу? Едва закончив говорить, девушка тут же сосредоточилась и передала мысленный образ. У нее был только один шанс, и это должно было быть воспоминание, которое позволило бы задать совсем другой вопрос, но при этом так, чтобы Исаак догадался. «...вернутся ли весы к прежнему балансу?» В глазах мужчины мелькнуло удивление, когда он услышал голос Каролины в своей голове. Потребовалось несколько секунд и, даже если собеседник не смог осознать, как она это сделала, было достаточно того, чтобы он понял, на какой вопрос следует ответить, и что он подразумевает. – Да. Девушка улыбнулась и разжала пальцы, сжимавшие кожу на ладони мужчины. Он смог договориться с Евсевием о том, что Майклсоны не должны вмешиваться в конфликт. Смог добиться временного перемирия, а ей остается лишь осадить Клауса. – Тогда это вызов, господин Исаак. Он отпустил ее руку и почему-то снова поклонился. – Я постараюсь не разочаровать вас. Прощу прощения, что потревожил в столь ранний час. Благодарю за выделенное время. Кивком головы Каролина отпустила гостя. Еще некоторое время, уже после его ухода, она сидела на той же софе и думала. Она искала слабые места в собственном плане, просчитывала возможные ошибки и способы их решения. Их с Клаусом партия подходила к кульминации, и от осознания этого простого факта все внутри девушки содрогалось от волнения и затаенного ужаса. У нее не было сил. Не было сил даже, чтобы подняться с софы, не то что, идти куда-то искать и останавливать мужа. Каролина повернулась и, соскользнув по мягкому полотну, упала спиной на сидение, вытянувшись во весь рост. Перед ее глазами возник резной потолок, через который протянулось несколько старых трещин. Чем дольше идет война, тем сложнее помнить, с чего она началась. Каролина знала, что первый ход сделала она, однако порой разум обманывался, уверяя девушку, что начал именно Клаус, когда отказался вынимать клинок из ее груди. Так чей же ход все-таки были первым? Несмотря на конкретику в передвижении фигур, игра оставалась весьма абстрактной, и лишь тот факт, что супруги все еще были способны понимать друг друга в ней, оставался слабым утешением для девушки. Но, в конце концов, как и в любой войне, настал момент, когда изначальные причины потеряли свое значение. Осталась только цель: победить. Защищались они или же атаковали, все станет не важно, когда определится победитель. Правда будет на его стороне. Все жертвы, все угрозы, вся боль будет оправдываться этой победой. Какой бы сломленной ни чувствовала себя Каролина, как бы ей ни хотелось опустить руки и просто сдаться, теперь она не могла. Как смертельно раненный зверь становится в разы более опасным, предчувствуя гибель, так и девушка ощущала где-то очень глубоко внутри себя готовность отбросить все сомнения, чтобы совершить последний рывок. Если бы только она была способна, то встала бы посреди черты и не сходила с нее до самого конца противостояния, но Каролина пока плохо контролировала новую способность, а потому вынуждена была запирать эмоции и страхи более привычным способом. К сожалению, он не был идеальным, а память девушки, порой, оказывалась жестока к ее собственным чувствам. Она не осознавала этого, пока не остановилась в дверном проходе комнаты в домусе, где жило сразу несколько семей. Их было много – таких домусов в Константинополе. В Риме это были инсулы, но здесь, с самого основания города, не построили ни одной из них. Однако, со временем, старые домусы, потерявшие хозяев, стали перестраивать, а новые сразу же принимали пригодный для проживания разных жителей вид. Перистили становились конюшнями, складами или же открытыми кухнями, теряли свое первоначальное значение атриум и помещения для слуг. В одном из таких домов, как узнала Каролина, остановился Клаус. Не жил в нем, а именно проводил ночь, вынуждая кого-то совершить очередное преступление. Наводку девушке через слугу передал Исаак на следующую ночь после их диалога. Она отправилась сразу же, не позволяя себе задумываться о том, что могла увидеть и, возможно поэтому, оказалась настолько не готова. За дверью слышался тихий плач, который не разобрал бы человеческий слух. В воздухе витал сильный запах крови. Каролина распахнула дверь. То, что она увидела перед собой, запахи, что проникли в ее нос и звуки, что коснулись ушей, неожиданным образом подняли мощную волну воспоминаний и глубоких эмоциональных терзаний, превратив реальность в ад прошлого. Она сделала шаг и замерла, не в силах пошевелиться. То, что происходило на самом деле, не было тем, что она видела. Голос мужа наложился на смещенное восприятие, и Каролина не успела взять эмоции под контроль, когда поток воспоминаний замелькал перед глазами, напоминая о том, что она сделала. В крови на полу лежало всего одно тело, но множество – в ее глазах. Тела, разрезанные напополам. Внутренности мужчины в руках его рыдающей жены. Слова, символы, проклятая магия, оплаченная кровью и страданиями. Крик ребенка, с безумным взглядом бросающегося на свою мать, в попытках убить ее голыми руками из-за внушенного ему приказа. Бросающегося снова и снова до тех пор, пока она не убьет его самого. Кровь на лезвии, рассекающем гортань. Кровь на руках, проникающих в живот, вытаскивающих горячие, мягкие органы, в то время как еще живой человек кричал, не в состоянии пошевелиться. Ощущение, как сталь пронзает плоть. Снова, снова и снова. Пустота в глазах ведьм, когда она обращала их детей, чтобы разорвать связь рода с магией. Пустота в глазах мужчин, которым она внушала убивать свои семьи. Крики. Голос Клауса. Сдавленный, хриплый плач. Уже реальный, но так идеально наложившийся на то, что видела Каролина перед собой. Клаус вдруг замолчал, заметив девушку на пороге, и с интересом уставился в ее огромные, пустые глаза. Звук, с которым оборвался его голос, хлыстом ударил по нервам Каролины, и она, моргнув, очнулась. На полу сидел мужчина. Клаус расположился на софе справа, направляя его действия. Девушке хватило нескольких секунд, чтобы охватить картину целиком. Не картину. Мозаику. Как и говорил Исаак. Незнакомец сидел на бедрах, подогнув под себя ноги, и его лицо представляло собой распухшее месиво из слез и сдерживаемых рыданий, которые, впрочем, были ничем по сравнению с тем, как выглядела его жена. Каролина предположила, что женщина на полу была его женой, потому что так Исаак говорил, что мужья убивают жен. Жестоко их расчленяют. Услышав об этом, девушка представляла что-то наподобие казни хеймнар из ее родной культуры. Это было логично, потому что хеймнар – самый позорный вид казни, а Клаус, очевидно, проецировал на жертв собственные супружеские отношения. Он не мог навредить Каролине, но мог представить это, и девушка невольно задумалась: сколько пройдет времени, прежде чем ее мужа перестанут сдерживать старые обещания? Однако то, что увидела она, не было казнью. Отбрасывая мораль, Каролина назвала бы это искусством. Женщина, что, пожалуй, пугало больше всего, была еще жива. Едва ли что-то оставалось от ее сознания. Сердце почти полностью остановилось, но в тот момент, когда Каролина пересекла порог, грудь незнакомки едва заметно приподнялась в предсмертном вдохе. Она видела, как наполнились воздухом легкие, потому что с левой половины груди было аккуратно снято все мясо вплоть до ребер. Торчали кости ключицы. Правая рука закрывала ладонью целую грудь в визуально стыдливом жесте. Левая была поднята к голове и касалась лба тыльной стороной ладони. Вначале девушке показалось странным, что руки не упали под собственным весом, а затем она смогла разглядеть ровные стежки, пришивавшие кожу одной руки к груди, а кожу другой – ко лбу. Кровь в тех местах была осторожно стерта и, если бы не оставшиеся от нее разводы, Каролина ни за что не заметила бы этой маленькой детали. Женщина не шевелилась. Скорее всего, ей внушили не шевелиться и не кричать, потому что ее рот был приоткрыт в беспомощном выражении безмолвного крика, и все, что могла незнакомка, – это слабо хватать им воздух, продлевая агонию. Одной ноги не хватало. Противоположная раскрытой части груди, правая нога была полностью отрезана ниже колена. Рану прижгли и, судя по количеству крови впитавшейся в пол под женщиной, все было сделано очень быстро, чтобы точно сохранить ей жизнь. Вторая нога была согнута в колене и лежала на полу, прижимаясь стопой к обрубку. По внутренней стороне бедра тянулся узор из кровавых линий, которые были сделаны неглубоко, чтобы не задеть вены и артерии. Каролина не знала, как выглядели первые творения мужа, но он явно многому научился за прошедшую неделю. Внешне сохраняя спокойствие, она кричала от ужаса внутри, осознавая, скольких женщин обрекла на ужаснейшую, мучительную смерть от рук их любимых только потому, что решила игнорировать Клауса. Он делал это, но виноватой себя чувствовала она. Более того, девушка была способна прочитать между строк: отсутствие ноги – чтобы женщина не могла уйти, поза, обозначавшая женскую скромность, стыдливость и красоту, раскрытая со стороны сердца