Легенда о горной реке

1992 год. Город Вингроуд.

В трущобах на окраине города люди не жили, а выживали: мусорные свалки под окнами, вонь из сточных канав, проблемы с уличным освещением и отловом бездомных животных. Рядом с агентством ритуальных услуг мог находиться стихийный рынок, где продавали ванильное мороженое и морепродукты, а через пару метров — дверь в издевательский мир книжных утопий, когда за ней сплошная анти. Поэтому за полыхающим храмом, что был напротив местного бара, наблюдали с равнодушием, а кто-то иронично — с сигаретой. Среди толпы эмоциональных инвалидов выделялся молодой мужчина в длинном черном пальто и начищенных туфлях: он стоял чуть поодаль с хмурым выражением лица, которое казалось мертвецки бледным и отражало языки пламени подобно витринам магазинов; между указательным и большим он крутил коллекционную зажигалку. Когда с крыши рухнул крест, альфа тяжело вздохнул и убрал ее в карман. — Чимин, ты мне нужен, — строго произнес он, коснувшись безымянным пальцем межбровной морщины. — Как только провожу пожилую даму, — раздался слегка охрипший голос. — Что произошло? — Храм сгорел. На чердаке задохнулись кошка и новорожденные котята, — ответил мужчина, внимательно осматривая укромный проулок между зданиями. — С человеческой душой Сирена разберется, так что не суйся. — Какой-то демон рассвирепел? Альфа включил фонарик и убедился в собственных опасениях, обнаружив под ногами бумажные фантики, сложенные в оригами. — Жду тебя в поместье. До связи. Он начертил в воздухе круг с иероглифом 门 посередине и, ударив по нему ладонью, переместился через пространственный тоннель. Поместье «Рэмгард» представляло собой двухэтажный особняк с высокими потолками, огражденный поржавевшим металлическим забором. Растительность пребывала в глубоком запущении, как и облупившиеся внешние стены, поросшие многолетним мхом. Молодой альфа уважал мрачность и гробовую тишину, поэтому ухоженным клочком земли было небольшое кладбище на заднем дворе. Он приносил живые цветы на могилы — своеобразный сад. У крыльца мужчина шикнул на приставучего ворона и открыл дверь нарочно с грохотом, предупреждая о возвращении. Только запах свечного воска говорил о том, что маленькая мразота, питающая слабость к огню, в особняке. Альфа потрогал несколько фитилей и обошел просторную гостиную: тяжелые шторы поочередно одергивались, разгоняя пыль и залетевшие через приоткрытые окна листья. Помещение залилось светом кровавого заката, в клетке на камине защебетали попугаи-неразлучники. Обычно провинившийся демон прятался за шторами или под диваном, а на второй этаж сбегал в крайних случаях: сидел в шкафу в пустой комнате, обнимая плюшевого зайца с оторванным ухом. Альфа через массивные дверцы услышал, как постукивают от страха зубы, и озлобленно скрипнул своими. — Тэмин, — негромко позвал он, но эхо разнеслось до потолка. — Ты огорчил меня. — Прости, мамочка! Из всех известных существ альфа признавал не многих, а на вершину личной иерархии поставил даже не главного жнеца смерти, а демона с трагичным прошлым, пакостливую дрянь в настоящем, с неважным будущим. Тэмин — единственный, чью боль мужчина чувствовал, потому что осколок раздробленной души прилип к его легкому. На 372 год существования в бессмертной оболочке альфа искал душу самоубийцы, которому грозило 111 адских кругов. По человеческим меркам срок равен 111 месяцам, а по меркам потустороннего мира — 111 годам. Из четырех веков темный жнец провел в небытии чуть больше 200 лет, за что прослыл психопатом, ведь на 200 человеческих приходится 2400 адских. Приговор для самоубийцы был совершенно пустяковым, но отличался особой жестокостью: большинству после отбывания стирают память, но за умышленное уничтожение религиозных объектов ставят проклятую метку. Имеющие такую помнят каждый адский круг. Ли Тэмин в 22 года поджег храм и сгорел в нем заживо. За некоторым исключением, к людям существа не испытывают чувств по предусмотрительной задумке Всевышнего. Сердце заменяется ядром, которое при близком контакте со смертными плавится, пуская по венам жидкий металл, шкворчащий, пузырящийся. Альфа наплевательски относился к человечеству, презирал и не брался судить, подчинялся исключительно внутреннему зверю. И однажды тот чуть не выскреб ребра при встрече с заблудшей