Ловец снов

      Вдали от городской суеты, в уютном загородном доме Кэтнапа, царила атмосфера умиротворения, нарушаемая лишь мелодичным голосом Догдэя. Кот, словно завороженный, слушал рассказы щенка про географию, его голос звучал как нежная колыбельная, успокаивая и обволакивая.       Но даже в этой идиллической картине, перед взором Кэтнапа не исчезал образ Марка и его таинственная записка, бросающая тень на его сердце.       Чтобы заглушить тревожные мысли, Кот сосредоточил свое внимание на записях Догдэя, украшенных аккуратным, почти каллиграфическим почерком щенка. Однако, среди безупречных строк, его взгляд зацепился за странные каракули на полях, словно отпечатки чей-то другой руки.       — А это тоже ты писал? — спросил Кэтнап, его голос дрогнул от невысказанных вопросов.       — А?.. Нет, — ответил Догдэй, фыркнув, не скрывая раздражение. — Это Марк черкался в моих конспектах. Просто так, от скуки.       Бровь Кэтнапа вопросительно изогнулась. В его груди разгорался огонь ревности, подогреваемый ответом щенка.       — Часто он так делал? — его голос звучал как натянутый лук.       — По настроению, — отмахнулся Догдэй, явно не желая углубляться в эту тему.        Кэтнап, чувствуя нежелание щенка говорить, послушно умолк, но его подозрения лишь усилились.       Ирония судьбы заключалась в том, что Догдэй, не подозревая о растущей тревоге Кэтнапа, оставил свою тетрадь у него.       Кот, поддавшись внезапному порыву, открыл ее на тех страницах, где виднелись загадочные каракули Марка. Затем, словно в подтверждение своих догадок, он достал бумажку, оброненную тем псом. Удивительно, но даже паста на записке казалась той же, что и на полях тетради.       Кэтнап провёл пальцами по неровным линиям — будто ощущая ритм чужой руки, её нажим, торопливость, нервозность. В груди что-то сдавило, как будто эти каракули были не просто пустой болтовнёй от скуки, а следами вторжения. В пространство, в мысли… в Догдэя.       Он перевернул лист. Потом ещё один. Почерк Марка возникал то в одном углу, то в другом: маленькие значки, стрелочки, обведённые кружки. Бессмысленные на первый взгляд, но раздражающе личные. Слишком близкие.       Как будто Марк оставлял свои метки.       Как будто хотел сказать: «Я был здесь раньше тебя».       — Зачем он это делал?.. — прошептал Кэтнап так тихо, что сам себя едва услышал.       Кэтнап почувствовал холодок вдоль позвоночника.       Он ещё раз перечитал надпись — короткую, сухую, но отчётливо адресованную Догдэю. Почти интимную в своей лаконичности.       Сжать бумагу хотелось до хруста.       Вместо этого, с решимостью, которая народилась из этого внутреннего смятения, Кэтнап встал. Его взгляд упал на полку, где среди прочих вещей покоилась книга, заботливо подаренная его дядей-этнографом. Тяжелый том, с золотым тиснением на обложке, обещающий секреты древних цивилизаций.       «Символика и руны древних народов», — гласила обложка. Именно там, среди забытых знаков и забытых языков, он надеялся найти ключ к разгадке этого нового, пугающего послания, которое, казалось, связывало его судьбу с судьбой Догдэя неразрывными, но темными нитями.       Кэтнапу эти каракули на бумаге казались знакомыми… и напоминали дальний север.       Поэтому кот тут же начал листать страницы в нужном направлении.       Кэтнап замер, глядя на рисунок. Страх и ревность смешались в нём с чем-то более древним и тревожным. Он видел этот знак раньше… где-то в книгах, что читал в детстве, у дяди, среди историй про северные племена, их магию, их страхи.       Он пролистал ещё несколько страниц — и сердце болезненно толкнулось.       Эгисхьяльм.       Шлем Ужаса.       Но то, что выводил Марк… было лишь жалкой имитацией. Несовершенной. Ломаной. Как будто тот, кто рисовал, пытался повторить символ, смысл которого не понимал. Рука дрожала. Линии ломались. Симметрия исчезла.       Вместо защиты — искажённое предупреждение. Вместо силы — отчаянная попытка удержать что-то ускользающее. Кошмар, пережёванный чьими-то чужими страхами.       Кэтнап провёл пальцем по кривой линии и почувствовал, как по спине бежит холод.       — Марк… — прошептал он. — Какой ты… придурок.       Но ответ приходил только в виде чернил, давно высохших.       Кэтнап поднял глаза на окно. Вечер сгущался, туман стелился по земле, словно окутывая дом густой вуалью. И в этой тишине каракули на бумаге казались почти живыми — как будто могли дописаться сами, если отвернуться.       Кэтнап закрыл книгу, но ощущение липкого беспокойства не исчезло. Всё это было слишком личным. Слишком целенаправленным. Слишком… похожим на привязку.       Он метил его.       Марк оставлял следы на каждом шаге Догдэя — в тетрадях, в записках, в голове.       Кэтнап аккуратно отложил тетрадь Догдэя на край стола, стремясь на мгновение отстраниться от этих чужих, но таких знакомых записей. Однако, словно подчиняясь невидимой силе, его пальцы тут же потянулись к ней снова, сами искали знакомые страницы, обведенные аккуратным, почти детским почерком щенка.       Эти буквы были удивительно теплыми, ровными, будто написаны кем-то, кто излучал искреннюю улыбку, пока выводил каждое слово. Кэтнап провел подушечкой пальца по одной из строк, и сердце, словно пойманная птица, сжалось от неожиданного, пронзительного чувства.       Скучаю.       Этот вывод пришёл внезапно, будто сорвался с какой-то глубокой, честной ноты, звучавшей внутри него. Он скучал. Скучал по голосу, который ещё несколько часов назад наполнял это пустое пространство. По мягкому, почти неуловимому фырканью, которое обычно сопровождало его мысли.       По тому, как Догдэй смешно морщит нос, когда чем-то недоволен, и как его глаза светятся, когда он искренне смеётся.       В доме стало оглушительно тихо. Слишком пусто. Кэтнап поднялся, прошёлся по комнате, будто пытаясь стряхнуть эту липкую, давящую тревогу, но мысли о Марке снова и снова возвращались, навязчивые, как жужжание мухи. Его почерк, его каракули, его странная, неумелая попытка начертить древний символ — всё это всплывало в памяти, вызывая неприятный холодок.       Но что смущало Кэтнапа сильнее всего, так это не руна сама по себе, а то, где она была нарисована. Не только в этой записке, но и на листах Догдэя. Среди его личных заметок, его мыслей, его секретов. Это выглядело так, будто Марк пытался… вклиниться. Занять место. Оставить свою отметку точно там, где Догдэй будет читать снова и снова, где эти символы будут впитываться в его сознание, на глазах, на коже.       Кэтнап тихо выдохнул и снова опустился на диван, чувствуя, как усталость накатывает волной. Его взгляд упал на телефон, лежащий на столике. Ни одного уведомления. Ни от кого.        Слишком много мыслей роилось в голове. Слишком много вопросов без ответов. Слишком много страха, который он отчаянно не хотел показывать щенку. Кот сжал телефон в лапах так сильно, что тот едва не хрустнул.       — Чёрт… — выдохнул он, чувствуя, как злость на самого себя накатывает. — Я же веду себя как идиот.       Но палец всё равно не потянулся к кнопке вызова. Он хотел услышать голос Догдэя. Хотел услышать его так сильно, что почти болело внутри.       Телефон погас, экран стал чёрным, отражая лишь полумрак комнаты. Кэтнап остался один на один со своими мыслями, терзаемый тоской и тревогой, пока тишина не стала почти осязаемой.       Комната погрузилась в полумрак.       И Кэтнап впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему один. Только он и тетрадь, наполненная чужими отпечатками.       Он снова взял её, раскрыл на первой попавшейся странице — и тихо прошептал, почти стыдясь самого себя:       — Догдэй… я так тебя люблю…       Тишина.       — Я просто… хочу, чтобы ты был в безопасности, — тихо сказал Кэтнап самому себе.       И снова посмотрел на тетрадь.       Ни голос, ни запах, ни тепло — только чернила. Но они были лучше тишины. Кэтнап открыл страницу, где Догдэй оставил заметку о погоде — совершенно обычную, бытовую строчку, где упоминался дождь.       И прочитал её так, будто это было любовное письмо.       Нежность сдавила сердце.       — Я люблю тебя, — повторил он чуть громче, на этот раз не скрывая дрожи. — И я не позволю никому… никому… так вторгаться в твою жизнь.       Он сжал тетрадь сильнее, почти болезненно.       В доме звенела тишина.