грудь, как символ открытости и честности жены по отношению к мужу. Все это было не просто актом насилия, а желанием, которое Клаус не мог реализовать по отношению к Каролине. Мужчина подался вперед и опустил локти на колени. Его корпус был повернут влево, обращаясь к девушке. В серых глазах мерцало какое-то мрачное, хищное выражение, напоминавшее торжество. Каролина знала, что именно этого и добивался Клаус: чтобы она пришла первой, подтвердив его правоту. Он передвинул слона, угрожая ее пешке. Пешке, которая уверенно пересекала поле, не раз и не два угрожая спокойствию и терпению мужчины, его уверенности в том, что Каролина его не оставит. Его ход был актом безразличия по отношению к ней, блефом об отсутствии одержимости. Пешка девушки могла остаться на месте, подтвердив его правоту, и быть съеденной или же двинуться дальше. И если Клаус считал, что ее появление здесь само по себе означало капитуляцию, то Каролина намеревалась разочаровать мужа. – Как тебе? – тихо спросил мужчина. Девушка приподняла брови, с равнодушным выражением рассматривая жертву. Стыд и ужас, клокотавшие внутри нее были в большей степени связаны с тем, что сделала она сама сорок лет назад, чем с поступком Клауса. Каролина не позволила ни единой эмоции проявиться в лице, глазах или жестах. – Бессмысленная жестокость, – тихо и спокойно объявила вердикт девушка. – Разве это не похоже на то, чем ты занималась на полуострове? Она медленно повернула голову, обращая взгляд холодных, равнодушных глаз к мужу. – Я мстила, а не развлекалась. Голос Каролины оставался твердым и уверенным, как будто они обсуждали вкус пищи на светском приеме, а не находились в одном помещении с полумертвой, распростертой на полу и изрезанной на части жертвой. Самым чудовищным для девушки в тот момент оказались не испытываемые ею чувства, и не образ, представший перед глазами, а тягучее, сильнейшее притяжение, которое Каролина вопреки здравому смыслу почувствовала сразу же, как только увидела мужа. Ее тянуло к нему с безнадежностью и бессилием, как мотылька к огню. Извечная парадоксальная составляющая ее жизни. Он заговорил, сильнее притягивая девушку тембром голоса, звучавшим прямо под ее кожей. – Если ты пришла не для того, чтобы оценить мой труд, то зачем? Было отвратительно слышать, как Клаус называл трудом то, к чему он даже не прикоснулся, однако Каролина сдержала яростный порыв. В тот момент, когда ему удастся вывести ее на эмоции, битва будет проиграна. Девушка мысленно нащупывала внутри себя знакомую черту, чтобы, в случае крайней необходимости, перекинуть через нее ногу. Она отвела взгляд от черных зрачков в окружении серых радужек и обвела периметр помещения. Звук улавливал стук еще одного сердца, и глаза Каролины остановились на высоком сундуке у дальней стены. Проигнорировав реплику мужа, она сделала несколько шагов вперед, и буквально почувствовала, как напряглась каждая мышца в теле незнакомца, сидевшего над телом своей почти мертвой жены. Девушка подняла крышку и обнаружила в сундуке ребенка. Маленькая светловолосая девочка беззвучно рыдала, закрывая крошечными ладошками рот, чтобы из него не вылетело ни звука. Поразительно, насколько тихими умеют быть дети в мгновения ужасающей опасности. Каролина обернулась и заметила, что с того места, где находился сундук, через щель под крышкой было прекрасно видно все, что происходило в комнате. Как долго Клаус был здесь? Сильный запах крови в воздухе перебивал запах мочи, потянувшийся из сундука. Девушка повернулась обратно к ребенку, отчаянно быстро соображая. Она не сомневалась, что Клаус, поддавшись ярости после ее хода, убьет всех в этой комнате. Раньше он оставлял остальных членов семьи в живых, но не после того, что планировала сделать Каролина. И эта девочка тоже умрет. Расчетливый разум девушки боролся с природной чувствительностью. Сострадание проиграло. Каролина опустилась на корточки и всмотрелась в глаза ребенка. – Забудь то, что видела сегодня. Засыпай. Приказ вонзился в беззащитное сознание, и девочка закрыла глаза, ее тело обмякло, опустившись на дно сундука. Девушка подхватила ребенка на руки. Маленькая голова осторожно легла на ее плечо. Светлый рукав дорогой шелковой туники промок из-за влажного подола девочки, когда Каролина обхватила ребенка под ногами. Она обернулась и прошла в обратном направлении, равнодушно перешагнула через распростертое на полу тело. Близ двери девушка, наконец, взглянула на мужа. Он с силой сжимал челюсти, не отрывая от нее раздраженного, пылающего взгляда. Руки, локтями лежавшие на коленях, сжались в кулаки, а плечи напряглись от едва сдерживаемого гнева. Каролина сдержала рвавшуюся наружу довольную усмешку. – Пешка на D6, – четко выговаривая каждый слог, произнесла девушка. Это был первый раз, когда один из них вслух произнес то, о чем оба думали. Первый раз, когда она объявила ход напрямую, словами, а не действиями. Перевернула игру с ног на голову. Не действиями обозначила передвижение фигур, а передвижением – действие. Если Клаус так жаждал независимости и свободы, то она не намеревалась удерживать и умолять его. – И какого дьявола это значит? – зарычал мужчина, сдвинувшись к самому краю софы, как будто был готов в любой момент вскочить и броситься следом. Каролина хотела закатить глаза от навязчивой театральности, потому что точно знала, что муж понял подоплеку ее слов, однако в очередной раз сдержала лишние эмоции. Ее пустой и холодный взгляд выражал только то, что срывалось с языка девушки. – Я устала, Никлаус. Если ты так хочешь уйти, то считай это моей капитуляцией, но не думай, что я останусь в городе, когда здесь разразится война. Она рисковала. Взгляд Клауса стал цепким, жестким и чрезмерно внимательным. Его зрачки потрошили ее внутренности, выворачивая наизнанку в поисках правды. Он не верил ей. Каролина знала это заранее, и все же решилась на столь открытый ход. Опускать руки было не в ее характере. Это противоречило самой природе девушки, и потому Клаус ни за что не поверил бы ей. Раньше. Теперь же в глазах мужчины она смогла рассмотреть слабую, осторожную искру неуверенности. К несчастью для Клауса, желавшего, чтобы слова жены были ложью или продуманным блефом, Каролина говорила искренне. Неделю назад они достигли точки невозврата, и каждый следующий час лишь отсрочивал расставание супругов. Девушка спокойно выдержала изучающий взгляд мужа, а затем, не сказав больше ни слова, не дожидаясь ответной реплики, просто развернулась и вышла из дома. Ее ухо щекотало слабое дыхание спящего ребенка. Расчет Каролины оказался точным, хотя узнала девушка об этом не сразу. В городе гуляли слухи, что последний безумный убийца расправился со своей женой и совершил самоубийство. Липкий страх полз по стенам Константинополя, превращая каждого человека в параноика, вынуждая жителей раньше закрывать лавки и спешить домой до прихода темноты. Больше обычного стражи дежурило по ночам, и даже обычная городская преступность затихла под гнетом чрезмерной жестокости, незримо сновавшей по улицам. Девочку, которую спасла Каролина, звали Хестией, и она стала сиротой. Клаус действительно расправился с ее отцом, в отличие от своего обычного сценария, и ее тоже ждала подобная участь. Позже девушка пыталась выведать у ребенка о других родственниках, но девочка не знала никого, кроме родителей. Каролина отправила послание Романе, с просьбой узнать что-то, и получила схожий ответ. Родители Хестии недавно переехали в город с юго-запада страны. Отыскать их родных на территории Романии, было практически безнадежным делом. Каролине пришлось оставить ребенка у себя. Девушка потратила всю ночь, пытаясь понять, как ей объяснить девочке, которая не помнила о жестокой смерти родителей, что она больше никогда их не увидит. Хестии было четыре года – слишком мала, чтобы понимать, что такое смерть. Каролина решила, что, в крайнем случае, прибегнет к внушению, но ей не хотелось без особой нужды искажать хрупкое сознание ребенка. В конце концов, девушка поступила так же, как и многие взрослые до и после нее: она объяснила Хестии, что родители уехали и пока не могут вернуться к ней. Если девочке повезет дожить до тех лет, когда она сможет понять значение смерти, Каролина расскажет ей, что случилось на самом деле. Конечно же, без кровавых подробностей. Целый день девушка провела, пытаясь успокоить истерику ребенка и отвлечь ее от пропажи родителей. Это оказалось более сложной и выматывающей задачей, чем изначально думала Каролина. В отличие от Сигберта, стойко справлявшегося со смертью матери, Хестия была намного младше и экспрессивнее. Она плакала, кричала, пыталась сбежать или пряталась в пределах домуса. Каролина всегда могла найти девочку по запаху и наказала слугам строго следить, чтобы ребенок не покинул дом. Только к позднему вечеру Хестия затихла, то ли вымотавшись, то ли поняв бессмысленность истерики. Когда солнце скрылось за горизонтом, а Каролина укладывала девочку в постель, в дверях появилась фигура Сигберта. Он ничего не говорил и, оставаясь