душой, определив родственную. После недели переговоров в канцелярии сдались, и ранним весенним утром, пока Вингроуд еще не дышал автомобильными выхлопами, омегу передали в руки растерянного Чимина и приказали оберегать 9 лет. А Чон Хосок зашел на первый круг из 111, по истечении которых на предплечье образовалась метка. — Скоро за тобой придут, — предупредил жнец воспитательным тоном. — Я хочу увидеть твои бесстыжие глаза напоследок. Тэмин вывалился из шкафа ему под ноги и вцепился в подол пальто. От него несло ладаном, гарью, отрицанием, кровью, которой он словно умылся: костюм лилового цвета приобрел тошнотный оттенок, на лице поверх сажи засохли брызги, и демон размазал их, вытерев слезы. Мужчина брезгливо поморщился и отпихнул его ногой. — Разве я убийцу растил? — Клянусь, я не хотел, — полушепотом заговорил Тэмин, одергивая руки, лишь бы не трогать пальто. — Не бросай меня, пожалуйста. Альфа нахмурился, приложив два пальца к горячему виску, чтобы считать воспоминания. Его прикосновение сбило жар, и омега присмирел, ухватившись за шнурки начищенных туфлей. После кивка в сторону шкафа, он заполз обратно и обнял потрепанную игрушку. Пусть Хосок был существом из ранга одержимых, коим чужды жалость и сочувствие, маленький демон заставлял выть от беспокойства и облизывать запястья, где слабо бился пульс. — Я запретил тебе пользоваться огнем за пределами дома, — присел альфа на корточки и достал платок, чтобы избавить красивое лицо от вопиющих пятен. — Я предупреждал, что нельзя вмешиваться в человеческую жизнь. Твоя задача — контролировать тварей, а не убивать ими зараженных. Ты хоть понимаешь, что сделал? — Расстроил тебя, мама. Демон потянулся погладить мужчину по голове и разомкнул губы для очередного лживого обещания исправиться, как в дверном проеме показался Чимин: выглядел погано, словно его выпотрошили. Он подпер лопатками голую стену, сложив руки на груди, и смерил обоих сверкающими в полумраке глазами. Тэмин вжался в угол шкафа, избегая тяжелый «отцовский» взгляд, а Хосок моментально напрягся. Реальность такова, что он готов сожрать чужое ядро, чтобы не позволить причинить вред омеге, даже если оно принадлежит напарнику. Белый жнец достал пачку сигарет, крепких, как привязанность к маленькой мразоте, и закурил. — Лучше бы ты не рождался никогда, — прохрипел он, выдохнув дым через нос. — Надо было тебя убить, когда ты свернул шею попугаю, mon enfant. Тэмин елозил пальцем под рукавом чужого пальто в поисках гарантии безопасности, будто не он разорвал тело священника. Взрощенный в заботе комнатный монстр, чей дом буквально на кладбище среди лесной слякоти, а из друзей — приставучий ворон. — Если не готов принять его таким, зачем пришел? — рявкнул Хосок. — Напомнить, кем он был при жизни и почему изгой здесь? — Он расчленил священника, — сквозь рвотный позыв процедил Чимин и затянулся. — Ребенок, которого я больше девяти лет учил существованию, живого человека, как тряпку… Хосок сунул демону фонарик и закрыл шкаф, запечатав защитным полем, чтобы до идеального слуха не донеслись обрывки разговора. Образ едва окрепшего демоненка, постоянно жующего ириски и требующего внимания от «мамы» и «папы», никак не вязался с раскиданными по храму конечностями. Чимина вывернуло дважды, и в глотке мешался третий ком: белые жнецы забирают души людей, умерших естественной смертью, и животных, которых не изувечили; для них невыносимо видеть размазанную кровь, вспоротые животы и вывалившиеся органы. — Я возьму вину на себя, — уверенно пробасил Хосок. — А ты замени его воспоминания: пусть взрывает петарды во дворе или ворона гоняет. Что угодно, Чимин. Я вынесу наказание, а он и десяти кругов не осилит. Тогда речи о перерождении не будет. — Мы не можем прикрывать его деяния вечность. Он опасен, признай это. Чимин открыл окно настежь, и в пустой комнате завыл ветер наперебой с хосоковым зверем — игрушка с оторванным ухом пропиталась слезами демона, звавшего маму. Темный жнец покосился на шкаф. — Пока я бессмертен, Тэмин в преисподнюю не попадет, — вполголоса ответил он, взглядом буравя дверцу. — Пусть мстит, пусть бесчинствует, я отмотаю сотни кругов. Он не заслужил адской боли, понимаешь? — А о себе ты подумал? Самопожертвование в нашем мире — не героизм, а глупость. — Героем мне не стать. Значит, я — великий глупец. — Ты ищешь страдания нарочно. Вбил себе в голову, что должен терпеть. Должен ли? Ты не помнишь жизни, но отчего-то приговорил себя к вечным мукам, — Чимин выбросил окурок и повернулся в профиль. — Идиот ты несчастный, а не великий глупец. Едва ли можно назвать великим существо, которое прославилось наклонностями мазохиста. — Позабыл, за кого я дважды круги наворачивал? До сих пор благодарности не услышал, поэтому сделай, что прошу. Это и будет твоей благодарностью. Печать вокруг шкафа растворилась, и Тэмин вылез на дрожащих ногах, измотанный истерикой и страхом отчуждения. Он виновато посмотрел на «папу», присевшего на подоконник, и поплелся к Хосоку. Лапу плюшевого зайчика крепко сжимали длинные пальцы с обгрызенными ногтями, под которые забилась человеческая кровь. Чимин достал вторую сигарету, но закурить не смог из-за тошноты. Он испытал отвращение, разочарование, ужас, смятение, злость. Теперь торговался с жалостью к кровожадному существу, не понимающему, почему закаты и рассветы в поместье алые, почему солнечный свет здесь похож на тень костра, почему нельзя дружить с людьми и почему демоны шептались за спиной. — Мамочка, я стану хорошим, обещаю, — потерся Тэмин щекой о ворот пальто. — Без спроса из дома не выйду. Мне камина достаточно, правда. Я буду сжигать в нем старые газеты и мусор от Прилипалы. — Не давай мне обещаний, которые не в силах сдержать. Хосок резко толкнул омегу в грудь, и тот сплюнул сгусток крови на облупившиеся половицы. Белый жнец пригвоздил демона к месту, направив подавляющую энергию в затылок, и Тэмин застыл с немым криком на лице. Он успел понять, что альфы задумали, но среагировать — нет. Зрачки сузились до размера песчинки, с уголка рта стекла тонкая струйка, которую Хосок заботливо вытер. Осколок чужой души шевелился, травмируя легочные ткани, но жнец был готов к любому уровню боли, когда подписывал соглашение. Еще 71 год просуществовать бок о бок с демоном, литры слез впитать, тысячи газет подарить и тысячи петард взорвать. Ради перерождения в полной семье, где будут любить; ради счастливого детства с разбитыми коленками, а не сердцем; ради беззаботной юности, взаимных чувств и осознания в глубокой старости, что оставил после не руины из пепла и ненависти. Ради того, чего у самого никогда не будет: человеческой жизни.

🥀🥀🥀

Хосок не любил людей. Более того, стыдился факта, что когда-то принадлежал миру смертных. Беспочвенной его неприязнь не была: он видел всевозможные формы насилия, видел страдания, какими в преисподней не пытают, и убеждался из раза в раз, что настоящий ад царит среди живых. Они предают, лгут, изменяют, а для существ однажды возникшая связь становится неотъемлемой частью пути и разорваться может лишь с кончиной или перерождением. Поэтому, глядя на скотобойню, альфа ощутил острую нужду в сигаретном дыме, который выдыхал Чимин. Чужая вредная привычка превратилась в своеобразный ритуал успокоения. Отправив души забитого скота в пункт ожидания, Хосок переместился на окраину Вингроуда, где полицейской лентой оградили территорию сгоревшего храма. Различные службы сновали по развалинам, выясняя причину пожара, и только молоденькая монахиня, сидевшая на скамье у бара, утверждала местным алкашам, что руку приложили нечистые силы. Сама же она прикладывалась к бутылке дешевого портвейна. — Забавно наблюдать, как крошатся аскетические принципы, — усмехнулись позади. — Не удивлюсь, если она молится портрету Тома Круза после полуночи. «Человек дождя» смотрел? Хосок сунул в рот ириску и пожал руку подошедшему Намджуну — главному жнецу смерти. Мужчина выглядел чуть старше подчиненного, но глаза выдавали реальный возраст. Ходят слухи, что глава — потомок правящего рода Ким, чей расцвет пришелся на 9 век, когда государство именовалось «Союзом Трех Рек», позже получившее название «Алая Держава» за страсть императоров к войнам и расширению влияния. Намджун, которого знает Хосок, похож на необъятную библиотеку, где на одной из полок завалялся сборник специфичных шуток про смерть. Поэтому сорить поясными поклонами, как было принято во времена Союза, и льстить темный жнец не считал необходимым. — За мной? — спросил он, причмокнув ириской. — Не совсем. Канцелярия настаивает на следствии, поэтому ты временно отстранен от службы. — В чем-то