Персональная героиня

В поместье оживают видения и призраки — Лия чувствует кружевные тайны, когда подвязывает волосы кружевной светлой лентой, и ненароком смотрит на блеклую фотографию Теодора с девушкой без лица и имени. За окном устало ворчит беспокойное море, кусает скалы и остаётся пеной на камнях, окрашивая их — девушка слышит, как совсем близко переговариваются белоснежные чайки с чёрными перчатками на краешках крыльев, и примиряет золотые серьги в виде пера бархатную обречённых на свободу птиц, рассматривая своё отражение — и не узнавая себя, видя лишь леди с рябью в ясных изумрудных глазах и рыжими поцелуями Солнца. Время в замке действительно было рекой — полноводной, верткой, но неспешной — текло оно тягуче, неприхотливо, не подчиняясь никому и смеясь над всеми — Офелия тонула, глотая воздух лишь во время огненных рассветов и сиреневых закатов, а Адес не замечал быстротечные минуты и вновь видел перед глазами рыжую пленницу, что отчаянно ненавидела его. В поместье никогда не было жизни и не было тишины — Лия каждый день ощущала, как уютная тишь разбивается о утёсы вместе с волнами — здесь нельзя было громко дышать, и Пур просыпалась в непроглядной, наполненной изворотливыми тенями темноте от чувства, что он душит её, с изощрённой нежностью касаясь шеи — тени не замирали, а ломали стебли медленно увядающих роз на тумбочке, и ей казалось, что её шипы расспыются ничтожными точками. Лия чувствовала его взгляд на спине, отправляя юбку бархатного платья, беря столовые приборы и делая глоток красного вина или чая из цветочных листьев — Теодор не было рядом, но Пур никогда не оставалась одна, тени заменяли ей тонкие искусные браслеты, а она прятала от них ладони в изящных перчатках, на которых не оставалось тяжёлой душной пыли. Девушка спускается по витиеватой мраморной лестнице, проводя рукой по перилам и не пряча от Адеса глаза — он ждёт её в самом низу, окидывая до безумия оценивающим взглядом, и она отчётливо видит тягучую мысль в его тёмных, как беззвездное небо, глазах, где луна тонет в липкой глади хрустального озера, что оказывается непокорным жестоким морем — мысль успокаивает опасные волны, и лишь ветер старается потревожить их. Офелия не сразу понимает, что его образ ей лишь приведился — в столовой нет никого, кроме вечных спутников её теней и умирающий цветов. Золотые приборы испуганно поблескивает под прикосновениями светлых лучей, а его тарелку заменяет чёрная коробочка, перевязанная тёмно-синей, почти ночной лентой — солнечные зайчики не смеют даже коснуться изощрённого подарка — и она сжимает руки в кулачки, не зная, в чем его очередная лукавая уловка. На дорогом бархате лежит красивое ожерелье из настоящего жемчуга — в незанавешенном окне Лия видит своё отражение с тонкой россыпью морских даров на шее, что идут ей до безумия — и делает вдох, лишь когда осознаёт, что её видение лишь глупый мираж, что вызвали сводящие с ума тени и до невозможности лукавый Теодор. Отражение разбивается на острые осколки, когда коробочка с глухим криком закрывается, а девушка, устало падая на пол, кидает в окна крышку от блюда — по-змеиному извиваясь, тени тянут к ней кривые ледяные руки и давят, хватают за волосы, заменяют непринятое ожерелье и корят за стекло среди пушистого ворса ковра на мраморном полу. Всё больше пьянея от собственных чувств — до нельзя вывернутых наизнанку фирменным изощрённым способом Адеса — не поднимаясь на ноги, ползёт, разрывая тонкий капрон и натыкаясь на колкую крошку, Офелия, берёт в руки остатки изящного старинного окна — смеётся, когда до безумия ясно осознаёт, что маки на её руках не иллюзия изломанного сознания, а её собственная кровь. Будь здесь Теодор, то он остановил бы её — наблюдать за тем, как ломаются сильные личности, страшно до чёртиков — вот только Пур всё равно вставала, находя саму себя в жидких маках и танцах прóклятого края. По-настоящему она пугается, когда обманчиво ласковый ветер нашептывает, лаская, ей на ушко предания о прекрасных, застывших в янтарной смоле метафор душах, перебирая рыжие поблекшие пряди, а море истошно вопит, ломая у горизонта хрупкую лодочку с белым свободным флагом — и надеется, что солнце ещё не скоро упадёт с небасвода в липкие ладони коварных волн и валов — и отчаянно стирает алые узоры