вне поля зрения Хестии, чтобы не пугать ее, лишь наблюдал за их с Каролиной взаимодействием. Мальчик отступил, чтобы девушка могла выйти из комнаты и, закрыв дверь, она наткнулась на его пугающе серьезный взгляд. Естественно, он сразу понял. Понял, ценой чьей жизни будет спасена его собственная. Каролина ожидала осуждения и была удивлена, когда Сигберт лишь с поклоном предложил ей руку. Этому жесту его определенно учил Элайджа, потому что мальчик выполнял его, точно копируя манеру поведения деверя, вплоть до выражения лица. – Могу ли я предложить вам партию в шахматы? – Едва ли я сейчас способна думать, – слабо улыбнувшись, покачала головой девушка, наслаждаясь звучанием французского языка. – Тогда у меня есть шанс на победу, – легко парировал Сигберт и, больше ничего не спрашивая, потянул собеседницу в сторону гостиной. Слуги принесли фрукты и вино, не разбавленное, в отличие от обычного. Хестия, с ее капризами и истериками, вытянула из Каролины все силы за день, так что девушка устало опустилась в кресло и играла почти бездумно, просчитывая не дальше, чем на пару ходов вперед. Сигберт молчал. Его чуткость и понимание лили исцеляющий бальзам на израненное сердце Каролины. – Ты вырос прекрасным человеком, – тихо пробормотала девушка, – уверена, Гретта гордится тобой. Сигберт поднял взгляд от доски и всмотрелся в лицо собеседницы спокойными серыми озерами глаз. – Благодарю. Я старался быть достойным сыном, чтобы после встречи на той стороне не опускать перед ней стыдливо голову... – он отвел взгляд в сторону, размышляя, а затем очень тихо добавил: – и сказать, что я отомстил за нее. Вязкий туман в голове Каролины развеялся, когда напряжение от последних слов мальчика скрутило внутренности в тугие узлы. Девушке пришлось приложить усилие, чтобы внешне остаться спокойной. Ее голос прозвучал ровно и лишь слегка заинтересованно: – Кому? – Тому бессмертному, что обратил ее. Узлы развязались так резко, что с губ Каролины сорвался выдох. К счастью, он прозвучал естественно, и Сигберт не обратил внимания на странное поведение собеседницы, погруженный в собственные невеселые мысли. – Ты смог найти его? Удивление, которое испытывала девушка, было непритворным. Она сама думала о том, чтобы найти того бессмертного, однако будучи занятой проблемами собственной семьи, отбросила эту идею. Найти того, чье имя неизвестно, по обрывочным воспоминаниям мертвой женщины, практически невозможно. – Да, – Сигберт вымученно улыбнулся, – это и было первопричиной моей неожиданной «страсти» к путешествиям. Потребовалось шесть лет и все связи мадам Сачи. Найти его оказалось намного сложнее, чем убить. Каролина нисколько не сомневалась в правдивости этого заявления. Несмотря на разницу сил из-за времени обращения, у Сигберта было значимое преимущество во внешнем виде: он все еще выглядел невинным, беззащитным ребенком, особенно, когда убирал из глаз взрослое выражение, к которому девушка только начала привыкать. – Я горжусь тобой, Сигберт, – искренне произнесла Каролина. Пусть у нее было мало прав на эти слова, но девушка почувствовала радость, когда собеседник тепло и благодарно улыбнулся в ответ. Они так и не закончили шахматную партию. Слушая рассказы Сигберта о Бордо, Каролина сама не заметила, как уснула прямо в кресле. Сложно было сказать, что ее разбудило: солнце, назойливая служанка, стучавшая в дверь, или детский визг. Девушка подскочила с кровати, лишь краем сознания отмечая, что кто-то донес ее наверх и никто, кроме Сигберта, пары слуг или Клауса не мог пересечь барьер, установленный Романой. Хестия рыдала, рвалась из рук слуг, пытаясь спуститься на первый этаж. Изо рта девочки не вырывалось ни одного целого слова кроме всхлипов, поэтому сложно было понять причину очередной истерики. Каролина вылетела из комнаты прямо в сорочке и, упав на нагретый солнцем каменный пол, обхватила девочку руками, прижимая к себе с осторожностью и сдержанной силой. – Ма-ма! – неразборчиво прорвалось сквозь рыдания. – Ма-ма! Сердце девушки разрывалось от страдания. У нее не было утешения для этого ребенка. Не было слов, которые могли бы унять ее слезы и уменьшить боль. Все, что могла Каролина, – это позволить Хестии выплакаться до тех пор, пока колодец ее скорби не иссякнет. Со временем рыдания перешли в слабые всхлипы и икоту, а затем и вовсе затихли. Все время девушка находилась рядом с ребенком, прижимая ее к себе и принимая на спину слабые удары маленьких кулачков, перешедшие в отчаянные объятия. Хестия вцепилась в Каролину так сильно, что девушке пришлось поднять ее на руки и прямо так спуститься в перистиль. Босые ноги бесшумно ступали по каменным плитам. Она опустилась на парапет фонтана, ощущая, как редкие брызги воды заливают со спины сорочку. Одной рукой Каролина удерживала девочку, а другой стала аккуратно поглаживать ее по спине, наблюдая за реакцией и готовая прекратить в случае малейшего напряжения со стороны Хестии. Но ребенок не сопротивлялся ласке. Слабые всхлипы превратились в совершенно беззвучный плач. – Знаешь, – тихо заговорила Каролина, не будучи уверенной, что ее слушают. – Я тоже осталась без родителей. Хотя я была намного старше тебя, я понимаю, что ты чувствуешь. Так что плачь, сколько захочешь. Это нормально, Хестия. Это поможет. Маленькое тело в ее руках задрожало, выдавая, что девочка услышала тихие слова, но сил снова расплакаться у Хестии уже не было. Каролина не меньше часа просидела в перистиле прежде, чем пришлось признать, что в этот день девочка ее не отпустит. Пришлось подняться в комнату вместе с ребенком, и девушка едва смогла отлепить Хестию от себя, убеждая, что ей нужно переодеться. Сорочка прилипла к спине, почти полностью промокнув, и просвечивала на солнце. У слуг Каролина узнала, что девочка отказалась есть, когда проснулась, поэтому приказала подать завтрак еще раз. Уговорами и манипуляциями, девушка смогла заставить ребенка проглотить пол тарелки каши. Хестия вела себя непривычно тихо. Она больше не плакала и выглядела рассеянной, но при этом стоило Каролине сделать шаг в сторону, как девочка вцеплялась в подол ее юбки, не поднимая при этом глаз на лицо незнакомки. После завтрака они вернулись к фонтану, и Хестия, перегнувшись через парапет, опустила руки вниз, с интересом болтая пальцами в воде. Девушка наблюдала за ней какое-то время, а затем подозвала слугу, приказав принести деревянные приборы и миску. – Хочешь, покажу тебе кораблик? – тихо спросила Каролина, опустившись на колени рядом с девочкой. Та не реагировала и не поворачивала головы, продолжая свое занятие. У девушки было не так много опыта в общении с маленькими детьми. Все то, что она знала о них, принадлежало еще человеческой жизни и стерлось в веках. Служанка поставила рядом приборы, и Каролина взяла ложку, опустив ее на поверхность воды. Та поплыла, мерно покачиваясь на слабых волнах, вызываемых колебаниями от падающего потока воды. Хестия, как завороженная, смотрела на ложку, а затем вдруг неожиданно резко опустила голову вниз, снова уставившись на собственные пальцы. – Это не кораблик, – едва слышно пробормотала девочка. Не обладай Каролина обостренным слухом, скорее всего и не разобрала бы этих слов. – Но он же плывет! – с наигранным восторгом и слегка натянутой улыбкой, уверенно заявила девушка. – Раз плывет, значит кораблик! Разве я не права? Хестия замотала головой. – Почему? – У корабликов есть паруса. Мне папа показывал. Каролина невольно улыбнулась. Сама она не видела кораблей до момента побега с родины, но легко могла представить, как мужчина поднял на свои плечи маленькую девочку, чтобы показать ей громадины имперского флота или торговые корабли в порту Константинополя. – Может, когда-нибудь, и ты мне покажешь, – тихо прошептала Каролина, и с удивлением встретила не менее изумленный взгляд светло-карих глаз. – Вы никогда не видели корабли? Девушка улыбнулась и покачала головой, заставив девочку задумчиво поджать пухлые губы. Среди всей лжи, которую уже сплела Каролина, она решила, что эта будет самой невинной, если позволит ей хоть немного расшевелить сироту. Тем временем девочка уже вернула внимание к воде, и изредка ее взгляд обращался к ложке, плавающей по поверхности фонтана. Хестия снова замкнулась. Они сидели в тишине. Мысли Каролины то и дело возвращались к мужу. Он не возвращался в домус и ничего не передавал с их последней встречи. Не то чтобы она ожидала мгновенной реакции. Последние два хода прошли почти безболезненно и не так эмоционально, как все предыдущие, но девушка знала, что это лишь затишье перед бурей. На самом деле она была уверена в том, каким будет следующий ход Клауса, и это горькое знание расплывалось беспокойством в голубых глазах, стоило задуматься о Сигберте и Хестии. Каролина перевела взгляд на Хестию, и ее мысли превратились в скоп из жужжащего роя, в котором расчетливая, жестокая решимость, боролась с сердобольной мягкостью и сострадательностью. Она смотрела на девочку, игравшую у фонтана, и боролась с собой. Со второго этажа послышался