еще подозревают? — От тебя ожидали революцию, а ты человеческие кишки на фонарный столб намотал, — разочарованно ответил Намджун, пнув камень. — Странное поведение для Чон Хосока. Ты адекватностью не отличаешься, но спалить храм… Как-то мелочно. — Раньше они глаза закатывали, а сейчас созвали комитет? Потому что я психанул, а не разозлился до масштабов Регенерры? Хосок окинул главу недоверчивым взглядом. Старший гипнотизировал трещину в асфальте, из которой пучками торчала трава. Однажды его подчиненный увидел, как подростки издеваются над бродячими собаками, и натравил на них демона сновидений, чтобы от ночных кошмаров мочились в штаны, пока не станут примерными. Уничтожал урожаи риса, обесточивал города, выводил из строя отопительные системы зимой, но никогда не пускал человеческую кровь. Без перчаток не прикасался к теплой коже, а если случалось коснуться — плевался, намывая руки с мылом, потому что чувствовал себя оскорбленным. — Где я облажался, Намджун? — В том-то и дело, что нигде, — альфа устало потер глаза. — Маленькую мразоту прикрываешь? — В его воспоминаниях ничего не найдут. Он мелками на крыльце рисовал, когда я храм поджигал, — уголками губ улыбнулся Хосок, затем развернул еще одну ириску и, закинув в рот, сделал из фантика крошечный самолетик. — Пусть попробуют обратное доказать. — Надеюсь, ты уверен, что у них не получится. Самолетик полетел к главному жнецу и опустился на ладонь бабочкой-почтальоном. Хосок приподнял ворот пальто, чтобы ветер не щекотал загривок, и скрылся в пространственном тоннеле, не попрощавшись. Он считал разговоры «не по делу» пустой тратой времени, а потому не задерживал собеседников. Если ему требовалось выговориться, он садился напротив клетки с попугаями-неразлучниками. Ведь птицы не станут сорить советами и опытом перед свидетелем правления трех династий. Не успев ступить на территорию поместья, Хосок нахмурился и шумно втянул носом воздух, в котором уловил посторонний запах: среди мокрой хвои, ирисок, отсыревших газет и сгоревших спичек пробивался аромат полевых цветов. Альфа сложил пальцы правой руки в защитном жесте, а в ладони левой собрал энергию для удара. Внутренний зверь сохранял спокойствие. — У нас гости? — настороженно спросил он у Тэмина, собирающего карточный домик в столовой. — Нет. Чимин пришел на выходные, но зачем-то попросил запереть его в пристройке, — не отвлекаясь, ответил омега. — Он странно себя вел. Выгнал меня и наказал не приближаться больше, чем на 150 метров. Поэтому я сижу тут. Память будешь читать? На вопросе парень обернулся. В его взгляде Хосок распознал просьбу коснуться виска хотя бы на несколько секунд, чтобы удовлетворить потребность в телесном контакте. Нехватку объятий, поглаживаний по голове, теплых поцелуев в щеку восполнял Чимин, но любимым «родителем» парадоксально был Хосок. — Подойди, — поманил он, сняв пальто. — Закатай мне рукава. — Конечно, мамочка! — подлетел демон с искрящимися от радости глазами. — Ты пойдешь в пристройку? Мне можно с тобой? — Можно. Надень мои перчатки и набери в ведро святой воды. — Думаешь, в Чимина вселился злой дух? — Не знаю, — покачал головой альфа. — С колодцем аккуратно, не обожгись. Из кирпичной пристройки, служившей бытовкой, доносился хрип раненного зверя. Чимин был окольцован демоническими путами и висел в дальнем углу, где темный жнец хранил инвентарь для ухода за кладбищем. На шее альфы набухли вены, а из глаз текли чернильные слезы, что натолкнуло Хосока на мысль о злом духе, коих по земле шаталось несчетное количество. Но в жнецов смерти они вселялись крайне редко: за 417 лет альфа сталкивался с подобным явлением лишь раз, когда предыдущий напарник по глупости попал в Лес Изгнанников. Как только Чимин затих, Хосок приблизился, чтобы осмотреть его на наличие следов борьбы, но единственными повреждениями были трещинки в уголках рта. Тэмин стоял в дверях с ржавым ведром и нашептывал заговор для провокации, но колебаний в ауре альфы не ощущал. Закончив осмотр, Хосок отошел подальше, чтобы не зацепило, и омега окатил Чимина святой водой. — Либо дело не в духе, либо нам попался с иммунитетом, — заключил темный жнец из-за отсутствия реакции. — Вернись в дом и сиди в своей комнате, пока не позову. Убедившись, что маленький демон не ослушался, он запер пристройку