О чём поёт пустыня

      Сапфировый город живо дышит морским бризом. Высокие пальмы шуршат громоздкими и колкими листьями — звучат, как биение сердца. Праздник Солнца наступает быстро и незаметно, а время, проведённое в изумруде столицы, утекает сквозь пальцы тёплым песком. Или во всём виновен Кэйа и под сенью его крыльев всё сливается в единство момента? Сочного, как самый спелый закатник, и всепоглощающего, как бескрайнее море, бьющееся о мягкие берега Тулайтуллы.       В памяти жив бархат смеха и шёлк прикосновений кожа к коже, ночная мгла и драгоценная россыпь камней как над головой, так и напротив — в чужих глазах; долгая тягучесть поцелуев и мелодия несдержанных стонов. Ночи тут — сказочный саван, нежно ложащийся стрёкотом насекомых на плечи. Застывшее спокойствие и цветное великолепие текущих дней, разбавляемых долгими разговорами ни о чём и обо всём сразу. Будто они действительно давние-давние знакомые, знающие друг друга лучше, чем свои пять пальцев. Целостность.       Несносность и шаловливость младшего принца становятся общим секретом, тепло бьющимся под крепкими рёбрами воина, закалённого в кровавых сражениях.       Улицы пестрят замысловатыми украшениями в честь их бога — и Дилюк, подняв голову к ослепляющую небу, сквозь черноту глазной повязки взирает на пшеничный диск. Немо чествует Солнце, чуть склонив голову в уважении к чужим землям, что так радушно принимают его, чужака, пришедшего с бесприютного края алых дюн.       Впереди только деревянная сцена, обвешанная роскошными золотыми тканями, отражающими яркость падающих лучей. Верный ятаган висит на поясе, всегда готовый вступить в смертельную схватку и голодно вгрызться в чужую плоть; напиться горячего буйства крови, смочить пересыхающее стальное горло.       Стоя в первых рядах — совсем-совсем рядом, что, кажется, стоит только руку протянуть и получится коснуться, — Дилюк намётанным взглядом следит за округой, оставаясь стражем чужого покоя.       Хитрый и искрящийся смехом взгляд обдаёт его прямо со сцены. Кэйа заглядывает глубоко в доверчиво раскрывающееся сердце и пронзает его острым копьём. Умелые ладони сидящих позади него музыкантов делают первые удары, заставляя дарбук довольно урчать и рокотать, заменяя звонкие сагаты. С нежностью дребезжат струны сетара, запевшего следом; вибрации, исходящие от инструментов, затягивающей волной расползаются по телу, сковывая колдовскими чарами.       Людей не протолкнуться — каждый желает почтить Солнце, собираясь вокруг большой сцены плотной стеной. Они восторженно глазеют на главную фигуру, вышедшую вперёд, но для Кэйи нет ничего — только томительный зной тропиков, их душная влажность и боги, взирающие с небесного чертога.       Мягкая поступь по гладкому дереву — невесомая до расправленных синих крыльев. В его крепких руках полупрозрачный кобальтовый платок, переливающийся бликами и текущий подчинённым морем. Кэйа прогибается в пояснице, отводя руку в сторону — и вуаль следует за ним, как змея за мелодией факира, потянувшись вверх. Дилюк тяжело сглатывает, обращаясь целиком во внимательный взор: плавные изгибы — величественные лебединые шеи. Люди так не двигаются — так завлекают путников миражи, являя сладкие иллюзии перед затуманенным и опьянённым взглядом.       Но Кэйа, едва заметно подмигнув, кружится, позволяя широкому платку, лежащему на своих обнажённых плечах, полететь следом. Улыбается — так счастливо, что пальцы на ногах поджимаются, а в животе скручивается тугая спираль.       И преподносит Кэйа Солнцу совсем не танец, а лишь себя самого, словно отдаётся жертвой; тягучий, как смола только что раненого дерева.       Сапфировый город рокочет громко — оглушающе звонко и невозможно живо. Тут не шепчут на ухо пески о тайнах алых дюн, но звенят голоса певчих птиц, раскрывающих разноцветные хвосты.       Магия не вокруг — она заперта горячим и пульсирующим узлом глубоко в Кэйе, наполняя воздух жасминовым дурманом. Словно и правда любимец цветочной девы, посланный на землю; вторит её движениям — её желаниям.       