звук открывшейся двери и шорох. Девушка подняла взгляд вверх и успела заметить тень, мелькнувшую по лестнице. Спустя секунду, в затемненной части перистиля появилась фигура Сигберта. Каролина с удивлением склонила голову вправо, взглядом пытаясь спросить мальчика о намерениях. Он подкрался к колонне, где проходила граница света и тени, и остановился. Что-то почувствовав, Хестия обернулась через плечо. Сигберт улыбнулся и помахал рукой. После нескольких секунд ступора девочка полностью повернулась, вытирая о подол мокрые руки. Каролина невольно поморщилась, заметив это плебейское действие. – Это Сигберт, – решив представить мальчика, тихо произнесла девушка. – Как и у тебя, его родители... – она замялась на мгновение и осторожно продолжила: – вынуждены были уехать. Сигберт поднял руку, которую до этого держал за спиной. В ней оказалась маленькая кукла, сшитая из лоскутов. Каролина видела таких у купцов из Рутении. Романа что-то о них рассказывала, но в тот момент девушка пропустила слова ведьмы мимо ушей, думая о своем. Мальчик протянул руку вперед, так, чтобы не коснуться света, предлагая ее Хестии. Девочка сделала неуверенный шаг вперед и тут же повернула голову к Каролине, словно спрашивала разрешения. Девушка кивнула, и уже более уверенно, Хестия начала приближаться к Сигберту. Это выглядело так, словно в глубине души девочка понимала, что идет в ловушку хищника, но ей было слишком любопытно, чтобы остановиться. Детское выражение лица мальчика удивляло Каролину. Она помнила его глаза прошлым вечером: уверенность и холодное спокойствие взрослого мужчины, смягченные теплотой и приязнью. Сейчас же Сигберт выглядел... ребенком. Широкая улыбка затрагивала его глаза, делая их сверкающими в тени перистиля. – Это тебе, – сказал он по-французски, от чего Хестия тут же смутилась и с огромными, испуганными глазами повернулась к Каролине. – Он дарит ее тебе, – не сдерживая улыбки, пояснила девушка. Не будучи обремененной подозрительностью и паранойей, свойственной взрослым, девочка легко приняла подарок. Как завороженная она осторожно коснулась куклы и начала крутить ее в маленьких пальцах, рассматривая со всех сторон. У куклы не было лица. Это Каролина видела даже издалека. Она была небольшой, как раз для крошечных ладошек Хестии, и представляла собой несколько цветных лоскутов разных оттенков, стянутых нитями в районе шеи, рук, груди и талии, чтобы придать ткани форму женской фигуры. Девушке было интересно, когда Сигберт успел послать слуг за подарком, ведь Хестия только второй день находилась в домусе. – Спасибо, – очень тихо, смущенно опуская взгляд вниз, прошептала девочка. Каролина слабо себе представляла, как могут взаимодействовать два человека, не понимавшие языка друг друга и не способные одновременно находиться на свету, но она недооценила Сигберта. Возможно, дело было в его внешности, однако мальчику оказалось намного проще пробиться через апатию Хестии. Сигберт прекрасно играл роль ребенка. Ему потребовался всего день, чтобы заставить девочку улыбнуться. Они играли в тени перистиля, а Каролина продолжала сидеть у фонтана, наблюдая и, при необходимости, вмешиваясь чтобы перевести что-то важное. По мере продолжения общения, в ее участии они нуждались все меньше и меньше. В обед и ужин Хестия поела намного лучше, чем утром. Сигберт внимательно следил, чтобы ей не досталось их с Каролиной неразбавленное вино, и в эти моменты в нем проглядывал тот взрослый, о котором знала только девушка. К концу дня Хестия стеснялась Сигберта намного меньше, чем Каролины. Она совсем не плакала, но возникла другая проблема: уложить девочку оказалось сложнее, чем прошлым вечером, когда она просто выдохлась и уснула сама. Девушка сидела у постели Хестии, рассказывая ей историю из греческих мифов, которую слышала от Элайджи. Когда девочка уснула, Каролина осторожно покинула спальню. Сигберт ждал снаружи. Рядом с ним стоял один из слуг, тихо оповестивший, что в атриуме ее ждет посыльный. Мальчик, отправленный Исааком, передал благодарность и приглашение на шахматную партию. Так девушка поняла, что ее тактика сработала. Убийства прекратились. Всего одной фразы о том, что она уедет, оказалось достаточно, чтобы заставить Клауса остановиться. На короткое время между этим ходом и следующим, репутации Исаака, как и миру в Романии, ничего больше не угрожало. Сигберт ждал неподалеку. Он не понял ни слова из речи посыльного, но по облегчению на лице девушки догадался, что новости были хорошими. – Похоже, вам полегчало, – приподняв брови, заметил мальчик. Они медленно пересекли атриум, направляясь к перистилю, а через него – в триклиний. – Можно и так сказать. У ее слона все еще была сила, он все еще оставался самой важной фигурой на доске. Это, несомненно, прибавляло уверенности. Однако стоило задуматься о цене, которую придется заплатить за возможность воспользоваться этим слоном, как к горлу Каролины подкатила тошнота, а хорошее настроение бесследно исчезло. Как всегда поразительно чутко, Сигберт заметил перемену и прищурился, всматриваясь в выражение лица собеседницы. Они пересекли порог триклиния. Каролина не знала, как Сигберт отдал приказ без знания языка, или же слуги сами догадались, но к этому моменту там уже был накрыт стол. Бессмертные не нуждались в человеческой пище, так что не было необходимости в позднем ужине, и на столе стояли лишь нарезанные фрукты и кувшины с вином. Каролина вызвала одного из слуг и пустила ему кровь, наполнив чаши себе и Сигберту. Она сделала это осторожно, после крепко стянула, перевязала рану и внушила мужчине забыть. Девушка ждала, наблюдая, как мальчик делал один за другим глубокие глотки из чаши. Она опустела за несколько секунд, а Каролина, несмотря на манящий запах крови, даже не прикоснулась к своей. Ей все еще было тошно при мысли, что свет навсегда покинет светло-карие глаза Хестии в ближайшее время. Стояла тишина. Чем дольше они молчали, тем тяжелее было дышать девушке и, в конце концов, она заговорила первой: – Ничего не скажешь? – А что бы вы хотели услышать? Сигберт сложил руки на столе перед собой и уставился на собеседницу с нечитаемым выражением на лице. Она чувствовала себя некомфортно. Девушка знала, что она старше и сильнее, но почему-то Сигберт подавлял ее. Он был сосредоточием поразительного спокойствия и уверенности, которых так отчаянно не хватало самой Каролине. – Что я чудовище. – Разве это не наш общий порок? – с легкой улыбкой произнес мальчик, и девушка нахмурилась. – Ты понял, о чем я. Сигберт молчал. Он выглядел задумчивым, и потому Каролина терпеливо ждала, в надежде, что собеседник скажет что-то, что снимет груз с ее шеи. Это было по-своему эгоистично и лицемерно, – искать спокойствия в словах того, кого еще недавно она готова была принести в жертву. – Хищники постоянно убивают в дикой природе. Разве мы считаем волка чудовищем за то, что он сожрал лань? – Эти хищники движимы инстинктами. Они убивают ради пропитания, а не ради забавы. – Вы собираетесь принести в жертву эту девочку ради забавы? Девушка нахмурилась еще сильнее. – Нет, но это не отменяет холодного расчета моих действий. Сигберт вскинул брови и потянулся за кувшином, наливая вино в свою чашу. – Что будет с вами, если вы проиграете? Месье Никлаусу. – Я не могу проиграть, – почти не скрывая отчаяния, прошептала Каролина те же слова, что ранее говорила Исааку. – Допустим, что все же проиграли, – махнув чашей, отбросил ее тихую реплику мальчик, – месье Никлаус не вернул человечность, вы покинули Константинополь, а он не отправился следом. Игра окончена. Что будет с вами? Девушка застыла и медленно опустила взгляд с лица собеседника на бордовую поверхность в чаше. Запах крови щекотал обоняние, а в сознании образовался пугающий вакуум. Она не могла проиграть. Потому что без Клауса ее не существовало. Если бы не он, она не справилась бы с потерей семьи. Если бы не он, она тяжелее пережила бы смерть Хенрика. Если бы не он, она бы сошла с ума, став ночным монстром, питающимся чужой кровью. Он все, что осталось от ее семьи после смерти их ребенка. Момент, когда Каролина поклялась сделать все возможное и невозможное для защиты мужа, стал точкой невозврата в ее собственном разуме, заперев девушку в ловушку сильнейшей зависимости. Никто другой в семье не значил так много, как Клаус. Если окажется, что она ошиблась. Если окажется, что она не значит для него того же... – Я умру... – едва слышно прошептала Каролина. Какой смысл в вечной жизни, если его не будет рядом с ней? – Тогда разве то, что вы делаете, не считается борьбой за выживание? До глупого непробиваемая прямота Сигберта смогла затронуть что-то внутри девушки. Как будто недостающая деталь мозаики встала на место, и взвинченность, стягивавшая внутренности, начала ослабевать. – У тебя есть удивительная способность преподносить очевидные вещи в нужный момент, делая их... спасительными, – подняв взгляд, тихо произнесла Каролина. Она действительно искренне восхищалась собеседником, достигшим столь многого за то