изнутри и привел Чимина в сознание. — О чем гласит 52 статья Кодекса Жнецов? — Без понятия, — еле разлепляя губы, ответил младший. — Я его не открывал ни разу. — Хорошая новость: ты не одержим. Плохая: у меня нет других вариантов, поэтому терпи. Хосок разорвал на парне водолазку, стянул брюки и хмыкнул, увидев бледное пигментное пятно над коленом, очертаниями напоминавшее четырехлистный клевер. Тело Чимина окутали синюшные вены, и, потрогав несколько, альфа привычно нахмурился — пускать кровь нельзя. В ожидании следующего приступа, он уточнил характер боли, затем покинул пристройку, оставив белого жнеца наедине со слабым ароматом ветреницы и льна. От душистого чая, собранного в северной провинции, не отвлекал даже надрывный рев. Хосок сидел на террасе в кресле-качалке и следил за играющим омегой. Тот носился по двору с жирным вороном, периодически убегая к Чимину для усиления пут. Рядом с креслом на железном столике стояла клетка с неразлучниками, которые безостановочно щебетали, пока чужие страдания осыпались штукатуркой с потолка на русую макушку. — Время 5:43 после полудня, — повернулся Хосок к попугаям, глянув на наручные часы. — На свет появился великий омега человеческого рода. Он тяжело вздохнул, когда Чимин вывалился из пристройки и зашаркал босыми ногами по траве, не удосужившись застегнуть ремень на брюках. По пути альфа избавлялся от лоскутов водолазки. — Тебе воздастся. — Я бы ничем не помог, — заверил старший, наливая кипяток в фарфоровую чашку. — Родовую боль невозможно унять или поделить. Чимин рухнул на садовую кушетку, отказавшись от чая, и не шевелился какое-то время. — Родовую? — уточнил он, лениво поворачиваясь. — Я чувствовал, как омега рожает? — Как омега рождается. Поздравляю. — Звучит двусмысленно. — Он способен вернуть тебя в мир смертных, — безэмоционально пояснил Хосок. — Мальчик, чистокровный йонец, крепкий, здоровый. Явился миру впервые, забрав жизнь матери. — Откуда знаешь? — присел Чимин на кушетке. — Канцелярия поручила мне навести порядок в отделе самолишения, пока идет следствие. Так как мне запрещено приближаться к душам, я отправил Ми-Соль. Она рассказала, что мать твоего омеги была больна. Ей предложили прервать беременность и начать лечение, но она приняла решение родить ребенка, осознанно обрекая себя на смерть. Поэтому не забудь навестить ее могилу и поблагодарить за сына. Белый жнец привык к надменно-воспитательному тону, разговорам о смерти за чашкой травяного чая и морозному взгляду неестественно голубых глаз. Его отдали на обучение к Хосоку 242 года назад, сразу после завершения срока наказания, неокрепшего и сломленного фактом бессмертия. В то время Чимин нуждался в поддержке, но даже похвалы за успехи в учебе не знал. Единственный раз, когда он услышал от наставника доброе слово, случился на вручении ордена. Сухое «молодец», брошенное вскользь, перевернуло существование молодого альфы, и он подал прошение на напарничество с Чон Хосоком, за что получил клеймо сумасшедшего. Лишь спустя десятки лет, часть которых провел в одиночестве, Чимин узнал, что должен был стать темным жнецом, но наставник наплевал на систему и взрастил белого, чтобы уберечь от вечности среди насилия. Запыхавшийся Тэмин швырнул под кресло самодельную рогатку и звучно плюхнулся в ноги младшего альфы, который незамедлительно поцеловал в лоб, хотя еще вчера проклинал. Посмотрев на них, Хосок вспомнил, что минимум дважды поступил правильно. — Тебе больше не больно? — спросил демон, вытирая чернильные разводы рукавами вязаной кофты. — Мамочка сказал, что у тебя появился зайчик с целыми лапками. — Моему зайчику лапки отрывать нельзя, — отстранился Чимин. — Ты меня понял? — Почему ты злишься? — Я предупреждаю, mon fils. Хоть малейшая угроза… — Довольно, — вмешался Хосок. — В роддоме скопление нечисти. Пора на службу. Он взял клетку с птицами и направился в гостиную. Белый жнец задумчиво провожал его спину, пока взгляд не зацепился за ворот бордовой рубашки, скрывающий временную метку. Своим поведением старший показывал, что безразличен к попыткам Намджуна и канцелярии держать его в повиновении. — Тебе запретили. Под начищенными туфлями скрипнул деревянный пол. Хосок толкнул язык в щеку и обернулся. — Мне нельзя касаться души. У нечисти ее нет. Маленький демон заволновался