Темнота волос, собранных в густую косу, хлещет по обнажённой груди, оставляя обсидиановые росчерки, будто упругая кожа стирается под солнечной милостью. А внутри и сердца нет — только засасывающие пустоты бездны, раскрывающей беззубые рты-глаза на плоти. Украшения, вплетённые в их смоль, звенят и распадаются, собираются и закручиваются в тонкие жгуты.       Дыхания не хватает, перехватывает, сжимает горло — снова-снова-снова; Дилюк, коротко мотнув головой, пытается моргнуть, но не может оторвать взгляда, намертво прикованного к свободе каждого жеста. Кэйа — птица вольная, танец — жар его дыхания, оседающего на коже так явственно-явственно, что волоски встают дымом, а по спине скатывается капля приятной дрожи. В руках нет кубка с терпкостью вина, но привкус спелых гранатов всё равно призрачно появляется на губах и сладкой кислинкой растекается по языку.       Музыка уходит, заглушается шумом морского прибоя, останавливается время. Золотые цепочки, падающие вниз от ожерелья солнечными нитями, тоже сплетаются между собой — ловят опускающиеся с небес лучи, а после разлетаются ползущими тенями под ногами.       Драгоценные украшения стукаются друг о друга, подпевают звучащей мелодии, а Кэйа изящно прогибается в спине, перетекает кусачей волной и отступает назад. Улыбка — дрогнувшие уголки губ — снова озаряет его лицо, становится пленительной и вырывает окончательно сердце из крепкой груди. Кэйа плавно поднимает руки над головой и тянется всем собой вверх — к небу, а золотые браслеты соскальзывают от запястий к острым локтям. Водяные языки тёмно-синих шаровар жадно облизывают кожу, выглядывающую в прорезях, и дают напиться влаги, оставаясь иллюзорными лужами на сцене.       Боги выходят из своих дворцов, ступая босыми ногами в мягкость раскалённого песка. Колокольчиками переливается смех девы снов, чьи нежные пальцы касаются каждого пришедшего человека, а под её ногами тянутся зелёные стебли, увивая весь небосвод. Взмывают ввысь райские птицы, ослепляя яркостью перьев, поют мелодично-мелодично. Музыка — сама природа, ласково обнимающая божественными руками.       Кэйа — колдовство, витающее сапфировой пылью вокруг и проросшее глубоко в душе цветочным морем, он — пылающие звёзды, сорванные с небес.       Барабанный ритм — стук чужого сердца и рокот крови, бурлящей в венах; чары голоса сетара — струны, которыми увито всё его естество, охотно отзывающееся на каждый звук. Цепочки разлетаются — сияют разноцветные камни острой огранки, запирая в себе жар дневного света.       Внутри всё трепещет и пытается пуститься в пляс, следуя каждому плывучему движению сына Солнца и Неба, стремящегося с каждым прыжком взлететь в божественные чертоги. Собравшийся народ глазеет, не моргая: вдыхают раскалённую жаром духоту и терпкий жасмин, который въедается в смуглую кожу. А Дилюка нещадно колет град мыслей о предстоящей разлуке — снова томительной и тоскливой, — ведь певчим птицам не место в шепчущих песках. Их дом — пушистые деревья, сияющие молодым изумрудом. Время, отведённое на прикосновения, разрывающие грудь вожделением и мощной бурей, и беседы, проникающие глубоко под кожу — отрезок, маленькая песчинка с обрывистыми гранями.       И воздвигнуть бы для него новый оазис, сотворить своими руками, как некогда сделал пустынный бог для цветочной девы. Дать глоток прохладной воды в красных пустошах и пушистых барханах, окружить богатством зелени и сладостью вечно растущих фруктов.       Боги внимают птичьему слову, будто Кэйа — их посланник, сошедший однажды с небесных высот. Связывающее звено между людьми и непостижимым, тем, что давно ушло, но продолжает издалека присматривать. Сотканный из звёздного света юнец, бесстрашно держащий остроту оружия в руках так же ловко, как вуаль платка, развивающуюся за его крепкой и блестящей от пота спиной.       Беспокойное море, качающее корабли на своих подвижных волнах.       Дилюк смотрит — хочет стащить прямо с этой сцены, похитить. Уволочь — туда, где свобода кричит вольным ветром.       Туда, где не существует времени.