время, что они не виделись. Впрочем, Сигберт с детства имел все необходимые для этого качества. Люди, в большинстве своем, делили мир на черное и белое и жили в границах определенного мировоззрения, привитого им с пеленок. Даже среди бессмертных было не так много тех, кто умел смотреть на одну ситуацию под разными углами и принимать во внимание сразу несколько точек зрения. Это, зачастую, требовало способности признавать собственную неправоту, на что мало кто был способен. Мальчик легко улыбнулся. – Этому меня научил месье Коул. Каролина приподняла уголки губ, а затем тут же опустила их, ощутив напряжение, пронзившее каждую клеточку тела. Ее слух и обоняние подавали запоздалые сигналы тревоги, которые достигли сознания только тогда, когда стало почти поздно. Каролина узнала его по поступи еще до того, как в воздухе разлился запах сосновой смолы и крови. Она успела лишь стрельнуть глазами в сторону Сигберта. Мальчик оставался удивительно спокойным и собранным, даже когда в триклинии появился человек, которого он видел только безумным. Клаус остановился слева от стула Сигберта и в собственническом жесте оперся рукой о его спинку, показывая, что является хозяином домуса. Не отрывая глаз от лица Каролины, мужчина развернул корпус и только в последний момент перевел взгляд на мальчика перед собой. – Ты кто такой? Неформальность его тона звучала, как откровенная грубость, а поза намеренно давила на собеседника, не позволяя ему получить равную позицию в диалоге. Однако тот факт, что Клаус сразу заговорил на французском, заставил девушку задуматься о том, что он мог услышать из их диалога. Ребра сжали легкие от накатившей волны ужаса, и Каролина старалась дышать как можно ровнее, чтобы не выдать страха хищнику перед собой. – Мое имя Сигберт, месье Майклсон, – совершенно спокойно ответил мальчик. При всей смелости Сигберта, Каролина сомневалась, что он в полной мере осознавал опасность, которой подвергся. Их с мужем скорость была равной, а потому ей ни за что не успеть через стол, если Клаус решит вырвать сердце незваному гостю. Знал ли вообще мальчик, что его можно умертвить таким способом? – Что здесь забыл французский бессмертный? Девушка молилась, чтобы Сигберту хватило ума не провоцировать Клауса каким-нибудь неверным словом или жестом. Будь здесь Коул, он бы непременно вставил реплику о том, что Сигберт на самом деле был немецким бессмертным, однако, к счастью, деверя, способного убить ее подопечного парой слов, не было даже вблизи Константинополя. – Я привез послание от мадам Сачи, – с прежним спокойствием солгал Сигберт. – Мадам Майклсон была занята и предложила мне остаться здесь, пока она подготовит ответ. Ложь удивительно складно покидала рот мальчика, но куда больше этого Каролину поразило то, что, несмотря на давление, исходившее от Клауса, Сигберт успевал не только лгать, но и продумывать такие мелочи, как обращение. Если бы он сказал «мадам Каролина» или даже просто «Каролина», как она сама его просила, все могло закончится более плачевно. Клаус прищурился, осмотрел собеседника с ног до головы, а затем перевел взгляд на стол. Он не мог не обратить внимания на угощения и вино, расставленные между ними. – Ты всех гонцов теперь так встречаешь? Каролина сдержала внутреннюю дрожь, сосредоточившись на контроле голоса, а затем вскинула брови и натянула на лицо хитрую улыбку, приподняв лишь один уголок губ. – Ты разогнал всю семью, не со слугами же мне ужинать. Пусть Сигберт намеренно понизил свою ценность до гонца, девушка знала, что с мужем важно удержать баланс. Убийство слуги ничего не стоило. Убийство же ее друга становилось ходом на шахматной доске. Каролина небрежно откинулась на спинку стула и подхватила чашу со стола, предварительно убедившись, что ее руки не дрожат. – Он скоро уедет, а мне еще так много предстоит узнать о происходящем во Франции. Клаус медленно выпрямился и полностью перевел внимание на жену, однако девушка заметила, что он не столько слушал ее, сколько прислушивался к чему-то в домусе. К счастью, мужчина не мог отличить одно конкретное детское сердцебиение от стука сердец множества слуг, сновавших на обоих этажах. – Когда он уезжает? – проигнорировав вопрос Каролины, жестко спросил Клаус. Он перешел на римский, намеренно оскорбительно исключая гостя из беседы. Он угрожал Сигберту, как собака, что метит территорию, но не так откровенно, как когда действительно видел противника. Это немного успокоило девушку. – Через день, два, – пожав плечами, равнодушно ответила Каролина на французском, – как только я узнаю все, что мне интересно. Если конечно, – взгляд девушки ненадолго остановился на лице мальчика, и ее глаза заметно потеплели, – он сам не решит задержаться. – Он уедет, – бескомпромиссно, на римском заявил мужчина, а затем повернул голову к Сигберту, опасно сверкнув глазами, – так или иначе. Угроза стала более явной, и к девушке вернулась нервозность. «Уедет сам или отправится трупом на дно моря», – вот, что слышалось в речи Клауса. Каролина почувствовала срочную необходимость перетянуть внимание мужа на себя. – Ты слышал о том, что все герцогство Аквитания теперь принадлежит Англии? Мужчина еще несколько секунд впивался взглядом в спокойные глаза Сигберта, прежде чем распрямиться и взглянуть на жену. Он сделал шаг в сторону, понемногу обходя стол. – Я слышал, что у Исаака появился могущественный союзник. Тон Клауса не оставлял сомнений о его подозрениях. Приятное чувство опасности опалило вены девушки, но теперь это была нервозность другого типа. Не страх, а возбуждение. Словно она сунула руку в пасть волку и, всматриваясь в его глаза, пыталась понять, оторвет он ее или нет. Дуальность собственных чувств пугала Каролину. Как будто в ее сознании жило сразу два человека, и они постоянно перехватывали друг у друга контроль. Однако девушка солгала бы, сказав, что ей не нравится вьющееся между ними напряжение. Она подтянула кубок к губам, сделала первый глоток и поморщилась. Кровь уже начала сворачиваться, теряя текучесть. – В самом деле? Каролина вскинула брови в притворном удивлении. Клаус прищурился, изучая ее лицо. Его палец двигался по столу, пока мужчина обходил его, приближаясь к жене. Язык, на котором он говорил, все еще оставался римским, а Сигберт предусмотрительно замер, стараясь лишний раз даже не шевелиться, чтобы не привлекать внимание хищника. – Он попросил тебя остановить убийства. Клаус не спрашивал. Возможно, он перехватил посыльного, принесшего благодарность. В таком случае мужчина знал и о приглашении на шахматную партию. Каролине стало интересно, всплывет ли это в их диалоге. Однако до тех пор отрицать связь с Исааком не было смысла. – Да. – Что он предложил взамен? – Ничего, – она театрально развела руками, в одной из которых продолжала удерживать кубок. – Альтруизм? – скривившись, недоверчиво пробормотал Клаус и подался вперед, упираясь ягодицами в край стола. Каролина все еще сидела, и он навис над ней угрожающей тенью. – Не похоже на тебя. Девушка не сдержалась, вскинув брови в искреннем удивлении. Если кто и был главным филантропом в их семье, то именно она. Как бы мужчина не пытался доказать обратное во время их партии, вытаскивая на свет все ее неприглядные поступки и решения, Каролина все еще оставалась в разы более сострадательной, чем он. Клаус усмехнулся и обхватил рукой ее лицо, вжимая пальцы в щеки. – К чему этот изумленный вид, дорогуша? Она быстро собралась с мыслями. Голубые глаза стали ледяными, а тон холодным и бездушным. – Меня поражает твоя наивность, – слова девушки вынудили его опустить руку. Насмешка в глазах мужчины сменилась удивлением. – Или правильнее назвать это наглостью? Мне плевать на проблемы Исаака, но ты действительно думал, что я буду сидеть, сложа руки, зная, что ты солгал мне? Клаус медленно выпрямился, не спуская с лица жены настороженного взгляда. Он едва заметно хмурился, выдавая внутреннее напряжение. Сквозь серые глаза Каролина видела расчетливые мысли, крутившиеся в его голове. Теперь уже девушка подалась вперед и, равнодушно отклонившись в сторону, поставила чашу на стол рядом с мужем. – К чему этот изумленный вид, дорогуша? Ни за что не поверю, что ты считал, будто я не узнаю. Или надеялся, что проигнорирую, раз Исаак уже расплатился перед тобой? – она свела брови к переносице. – Ты обманул меня, Никлаус. Каролина не была уверена в том, что ожидала услышать. Глупо было рассчитывать на извинения. Девушка сомневалась даже в том, что Клаус вообще понимает глубину своей вины. Однако он должен был почувствовать предупреждение в ее тоне и потому вести себя осторожнее. – Чего ты хочешь? Каролина фыркнула, не сдерживая разочарования. Он спросил не потому, что хотел знать. Ему было все равно. Но мужчина понимал, что, выполнив ее пожелание, сгладит зародившийся конфликт, а потому был готов проявить то, что, скорее всего, считал снисхождением. Злость в душе девушки набирала обороты, и было чудовищно сложно не дать ей показаться на свет. – Я хочу, чтобы ты выполнял свой долг, как