уже в пространственном тоннеле: кусал ребро ладони Чимина и шипел подобно дикой кошке. Едва они переместились в пустой коридор здания, Тэмин сорвался в сторону отделения новорожденных. Альфы прогулочным шагом осмотрелись в остальных и, поставив защитные барьеры, спустились на нужный этаж, который встретил мертвой тишиной. В палате с кювезами, прильнув щекой к одному, спала пожилая медсестра. — Лаванду распылили, — нахмурился Хосок, втянув носом воздух. — Трусливые твари, детского плача боятся, как святой воды. — Слишком гуманно, не думаешь? Обычно инфекции насылают, а в этот раз всего-то крепкий сон? — Значит, цель иная. Склонен полагать — твой омега. Для нечисти нет плоти сытнее, чем плоть впервые рожденного. Учитывая демографический кризис в стране, они голодают. — И контролировать аппетит не будут, — согласился Чимин, поглаживая младенца по животику. — Могу я просить у тебя помощи? Мне сил только на барьеры хватит. — Бессмысленная просьба. Пошел бы я, зная, что ты справишься самостоятельно? Темный жнец равнодушно взглянул на кювез с недоношенным ребенком и покинул палату. Он не делил людей на детей и взрослых, воспринимая одинаково — смертный, а находиться рядом с ними терпеть не мог: стук сердец и насыщенные запахи раздражали. Родильный дом был последним местом, куда Хосок заявился бы по собственной воле. В конце коридора витал смрад нежити, гораздо тошнотворнее феромона течного омеги, поэтому он достал носовой платок. Возле окна угловой палаты стояли колыбели, по стенам медленно стекал гной, а на полу валялись останки. Тэмин сидел в центре комнаты, вновь вымазанный с ног до головы, и жонглировал внутренностями нечисти. Заметив альфу, он очаровательно улыбнулся. — Мамочка, смотри, я спас зайчиков, — указал демон на колыбели. — Все лапки целенькие, я проверил. Хосок шумно сглотнул. — Немедленно избавься от мусора. Тэмин отбросил потрепанные органы, вытер руки об изнанку кофты и подбежал к жнецу за ириской. — Сколько повторять: сначала иссушай, затем взрывай. Ты сработал грязно. Омега сложил фантик гармошкой и подставил лицо под хлопковый платок с вышитым цветком. Когда в одной из колыбелей зашевелился ребенок, демон поспешил к нему, поскальзываясь на зловонной жиже, а в палату вошел Чимин. Его аура потускнела после испытания болью и установки барьеров, истончилась до прорех, в волосах появилась прядь угольного цвета. Игнорируя обстановку вокруг, он подошел к Тэмину и затаил дыхание: в коконе из застиранной пеленки сопел младенец. На руках у миниатюрного омеги он выглядел крошечнее плюшевой игрушки с оторванным ухом. Чимин склонился над коконом и принюхался: если бы у него спросили, чем пахнет чудо, он бы ответил — медом, утренней росой, цветочным лугом и молочной смесью. Не важно, что в словаре умерших чудеса отсутствуют. — Мое, — признал он истинность. — Я слышу течение крови. — Его зовут Чонгук. — И он живой. А я не знаю, какие эмоции подходят к нашему знакомству. Радость? Восторг? — Замешательство. Не привязывайся: он имеет право выбрать не тебя, — напомнил темный жнец. — Ангела-хранителя назначат завтра. Ставь оберег и доложите обо всем Намджуну, а я проверю здание стационара. В отличие от роддома, детский стационар источал хаос: сотни голосов, диагнозов, всполошенных родителей, уставших врачей. Хосок бродил по этажам, ведомый неизвестной природы силой, но ничего подозрительного не нашел. Когда он поднялся на крышу, город уже погрузился в сумрак, улицы потеряли прохожих, следы которых заметал первый снег. Мужчина смотрел перед собой, наблюдая, как над столицей мелькают красные маячки для темных жнецов. Наравне с теплом человеческого тела, он не жаловал безделье. Огромные снежные хлопья оседали на холодной коже волокнистыми узорами. Хосок хотел перескочить на соседнюю крышу, направляясь к вокзалу, но внутренний зверь уловил чужеродную вибрацию. Между пальцев замерла зажигалка, которую альфа прокручивал. Он обернулся, и в темноте сверкнули кошачьи зрачки. На расстоянии пары метров стоял светловолосый мальчик в пижаме на размер больше и босиком. В ответ на пронзительный взгляд мужчина хмыкнул. — Заблудился? — Почему Вы меня видите, а другие нет? В тоне преобладало требование, некая срочность, что Хосок счел забавным. — Знаешь ли, — присел он на корточки, спрятав зажигалку в