с запястий и кистей белоснежными полотенцами. Из позолоченных рам на неё насмешливо смотрят надменные родственники Теодора — и Лия чувствует колючие презрение в погашенных кистью художника глазах, ощущает на спине острое превосходство — плачущее о судьбе девушки Солнце чуть гаснет, и серой дымкой скрывает контуры предметов. Пур поднимается вместе с прощальным криком тоскующих о утонувших душах чаей — и, сжимая ладони в кулачки, прекрасно осознаёт, что тайна незнакомки на фотографии — тонкая надежда вновь почувствовать себя живой и свободной. Адес оставляет ей записку — девушка не спешит читать её, рассматривая его красивый уверенный почерк, гордые буквы и завитушки по краям листа, инициалы. «Моя Дорогая Офелия! К моему глубокому сожалению я вынужден тебя покинуть на неопределённый срок, но ты ведь, моя девочка, умная, не станешь намеренно или случайно причинять боль и вред своим родителям, сестрёнке младшей. Не так ли? Не советую тебе паясничать и чудить, совершать необдуманные поступки, в коих ты непременно будешь раскаиваться. Мы ведь понимаем друг друга, принцесса? Вместе с запиской ты найдешь и ожерелье, Офелия. Мне для моей гостьи ничего не жалко. Думаю, жемчужины смогут скрыть многое. Теодор Адес» Лия дотрагивается сперва до идеальной белоснежной бумаги, а после до разгоряченных щёк — не сразу осознаёт, что её прикосновения оставляют лепестки прóклятых тяжелых алых маков, а после вскрикивает, чувствуя, как лукавые тени тянутся к её шеи, чтобы оставить фиолетовые изъяны. Записка под её ногами оказывается битым стеклом — и прочитать можно было лишь чёртову подпись — подпись, сводившую её с ума. Скрывая запястья под длинными рукавами блузы, она ходила по замку, ища фотографии, открывая настежь окна, дверцы шкафов и семейные тайны — тянулась к верхним полкам, лишь в тысячу и один раз падая с очередного стула, и взмахивала руками — лёгкая белая ткань оставалась крылом чайки в витиеватой полутьме. В библиотеке пахло осенью — неощутимо, ненавязчиво — но Лии чудился голос печального октябрьского дождя, и она оглядывалась на бесконечное лазурное небо за своей спиной. Офелия прикусывает нижнюю губу до крови, когда «личный дневник» в её руках осыпается тяжёлой пылью и пустыми страницами — тени до безумия мягко касались её волос и шептали, что Теодор слишком умён и не оставит ей никакой подсказки — и Пур сама станет обречённой возвращаться в поместье светлой и чистой чайкой. Она совершенно не понимает, почему исписанная каллиграфическим почерком бумага под её касаниями тает, а после ловит кончиком пальцев солёную слезу — воспоминания, приходящие призраками, навязчиво путает её мысли — и Офелия вновь видит первый взгляд Адеса для неë — затерянный на границе лукавства и честности, оценивающие и несколько поражённый необыкновенными глазами девушки — чувствует на коже первое случайное прикосновение и поцелуй на тыльной стороне ладони — а после жёсткие, но такие правдивые слова… И в который раз осознавала, что лишь загадка незнакомкм могла обратить несчастную птицу в девушку. «Во время иследования были обнаружены поступки, слова и эмоции, которые больше всего влияют на страдающих данным заболеванием, исходя из которых можно вывести некоторую формулу взаимодействия с больными вида 2x» Ей хочется захлопнуть циничную книгу — беды и призраки неизвестных кажутся до безумия реальными при прочтении строк — их автор, Теодор, ни во что их не ставил, а после получил признание и известность — хорошую репутацию в мире психотерапии. Море, подхватывая её мысли, пугается и баюкает — Офелия слышит красивую легенду в его ласковом рокоте, и сбегает из библиотеки, видя лишь очередную книгу, статью, что обещает светлое, как её кожа, будущие науки и бесконечные игры с уставшим сердцем людям — и чувствует, где стоит искать что-либо. Тени шипят на неё, оплетают тёмной пылью запястья и вопреки себе предупреждают — ветер скрывает небо и солнце от неё, украшая лазурь пушистыми тучами, предвещающими грозу не без дикого грома. В его кабинете не прячется солнечный зайчик, и Лия ощущает его власть — в выбранных книгах редкого издания и папках с витиеватыми названиями — с испуганным любопытством касается шелковистой ткани забытого Адесом пиджака — на столе не оставляет Теодор недописанных документов, даже