муж и защитник, – по слогам, с давлением произнесла Каролина, – а не утешал меня ложной местью. Не смей лгать мне, Никлаус. Тем более о том, что связано с моей защитой или защитой семьи. Клаус молчал несколько секунд, всматриваясь в холодные, жесткие глаза собеседницы, а затем медленно, задумчиво кивнул. – Принести тебе голову того, кто это сделал? – Разве Исаак уже не расплатился с тобой? – подняв бровь, равнодушно заметила девушка. – Оставь мальчишку, у меня есть на него планы теперь, когда я знаю правду. Мужчина выпрямился, отстраняясь от стола. Каролина хотела, чтобы он ушел до того, как она сделает что-то глупое. Злость клокотала в груди, и сдерживаться, играя в спокойствие, было все сложнее. Ей хотелось поставить его на место. Стереть эту наглую самоуверенность, с которой Клаус расхаживал не только по домусу, но и по всему Константинополю, словно уже был в нем господином. – Какие у тебя дела с Исааком? Девушка прикусила язык и все же ответила: – Я попросила его кое о чем. – В счет долга? Каролина молчала. Ее глаза удерживали изучающий серый взгляд, позволяя Клаусу сделать собственные выводы. Она видела, как гневно сжались его челюсти. Пусть верит, во что хочет. Она ведь не лгала. – О чем? Раздражение, горевшее внутри мужчины начало прорываться в его тон. Руки сжали край стола почти что до треска, и девушка мысленно вела отсчет до взрыва. Ее будоражила мысль о том, что Клаус ломался первым, в то время как она сама держалась. И все же, пусть в тоне Каролины не было ни капли злости, сама ее речь была пропитана ею. Яростью и презрением. Эмоциями, которым нельзя было давать власть, но девушка осознала это слишком поздно. Слова сорвались с губ. – Скажем так... ты хотел использовать войну как декорации для нашего противостояния, теперь же она станет его итогом. До тех пор, пока мы не закончим партию, войны не будет, Никлаус. Я позаботилась об этом. Каролина была почти уверена, что именно в тот момент мужчина как никогда сильно жалел о клятве, не использовать против нее клинок. Что бы он ни планировал, какую бы стратегию ни желал использовать, опираясь на конфликт в Романии, она смела все разом, не оставив мужу и шанса. Нервное возбуждение в груди достигло пика и взорвалось безумным, неугасимым пламенем, когда Клаус неожиданно резко подался вперед и пошипел ей прямо в лицо: – Посмотрим. А затем сорвался с места и покинул домус, даже не взглянув в сторону Сигберта. Ему предстояло поговорить с очень многими людьми прежде, чем мужчина убедится в правдивости слов Каролины. Ее руку, потянувшуюся к чаше, свел тремор. Сигберт, наблюдавший за девушкой, нахмурился. Он молчал, понимающе пытаясь дать собеседнице некоторое время и пространство. Только когда она перестала трястись и выровняла дыхание, мальчик заговорил: – Вы вывели его из себя, – наконец, заметил Сигберт, – хотя я не очень понимаю зачем. Каролина отставила чашу со свернувшейся кровью и потянулась за пустой, вливая в нее вино. Руки девушки слабо дрожали, выдавая психическую нестабильность. Ей потребовалось несколько крупных глотков и не меньше получаса, чтобы полностью успокоиться. Сигберт терпеливо ждал. – Для всех бессмертных существует нерушимое правило: – медленно, едва слышно заговорила Каролина, – тот, кто старше – сильнее. Тем не менее, в нашей семье все равны. Единственный способ для одного из нас победить другого, – это лишить его равновесия. Мы с мужем стоим на тонком канате над пропастью и режем друг друга в ожидании, кто упадет первым. – Так выглядит брак после сотни лет? Она подняла взгляд и с удивлением столкнулась с улыбкой на лице Сигберта. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что мальчик пошутил. – После полутора сотен... – невнятно пробормотала девушка и допила вино. Пустая чаша ударилась о поверхность стола. Ей хотелось забыться в алкоголе. Всего на мгновение Каролина позволила себе задуматься об опиуме. О той успокаивающей, легкой неге, в которую он погрузил ее тело... Девушка резко одернула себя и заставила взгляд сфокусироваться на лице собеседника. – Не думаю, что тебе стоит беспокоиться об этом... Каролина заговорила, не особо задумываясь, и только, когда последнее слово упало в тишину помещения, осознала, что реплика прозвучала двояко. Она имела в виду тот факт, что Сигберт не был женат, однако казалось, девушка заявила, что он просто не проживет так долго. С учетом всего, что происходило вокруг них, по позвоночнику Каролины прошла неприятная дрожь. – Я имела в виду... – Понимаю, – с улыбкой, спокойно перебил собеседницу мальчик. – Хотя вы и ошибаетесь. Ей потребовалось несколько лишних секунд на осознание. Светлые брови поползли вверх, в то время как улыбка на лице Сигберта становилась все шире. – В самом деле? – Что вас так удивляет? Пусть я выглядел младше своих лет в момент смерти, но все же, в моем возрасте люди уже женятся. А по посмертному счету я и вовсе мог быть уже прадедушкой. – Меня куда больше удивляет то, что ты рассказал множество историй об управлении Бордо и своих путешествиях и ни разу не упомянул свадьбу! – Каролина с неожиданным даже для самой себя энтузиазмом подалась вперед. – Кто она? Откуда? Как вы познакомились? Когда поженились? Сигберт продолжал широко улыбаться и, как только словесный порыв собеседницы оборвался, рассмеялся. Его легкий, искренний смех пронесся над столом, окончательно развеивая то напряжение, которое возникло от появления Клауса. – Я не рассказывал эту историю, потому что она тривиальна, – покачав головой, тихо заявил Сигберт. – Любовь не может быть тривиальна! Мальчик мягко улыбнулся, с каким-то непонятным ей, покровительственным выражением на лице. – Вы безнадежно романтичны, Каролина. Браки по любви настоящая редкость, – заметив, что девушка хотела что-то ответить, Сигберт покачал головой в немой просьбе не перебивать его. – Я рассказывал, что мадам Сача назначила меня управляющим Бордо, однако моя первая поездка в город была вызвана другими причинами. В то время у Бордо был управляющий – месье Чарльз Лемар. Я не знаю, чьим из вашей семьи он был кровным потомком, но точно не вашим. Мадам Сача отправила меня к нему для обучения. Я провел почти десятилетие в его доме, перенимая опыт и знания. Я должен был получить управление над другим регионом, но так вышло, что однажды, во время охоты месье Лемара покусал волк. Необычный волк... Он скончался в страшных муках. Его рвало кровью, тело перестало ее принимать. Он терял связь с миром, нападал за слуг и знакомых... Лишь перед самой смертью, в короткий момент просветления, он передал мне свою последнюю волю: взять под опеку его дочь. Она была бессмертной, и ее обращение – совсем другая история, которую я позволю себе пока опустить. Я дал слово умирающему человеку, Каролина. Но будучи не связанным кровным родством, я не мог позаботиться об Айседоре иначе, чем женившись на ней. Любой другой вид покровительства был бы... оскорбителен. Так и вышло, что уже семнадцать лет, как я женат. – Возникла пауза, во время которой собеседники обменялись взглядам, и мальчик снова заговорил: – вам не стоит смотреть на меня с жалостью, Каролина. Моя участь ничем не хуже, чем у многих других. Мы с Айседорой стали хорошими друзьями за эти годы. Вы бы слышали, как она поет... Сигберт улыбнулся, вспоминая о жене, и Каролина почувствовала, как уголки ее губ сами собой тоже приподнимаются в улыбке. Несмотря на не самое романтичное начало, было похоже, что Сигберт дорожил своей супругой. Глаза мальчика становились очень теплыми, когда он говорил о ней. Наступила тишина. Сигберт потянулся к кувшину и долил вино в свою чашу. Каролина перекатывала между пальцами зернышки граната перед тем, как отправить их в рот. – Ты не думал о том, чтобы взять фамилию? – задумчиво протянула девушка. Собеседник удивленно вскинул брови. – Зачем? – Ты стоишь на вершине иерархической лестницы в Бордо. С некоторой точки зрения статус обязывает. Это вопрос уважения. – Мне не нужна фамилия, чтобы добиться уважения подчиненных. – Быть может, пока, – немного грустно улыбнулась девушка. – Тебе придется общаться с людьми в высшем свете. Будут появляться новые бессмертные, бывшие при жизни дворянами. Все они мысленно будут судить тебя по происхождению. Всегда. – Вы не судили. Все так же печально улыбаясь, Каролина протянула над столом руки, ладонями вверх. Сигберт подался вперед, пытаясь понять, что ему показывают. Кожа на ладонях была грубой, неровной, шишки мозолей выдавали мечника, пальцы были покрыты старыми шрамами от порезов. – Разве похоже, что они принадлежат знатной даме? – девушка убрала руки, попутно перехватив еще пару зерен граната. – Так вы тоже сами взяли себе фамилию? – Не совсем. В нашей культуре то, что здесь воспринимается, как фамилия, было принадлежностью к роду и образовывалось от имени отца или, в некоторых случаях, матери, и соответствующей приставки: <сон> для сына и <доттир> для дочери. До брака я была <Каролина Рагнвальдсдоттир>, – она произнесла имя на родном языке, потому что для него не существовало