карман. — Люди не способны увидеть то, что находится за гранью реальности. — Это как? — отзеркалил позу мальчишка. — Ну, — протянул альфа. — Например, как нельзя увидеть ветер. — Но он реален и прямо сейчас в Ваших волосах. Хосок сканировал глаза ребенка, будто вычисляя по роговице формулу создания настолько безупречной иллюзии, что даже жнеца с многовековым стажем сбило с толку. Он не допускал мысли, что взаправду общался с душой живого человека, потому что подобное происходит реже солнечного затмения и при определенных обстоятельствах. Мутно-серые глаза были пусты, как чистый лист, но красивы, словно в них никогда не отражалось зло. — Папа говорил, что на крышах живут ангелы, — мальчик украдкой глянул жнецу за спину. — Но у Вас нет крыльев. Хосок поднялся на ноги и отряхнул подол пальто. Он почуял от дрожащего ребенка незрелый запах омеги, невзрачный для сравнения, но с высокой концентрацией медикаментов. Затхлость лупила зверя по морде. — Вывод? — нахмурился альфа, поправляя перчатки. — Вы — киллер. Они тоже живут на крышах. — Ты весьма сообразительный. Мне поручили отыскать сбежавшего демона сновидений. Он обладает завидной хитростью и заманивает детей в плен сонного паралича. Буду признателен, если ты составишь мне компанию. Хосок похлопал по карману, предлагая за него ухватиться, но мальчик выбрал пояс, болтавшийся по бокам. Вытащил его из шлевок, повязал на своей талии и вручил жнецу, как поводок, сделав одолжение — увеличил между ними дистанцию. По пути он восторженно разглядывал блеклые стены, лица медперсонала и содержимое передвижных аптечек, периодически дергая за пояс, чтобы альфа притормозил. Тот располагал внушительным запасом времени, поэтому незаинтересованно наблюдал за странным поведением. — Это карандаш? — спросил омега, показывая голубой. — Цветной? — Вероятно, — жнец склонил голову к плечу, изучая профиль со вздернутым кончиком носа и слегка надутыми губами. — Не мог бы ты нарисовать для меня вишневую ветвь? — Я никогда не видел вишню, но папа говорил, что она красиво цветет. — Тогда нарисуй то, что видел. Я вернусь за тобой ровно через 13 минут. Когда Хосок приблизился к палате, в коридоре замигали лампочки, а над аварийным выходом взорвался указатель. Он размял шею и ненадолго прикрыл веки, чтобы распределить по телу энергию: для защиты — в правую руку, для атаки — в левую. Мощная аура успокоилась, и альфа вошел по-человечески — через дверь. Над больничной койкой, где отходил от наркоза маленький омега, висел дымчатый сгусток с женскими очертаниями. Он окутал тело ребенка парализующей энергией и подпитывался чистейшим страхом. Заметив жнеца, нечисть опустилась на пол, принимая облик лесной демоницы Херим. Затрещала черная печать, и Хосок швырнул существо в стену. — Узри святой лик Амэн, — низко заговорил он. — Покажи истинное лицо. Альфа вынул из внутреннего кармана дощечку квадратной формы, похожую на икону, но с графическими символами. Нечисть, пригвожденная к стене, извивалась, меняла облики от малолетнего омеги до людей, увиденных случайно. Неприятный писк переходил в рычание, мольбы, угрозы. В радиусе километра исчезли уличные кошки, в квартирах ломались электроприборы, молились верующие. Хосок вдавил дощечку в грудную клетку нечисти и хмыкнул, увидев реальную внешность: человеческое тело с головой ящерицы. Подобные существа были истреблены около 70 лет назад. — Слепое дитя терзать решил, сукин сын? — бегло зашептал жнец. — Не молитвы обрядческие ты услышишь, а ярость сатанинскую на вкус испробуешь. Да поможет мне Дьявол. Да простит меня Бог. Он безумно оскалился, свободной рукой сжимая пальцы на чешуйчатой шее. Раздался хруст костей, и нечисть осыпалась прахом на кафель, оставляя шлейф едкого марципана. Хосок собрал иссушенные останки в салфетку и сжег. Посмотрев на наручные часы, он убедился в наличии свободного времени, чтобы оглядеться. В палате не было игрушек, книг, телевизора, только кассетный плеер на столике, где стояла ваза с пионами. Маленький омега рвано дышал во сне, его голову облегала плотная повязка, скрывающая глаза. Альфа снял грязные перчатки и проверил пульс — нестабильный, вялый. Помыв руки с мылом, он пошарил по карманам, но пару свежих перчаток не обнаружил. — Грохнули паскуду? Хосок опустил взгляд и попятился, жестом приглашая мальчика