Слабости рода человеческого

      “...более не нуждаемся в ваших услугах… работы нет… вы же понимаете…”       Мастер сидел на полу, медитативно покачивая в пальцах грязный бокал, в котором плескалось кислое вино. Приближался срок оплаты жилья, и он понимал, что придется продолжать распродавать книги и отдавать их за бесценок, лишь бы заполучить достаточно денег. Но это мера временная, а позже…       Было немного спокойнее сидеть на полу, оперевшись спиной на диван, и смотреть в бокал, в котором отражаются огоньки свечей.       Голова шумела, в горле горели невысказанные слова — Маргариты не было уже неделю, она сопровождала мужа в путешествии в Казань. Алоизий больше не заходил: все так же обижался или не хотел брататься с опальным автором, Мастер не знал.       — Sind Sie zuhause? — раздался громкий голос снаружи, и Мастер покачнулся, едва не расплескивая вино на старенькие домашние брюки. На ногах у него были заношенные туфли, а рубашка была усеяна пятнами неведомого происхождения. — Meister?       Калитка громко заскрипела, зашумели под ногами ступени, и на пороге очутился профессор Воланд собственной персоной.       — Ах, здраааавствуйте, — протянул Мастер, шумно выдыхая, прежде чем подняться. Ноги вдруг принялись подгибаться, а сам он весь покачнулся: пол как-то пугающе плавал под ногами. — Пришли выпить?       — Опред’еленно н’ет, — отрезал тот неожиданно зло, глядя на пытающееся пролиться из рук Мастера вино. — Я пр’иш’ел увидеть нов’ые г’лав’ы. Но как вижу, они не г’отов’ы.       — Зато уже готов я! — Мастер рассмеялся больным, пьяным смехом и двинулся к лестнице, чтобы взойти на нее.       — Schade, dass ich einen Fehler gemacht habe. Sie sind kein echter Meister, und dieser Roman, — он резко вскинул в руке тетрадь, — bedeutet für Ihnen nichts! Поч’ему в’и так пьяны?       — Почему бы и нет? Моя жизнь пуста, я не добился ничего, и эти строчки интересны лишь вам! Они не прокормят меня или Маргариту! И если вам больше неинтересен ни я, ни мой роман, то и катитесь ко всем чертям, откуда бы вы не взялись! Раз я не настоящий Мастер для вас, то что же вы здесь забыли? — он замер перед лестницей, бокал в его руках треснул и рассыпался осколками на пол, а по рубашке потекли кровавые капли.       — Какое восхитит’ельное ч'еловеч'еское отч’аяние, — Воланд вдруг звонко рассмеялся и спустился по скрипучим ступеням. Когда он заговорил, его голос звучал гораздо мягче. — Ах, мой дорогой Мастер, простите мне эти слова. Теперь я все вижу…       Мастер вдруг обнаружил, что он стоит на коленях перед нижней ступенькой, и Воланд возвышается над ним хмурой тенью.       — Как же много в’ы в’ыпили, мой дорогой, — почти сочувственно произнес он, и та рука, что не сжимала трость, легла Мастеру на волосы. — Дайте мне вашу руку… ах, в’ы поранились…       Мягкие, поглаживающие движения вдоль его запястья и по тыльной стороне ладони. Мастер моргнул: он не почувствовал боли и не заметил порезов, но теперь, когда Воланд стер вино, смешанное с кровью, своим белоснежным платком, смоченным в воде, он мог явственно видеть, что рука осталась неповрежденной.       — Нет же, не поранился, — опьянение куда-то отходило, уступая место смертельной усталости. Он продолжал стоять перед профессором на коленях, утыкаясь гудящей головой в изящное бедро. — Только пьян как черт…       — Ч’ерти так не напива’ются, — как-то вновь неожиданно сердито отметил профессор, — только сов’етские писат’ели.       Мастер вдруг неожиданно для себя сдавленно всхлипнул и расплакался. Горячие, жгучие слезы струились по его щекам, он задыхался от странной боли внутри, икая при попытках заговорить.       — Т-т-только не уходите, — он почти вцепился в мягкую ткань брюк профессора, когда тот попытался двинуться с места. — Я в-вас умоляю, н-н-не оставляйте меня… я знаю, что вы б-б-больше не хотите м-м-меня видеть…       Воланд с огромным трудом высвободил брюки из захвата и сел на низкую ступеньку, вытягивая больную ногу. Рука его мягко привлекла Мастера к себе, и Мастер лег к нему на колени и уткнулся Воланду лицом в живот, продолжая бесконтрольно всхлипывать.       — Wer ist so besoffen hier, mein Schatz? — печально спросил Воланд, чья рука принялась ерошить волосы Мастера. — Sie werden es nie wieder machen, versprechen mir.       Тот снова всхлипнул, кивая и обнимая Воланда за талию с каким-то полустоном.       — Идемте, мой дорогой, идемте в постель, — тот цокнул языком, помогая Мастеру подняться на ноги, что тот послушно сделал. Мастер покачнулся, и губы его мазнули по щеке Воланда, а потом в затуманенных глазах как будто мелькнуло осознание, и он припал к губам профессора.       Тот на мгновение замер, но губы Мастера обрели странную уверенность, изучающе касаясь и чуть прикусывая приоткрытые губы гостя.       — Профессор, не уходите, — почти простонал он, разрывая на миг поцелуй и снова припадая к ним. Рука Воланда крепко лежала на его затылке, а язык профессора принялся очерчивать контур губ Мастера. Спустя еще несколько бесконечно долгих минут, украденных у вечности, они оторвались друг от друга.       — Вы значите для меня больше, чем роман или она. Без вас ничего бы не было, вы нужны мне, я люблю вас... — задыхающимся голосом прошептал Мастер, ноги которого грозили подломиться. — Только не оставляйте меня.       — Оставить вас? Это невозмож’но теперь, — профессор потянул его к постели, помогая лечь. — Вы мой, и это неизб’еж’но. К великому сож’алени’ю для ваш’ей души…       — Вы будете здесь утром? — Мастер не выпускал его руки. — Хочу, чтобы я мог поцеловать вас вновь, как только я проснусь.       Профессор печально улыбнулся и коснулся его лба губами.       — Я постар’аюсь.       … Утро встретило Мастера ужаснейшей головной болью и тошнотой. Казалось, что он застрял между кругами Ада. Впрочем, стоило ему приоткрыть глаза, как чья-то рука подала ему стакан воды и пару таблеток.       — Профессор? — прохрипел Мастер, и кровь бросилась ему в лицо.       — Он уже ушел, — ответил непривычно кроткий голос Маргариты, — извинялся, что вы вчера немного увлеклись по его вине. Я прибралась и, — она сделала глубокий вдох, — выкинула весь алкоголь из этого места. Я не позволю тебе травить себя.       — Ушел… — пробормотал Мастер и опустился обратно на подушку, закрывая глаза.       Воспоминания о его губах и собственных признаниях жгли огнем, но еще сильнее обжигали оброненные слова “вы мой”, которые, как был он уверен, были не сном.