аналога на французском, и потому что не могла представить себе, как сказать его иначе. – Моего отца звали <Рагнвальдом>, – Каролина невольно рассмеялась, заметив, что Сигберт пытается беззвучно воспроизвести незнакомый набор букв. – Не пытайся, это бессмысленно. Мальчик отвлекся и, пока собеседница выплевывала косточки граната, задумался. – Получается, отца месье Никлауса звали Майклом? Каролина понадеялась, что Сигберт не заметил, как она вздрогнула, услышав знакомое имя. Было стойкое ощущение, что Майкл, как злой дух или дьявол, возникнет из-под земли, стоит только назвать его. – Да, – девушка кивнула, – и когда мы начали свое путешествие по Европе, то я вынуждена была взять фамилию мужа по местным традициям. – Значит, даже в браке, вы оставались Ра... – он не смог это произнести, хотя попытался несколько раз. Выглядело так, словно мальчик плевался буквами, а не складывал их в слово, и Каролина, не сдержавшись, снова рассмеялась. – Рагнвальдсдоттир, да. Девушка опустошила чашу, откинувшись на спинку кресла, а Сигберт задумчиво уставился в поверхность стола. Было заметно, что он серьезно рассматривал предложение Каролины. Наконец, после нескольких минут тишины, мальчик поднял голову. – Так, как мне придумать фамилию? Девушка широко улыбнулась и подалась вперед. – Происхождение фамилий связано, по большей части, либо с местностью, либо с родом деятельности и, изредка, – с личностными качествами. Например, Сигберт Бордо. – Это звучит глупо, – засмеялся мальчик. Его голос, все еще детский, в такие моменты вынуждал забыть о возрасте его обладателя. – Подумай, – настойчиво продолжала убеждать собеседника Каролина, – или возьми фамилию жены, раз ты стал частью ее семьи. Сигберт Лемар, – она протянула это имя на южном диалекте французского, а затем попробовала еще раз – на северном, но в итоге покачала головой и уверенно заявила: – я бы выбрала Бордо. – Разве не логичнее было бы взять фамилию местности, где я родился? Девушка пожала плечами. – Это зависит от того, к чему ты хочешь быть привязан и где хочешь жить. Немецкая фамилия во Французском королевстве всегда будет бросаться в глаза. Они не стали обсуждать, что королевство теперь было вовсе не Французским. – Я подумаю, – после короткой паузы, тихо произнес Сигберт. У них обоих оставалось не так много сил после целого дня в компании Хестии, и, спустя всего час, собеседники разошлись по комнатам. Следующие несколько дней прошли удивительно тихо. Каролина почти все время находилась в напряжении от ожидания следующего хода мужа, однако он словно сквозь землю провалился. Не было слышно ни об убийствах в городе, ни за его пределами. Ни слова от Исаака или Романы. Тишина душила. Каждый раз, когда девушка слышала звонкие трели детского смеха, звучавшие в перистиле, ее сердце сжималось от тоски. На следующий вечер после диалога о фамилиях, Каролина предложила Сигберту уехать. Даже несмотря на наличие у нее Хестии, нельзя было оставаться наверняка уверенной, что Клаус выберет именно ее в качестве жертвы. Смерть Хестии стала бы для него неким актом завершения прерванной работы, и Каролина рассчитывала на артистичную натуру мужа, которая должна была вынудить его идти по этому пути. Однако, их более давнее знакомство с Сигбертом могло сыграть против мальчика. Сигберт сказал, что хочет остаться еще хотя бы на несколько дней – ради Хестии. Следовало признать, что у него хорошо получалось вытаскивать девочку из скорлупы скорби. Она все еще стеснялась Каролину и вела себя неловко в ее компании, в то время как Сигберт, благодаря внешности, легко завоевал доверие ребенка. Девушка сомневалась в разумности этого действия и в то же время была очень благодарна мальчику за его инициативу. Сама Каролина испытывала вину и сомнение в том, имеет ли она вообще право утешать девочку. Спустя пять дней после последнего пугающего убийства в Константинополе, как только село солнце, девушка отправилась в домус Комниных вместе с Сигбертом и Хестией. Она боялась лишний раз оставлять их одних, и в то же время не могла пригласить Исаака и Роману к себе по тем же причинам. Романа не хотела пересекаться с Клаусом и покидала свой дом с осторожностью. Каролина согласилась на встречу, потому что приглашение прозвучало достаточно требовательно. Она подозревала, что речь пойдет о чем-то, связанном с ее мужем. Их проводили в ту же гостиную, где ранее девушка беседовала с Исааком. У того же стола стояло четыре кресла, а вместо шахматной доски лежали необычные кости. Сигберт, держа за руку Хестию, направился к софе у стены. В свободной руке девочка с волнением сжимала маленькую лоскутную куклу и с огромными глазами осматривалась по сторонам. Каролина подошла к столу и с интересом покрутила в руках одну из костей, отмечая, что на ней сделаны и закрашены черным и красным маленькие углубления, создавая узор из точек. На разных костях было разное количество точек, но все они имели похожую плоскую прямоугольную форму. – Это игра из Сереса, – из-за спины девушки пояснила Романа. Тем временем Исаак разместился в одном из кресел, принимая наполненную вином чашу у слуги. – Я потратила почти год, чтобы разобраться во всех ее особенностях. Их язык – самый сложный из тех, что я когда-либо слышала. – Ты говоришь на языке Сереса? – Каролина с удивлением повернула голову и взглянула в искрящиеся лукавством глаза подруги. Она слышала этот язык от торговцев, но он всегда напоминал некую какофонию звуков, отдельных слогов, среди которых невозможно было вычленить конкретные слова. – Не говорю, – Романа покачала головой и плавным, элегантным движением опустилась в кресло рядом с мужем, – но по большей части понимаю его, – и махнула рукой в соседнее, предлагая его Каролине, – как и языки всех торговцев, посещающих Романию, – она переплела пальцы между собой и улыбнулась. – Это мой способ изучения мира. Девушка помнила, что подруга не путешествовала. Ее жизнь началась и была ограничена Римской империей. В отличие от Каролины, которая прежде мечтала осесть, но спустя полтора века не могла представить себе жизнь в одном месте, Роману вполне устраивало то постоянство, которого она достигла. С необходимостью переезжать у нее были связаны только плохие воспоминания. – И как называется эта игра? – опустив взгляд к костям, с интересом спросила девушка. Она заметила, что Исаак вел себя очень тихо и выглядел хмурым, а значит, хороших новостей ждать не следовало, поэтому, как могла, Каролина оттягивала момент, когда узнает, что ее муж снова что-то натворил. – Гват пай. – Сигберт? – вытянувшись в сторону, чтобы видеть мальчика за спиной Исаака, на французском позвала девушка. – Тебе была бы интересна игра из Сереса? – Серес? – неуверенно повторил Сигберт. Каролина взглядом обратилась за помощью к Романе, и та быстро присоединилась к диалогу, который, если и понимала, то, скорее всего, весьма поверхностно. – Из Сина? – проверяя реакцию мальчика на название, протянула ведьма, – Тина? В глазах Сигберта мелькнуло некое понимание. Он слышал об этой империи, но не похоже, что представлял, где она находится. Мальчик повернулся к Хестии и замер, не зная, как задать ей вопрос так, чтобы быть понятым. Ему на выручку пришла Каролина. – Ты хочешь посмотреть на игру, Хестия? Девочка едва заметно подняла плечи, словно пыталась сжаться и спрятаться. Сигберт взял ее за руку и, как только их взгляды пересеклись, кивнул. Только после его молчаливого то ли приглашения, то ли одобрения, Хестия согласилась подойти к столу. Они с Сигбертом заняли одно кресло, без труда поместившись в нем. Весь следующий час Романа терпеливо объясняла правила, а Каролина переводила Сигберту. Им потребовалось немало времени на вопросы и уточнения. Девушка легко запоминала любые сведения, в то время как ее спутник все больше путался в обозначениях. Наконец, когда все были готовы, они начали играть. Ночь опустилась на Константинополь. В гостиной горело множество свечей. Четыре молчаливых человека постепенно выкладывали кости на стол, перенимая инициативу. Хестия задремала. – Вы пригласили меня только ради игры? – тихо, чтобы не потревожить сон девочки, спросила Каролина. Ее глаза были опущены к костям в руке, однако девушка сразу почувствовала тяжелый взгляд Исаака. Сигберт придвинулся ближе, как будто готовился в любую минуту броситься на ее защиту. Романа бросила быстрый, предупреждающий взгляд на мужа и спокойно сделала ход. – У меня было сильнейшее желание убить вас сегодня, – едва слышно признался мужчина, на что ведьма закатила глаза. Несколько секунд между ними шел безмолвный диалог, в результате которого Исаак продолжил говорить, а Романа, бросив кости на стол, откинулась на спинку стула. Каролина спокойно положила свои кости лицевой стороной вниз, как будто планировала после продолжить партию. Сигберт, заметив общее настроение, поступил так же. – Я знал, что не могу сделать это, но надеялся хотя бы схватить вас. Отравить вербеной или внезапно пронзить колом, а потом спрятать в темницы, чтобы вы начали в них иссыхать и