ручку кладёт на место, украшая уютный беспорядок и оживляя вечную зиму — лишь на первый взгляд сказочный сон. Девушка открывает каждый ящик, доставая стопочки пожелтевших и пахнущих жасмином писем, перевязанных нежными кружевными лентами, книги с заметками на страницах, ежедневники с расписанием лекций и приёмов, записи заинтересовавших его случаев, тонкие замечания и жирные ремарки к чужим статьям и записи о делах его семьи, о тайнах, что нескромно раскрыла пресса — и ни одного альбома с подписями, словно в замке и не жил никто вовсе — словно и она здесь не из-за упрямства и смеющихся обстоятельств, а из-за желания обратить красоту в жизнь — лишь обитал, скрывая ото всех неудавшиеся эксперименты и ошибки. Истерзанная невольными тенями, девушка устало опускается на пол и вынимает острые будто точенные шпильки из пучка, и пряди её рассыпаются роскошными рыжими волнами по плечам и спине — Офелия с зáмерзшим лесом в глазах осматривает затерянные в щели ключик и тянется к нему, боясь и желая ощутить истинную темноту Теодора. Всё трепещет, когда ступает он, по излюбленной привычке задерживаясь перед надменным портретами давно умерших достопочтенных родственников и отвешивая небрежный лукавый поклон — тени пред ним обретают хозяина, а Адес чувствует колкий ветер с побережья и утёса и злость на неё за разбитое окно — Пур же не слышит шагов, скрытых тенями смиренными, поднимаясь с колен с ключом неспокойных ладонях — любопытное солнце проглядывает сквозь серую завесу и наблюдает за девушкой сквозь стекло окон и тяжёлой бордовый портьеры, беспомощно оставляя ей лишь очередной поцелуй. Не сразу понимает Лия, почему даже бумага в её руках испуганно противится — чувствует, как скатываемся алая слеза по ладони и его насмешливый взгляд. — Дорогая Офелия, знаешь, теперь я готов поверить, что, несмотря на твою невинность, ты искала чей-то секрет, а не случайно оказала на суде моего отца. Теодор говорит тихо, сперва давая ей надежду в то, что он злится, обманывая девушку и играя со страхом в изумрудном море её глаз, а после наклоняется к маленькой воровке, натягивая рыжий локон и притягивая испуганную Лия к себе — удивляется про себя, чувствуя то, как она сопротивляется, зная, что она ничего не сможет ему сделать, ведь находится в его власти телом — и двумя пальцами приподнимает девичий подбородок, рассматривая рыжие созвездия на её щеках. — Что же ты молчишь, принцесса? Неужели не хочешь защитить свою честь? А может, ты кинешь мне перчатку, а, Офелия? Адес не останавливается, очерчивает большим пальцем линия её губ, не давая отстраниться от себя — Офелия хмурит тонкие бровки и старается оттолкнуть его, лишь причиняя боль себе. — Не стоит хмурится. Разве тебе плохо живётся, Офелия? Разве ты не получаешь изысканную одежду, обувь, дорогие подарки? Разве ты действительно чувствуешь себя пленницей, что держат в темнице сырой и кормят одним лишь хлебом? Неужто ты не свободна на территории моего поместья? Разве я браню тебя, когда дни ты проводишь в саду или в постели? Разве отчитываю, когда ты едва ли не прыгаешь с утёса? Разве с тобой обошёлся я, как мой отец с тем виновным, хоть ваша вина одинакова? Она не вскрикивает, когда он сжимает её руки, грубо касаясь свежих царапин, не пряча взгляда, но и не смотря в ему глаза, боясь обмануться — боясь захлебнуться во тьме. — Но ты упорно стараешься ухудшить свою жизнь. Ведь я говорил, чтобы ты никогда не ступала в мой кабинет, не так ли, Офелия? Но ты всё равно перерыла мои бумаги, нашла ключ и не стала даже делать вид, что тебя волнует мое присутствие. Такое я не могу оставить просто так. — Вы не посмеете. Она слишком поздно понимает, что задумал Теодор, и закрывает глаза, стараясь вырваться из его крепкой хватки — Адес улыбается ей до невозможности лукаво и самонадеянно — многообещающе. — Ты так думаешь, принцесса? Он отпускает её, вновь выпрямлясь и смотря на неё сверху вниз — предзакатные тени замирают на её лице, играясь с искренними эмоциями, лукавя и хитря, а честными остаются лишь одни глаза — не думаю, обнимает себя руками Офелия, отстраняясь от Адеса и оборачиваясь к вечному печальному морю. Она не помнит, что говорит ему, когда, обжигая кожу, он звонко ударяет её — и лишь несчастные замки подхватывают её несмиренный крик.