потеряли силы. Я действительно много думал об этом... – Что надумали? – равнодушно спросила девушка и потянулась к чаше с вином. Она еще не успела его попробовать и заметила, что никто не пил из своих чаш. Привычное подозрение смешалось в ней с необъяснимо сильным доверием, и Каролина, не особо раздумывая над собственными действиями, сделала глоток. Боковым зрением она заметила, как уголок губ Романы приподнялся в едва заметной улыбке, и, вкупе с полностью черными глазами ведьмы, это выглядело зловеще. Вербены в вине не было. – Что это только больше разозлит вашего мужа и не позволит его контролировать. Исаак устало вздохнул и тоже положил кости на стол. Его рука потянулась ко лбу, испещренному глубокими бороздами морщин, и начала растирать кожу, словно в попытке унять боль. Каролина ждала. Романа смотрела в основном на Исаака, и в глубине ее глаз виднелось сострадание. Сигберт переводил взгляд с одного собеседника на другого, пытаясь уловить, если не смысл, то хотя бы общее настроение. – Множество людей Евсевия были убиты прошлой ночью, – медленно и тихо заговорил мужчина, бросая редкие взгляды в сторону Хестии, чтобы убедиться, что она спит. – Полагаю, это связано с нашим с ним последним диалогом. Евсевий согласился не вмешивать вас в конфликт и разорвать отношения с господином Никлаусом. Я думаю, он уже давно понял, что, какой бы сильной не была эта фигура, он не сможет использовать ее так, как хочет. Скорее, сам будет использован. Евсевий хотел освободиться от вашего мужа и, похоже, ему пришлось заплатить за это огромную цену... – Где Никлаус? – Я не знаю, – Исаак устало покачал головой, – мои шпионы не вернулись. Ходят слухи, что те, кого не истребили со стороны Евсевия, теперь примкнули к вашему мужу, но сам я видел только одного бессмертного, выжившего в ту ночь, и он был в настоящем ужасе. Его сознание до сих пор... скажем, он не в состоянии отвечать на вопросы. Все, что я понял, – там была бойня. Каролина понимала, почему мужчина хотел убить ее. Их план строился на предположении, что до момента возвращения человечности или же отъезда из Константинополя, Клаус останется в неведении относительно предательства Евсевия. Мужчина не стремился к быстрой победе, что доказывало двухлетнее простаивание, и это давало Каролине возможность для маневра. Евсевий же должен был перестать давить на Клауса с просьбами ускориться и просто на время затихнуть. Вот только несколько дней назад девушка своим собственным ртом призналась мужу в заключенном соглашении. Злость, которая ею двигала, со временем прошла, а вина осталась. Из-за нее погибли все те бессмертные. Из-за нее Евсевий вынужден был бежать, и его чаша весов теперь в крайне шатком положении. Баланс нарушен, возможно, навсегда, а Клаус, похоже, готовится встать в авангарде войны. Из-за нескольких неосторожных слов. Однако. кое-что не давало покоя: если бы Исаак хотел предупредить ее, то мог передать послание через гонца. Не обязательно было настаивать на встрече. Вынуждать ее приехать. И, если это не ловушка, то что тогда? – Почему вы пригласили меня? – уже не скрывая напряжения в голосе, чуть громче, чем прежде, произнесла Каролина. Она положила ладони на стол и подалась вперед, готовая вскочить при необходимости. Сигберт выпрямился в кресле и вцепился одной рукой в подлокотник. Романа и Исаак обменялись долгими, многозначительными взглядами. – Насколько важно то, что вы скрываете в сундуках? – неожиданно спросил мужчина. Хестия вздрогнула и приоткрыла глаза, зевая, но на нее уже никто не обращал внимания. Спина Каролины напряглась, как натянутая тетива. Ее мысли хаотично бегали в голове, строя самые разные предположения, но никак не находили правильного. Девушка не отвечала, впиваясь настороженным взглядом в собеседника, и Исаак, подождав с минуту, снова заговорил: – Я думал над тем, почему вы попросили Роману о барьере. Вы практически неуязвимы, и было бы странно искать спасения в маленькой комнате, буквально запирая себя в ловушку. Если только это было не для вас. Если только вам не нужно было спрятать что-то, что прежде могли охранять остававшиеся в домусе золовка и деверь. Я по вашему лицу вижу, что прав. Каролина вцепилась бы ему в горло, но ее останавливало присутствие Романы, которое теперь было более чем объяснимо. Все их переглядывания, предупреждающие взгляды. Ведьма не вмешивалась в политику, однако осталась, чтобы защитить мужа. Девушка сомневалась, что сможет одолеть Роману, но, даже если ей хватит времени перемахнуть через стол и вырвать сердце Исааку, это навсегда испортит их с ведьмой отношения. – Мне не нужно знать, что в них, госпожа Каролина, – подняв руки в примирительном жесте, медленно и четко произнес мужчина, – я спрашиваю вас потому, что Евсевия видели в Константинополе. Ему нечего терять, а вы более легкая мишень, чем господин Никлаус. Я позвал вас, чтобы защитить, но, возможно, есть что-то, что вы хотите защитить больше, чем собственную жизнь? Слова Исаака отдавались в разуме Каролины, словно через плотную пелену тумана, в то время как сознание неожиданным образом подкидывало старые и жестокие воспоминания, которые, казалось, были давно похоронены в глубинах памяти. – Он не может пересечь порог вашего домуса, – продолжал говорить мужчина где-то вдалеке. «Маленькая деревня на горизонте. Слышится шум прибоя, и шесть человек стоят на скалистом побережье в мокрой, ледяной одежде, обсуждая, что им делать дальше». – Но всегда есть один гарантированный способ вынудить людей покинуть безопасное жилище. «– У тебя особая страсть к поджогам, сестренка?» Следующее мгновение заполнилось такой огромной чередой событий, что девушке показалось, – оно длилось вечно. Речь Исаака закончилась то ли утверждением, то ли вопросом. Видимо, в глазах Каролины появилось какое-то выражение, потому что Романа вдруг подалась вперед порывистым движением. Сигберт сжал руку Хестии, реагируя на действия ведьмы, и будучи неуверенным, кого ему следует защищать. Где-то в домусе послышались крики. Вначале неразборчиво, а затем все более четко, по мере того, как слога складывались в предложения и проникали в разум девушки. – Пожар у стены Феодосия! Каролина вскочила из-за стола и быстрой тенью бросилась в сторону дома. В предыдущих главах: Пешка на E4 (Тот факт, что Каролину разбудили и она приезжает к Клаусу без предупреждения, сама пешка символизирует начало партии и того, кто вынул клинок, нарушив приказ Клауса). Пешка на E5 (Символизирует поведение Клауса. Спокойствие, терпение, внимание, участие). Конь на F3 (Символизирует честность эмоций Каролины, ее напряжение, дискомфорт, откровенность). Конь на C6 (Символизирует уверенность Клауса в том, что Каролина его не оставит). Слон на B5 (Символизирует то, что Клаус нуждается в Каролине, в ее принятии и ее знание об этом). Пешка на A6 угрожает слону на B5 (Фигура отражает момент, когда Клаус вынуждает Кэр сделать ставку на боях, сделать то, чего она не хочет, при этом пытаясь как раз таки ослабить или развеять факт того, насколько сильно он нуждается в ее принятии, угрожает факту его нужды в ней). Слон отходит на A4 (Каролина принимает правила игры Клауса и уступает ему, показывая, что она не станет манипулировать его одержимостью). Конь на F6 (Фигура символизирует тот факт, Клаус важнее для Каролины, чем остальная семья, угрожает пешке на E4, то есть тому, кто вынул клинок из Кэр в качестве наказания за нарушение приказа) Пешка на D4 (Каролина намеренно вызывает ревность Клауса, чтобы вывести его на эмоции, угрожая таким образом его спокойствию и терпению, то есть пешке на E5) Конь на E4 съедает пешку (Пешка на E4 олицетворяла того, кто извлек клинок из сердца Кэр. Мы знаем, что это была Ребекка, но Клаус считал, что это Элайджа, а сговорившиеся Элайджа, Каролина и Ребекка позволили ему пребывать в этом убеждении, чтобы Элайджа мог защитить Ребекку) Пешка на D5 угрожает коню на C6 (Каролина показывает, что готова уехать, заставляя пошатнуться уверенность Клауса в том, что она его не оставит) Конь отходит E7 (Клаус уступает требованиям Каролины в отношении поисков сестры и готов предоставить ей доказательство заботы о семье) Конь съедает пешку на E5 (Каролина выбивает обещание, что ее больше никогда не заколят на фоне того, что случилось с насильниками и того, что ее внушение спало. Окончательно ломается стена спокойствия Клауса) Пешка на B5 угрожает слону на A4(Клаус испытывает уверенность Кэр в том, что он нуждается в ней, вынуждая девушку выбрать его сторону в конфликте между Евсевием и Исааком, убив Бэзила) Слон отходит на B3 (Каролина уступает мужу, но находит способ убить Бэзила его руками, а не своими) Слон на B5 угрожает пешке на D5 (Эта пешка постоянно угрожала то спокойствию, то уверенности Клауса в том, что Кэр его не оставит. Своим уходом Клаус пытается показать, что он не так одержим Каролиной, как она думает, и она не сможет использовать это против него) В этой главе: Пешка на D6 (Пешка идет дальше, уходит от угрозы слона – Каролина игнорирует блеф Клауса)