войти. — Разумеется. Омега положил на тумбу альбомный лист с каким-то рисунком и, придвинув стул, забрался на койку. — Возвращаться обязательно? — с грустью спросил он, поглаживая собственное тело по плечу. — Там нет света, и папу с отцом я не увижу. — Обязательно. Я задержусь, если ты не против. Хосок был измотан текущей ночью, потратил весомый объем энергии на уничтожение нечисти, поэтому задремал, сидя в кресле. Поворочавшись четверть часа, ребенок заскучал: взял с тумбы коробку салфеток и, складывая их в самолетики, запускал в жнеца. — Уймись, — недовольно отозвался тот. — А Вы желания исполняете? — Я — жнец смерти, а не волшебник. — Разве жнецы смерти не исполняют последнее желание умершего? — Ты не умер. — Но ведь умру однажды. Исполните, пожалуйста, в долг. Альфа резко распахнул глаза. Маленький омега сидел в куче бумажных салфеток и жевал нижнюю губу. Его рубаха была испачкана черной акварелью из детского уголка. — И чего же ты хочешь? — облокотился Хосок на колени. — Спойте мне испанскую колыбельную. Какие только желания не изъявляли смертные: глупые и недоступные, в основном, а скромных поступало катастрофически мало. Омега ловко спрыгнул с койки и пошлепал к столу, чтобы взять из вазы пион. Если бы не притаившийся внутренний зверь, альфа не позволил бы живой душе оказаться столь близко. Он взял ребенка на руки и начал убаюкивать, переступая с ноги на ногу вокруг своей оси и монотонно напевая о тропическом острове. Мальчик похлопывал ладонью по его спине, словно баюкал в ответ. Пока он зевал в мягкий ворот и нежился в объятиях несущего смерть, других она забирала. — Скажу папе, что мой герой пахнет первым снегом, — пробубнил маленький омега, тычась носом в шею. Хосок не действовал спонтанно, принимал взвешенные решения, осознавая последствия, и очередное исключением не стало. По возвращению в поместье он взял канистру и пошел на задний двор, где находилось кладбище. В окно за ним наблюдал Тэмин: на его глазах альфа разделся до нижнего белья, сгреб одежду в кучу и полил бензином. Демону нравилось смотреть на огонь, поэтому он растекся по подоконнику и наслаждался алым пламенем на фоне кровавого рассвета. — Что ты делаешь?! — заорал Чимин, кутаясь в домашний халат. — Очевидно, сжигаю одежду. Хосок смял альбомный лист, где был изображен человек с голубыми глазами и в черном пальто. — На ней следы смертного. Не пригодна к использованию, — кинул он рисунок в огонь. — Твоему своеволию границ нет, — обозлился младший. — Правила созданы Всевышним не для того, чтобы чокнутый жнец над ними глумился. Назови хоть одну причину связаться со смертным, чтобы я не врезал по твоей безответственной роже. — Помимо истинности, конечно же? — Прибереги сарказм. Истинность — дар, а не причина. Темный жнец хмыкнул и лег на колючую траву. Около могилки неразлучников Чимин заметил ворона с обгоревшим пионом в клюве.

🥀🥀🥀

2008 год. Город Нортэмп.

После открытия музыкального класса в одноэтажном районе Нортэмпа госпожа Чон организовала церковный хор, в котором пел ее внук. Помимо заботы о цветах, женщина привила мальчику веру в Бога и таскала за собой на различные мероприятия: от благотворительных ярмарок, где Чонгук покупал лимонные та́рты, до праздничных вечеров в доме пастора. Она была убеждена, что таким образом ограждает ребенка от пагубного влияния сверстников. В какой-то момент понятия «гиперопека» и «крайность» стали синонимами, и мальчика перевели в школу для омег. Несмотря на посещение воскресных служб, Чонгук не верил в Бога, но верил в существование потусторонних сил, о чем ни с кем не делился. В доказательство, когда ему исполнилось 13 лет, по дороге в школу он споткнулся о стеклянный шар, похожий на те, которыми украшают городскую рождественскую ель. Внутри лежал «Двулистник Грея» — третий редкий цветок в коллекции. Первому, найденному возле калитки дома, омега не придал значения в силу возраста; второй, принесенный сторожевым псом в пасти, посчитал случайностью. Но начиная с тринадцатилетия, каждый день рождения сопровождался налетом тайны. Чонгуку нравилось гадать накануне, каким будет следующий экземпляр для покосившейся полки. Уход за бабушкиным садом перерос в легкую форму зависимости: десятки альбомов с гербарием, небольшая уютная оранжерея, построенная дедушкой, искрящиеся глаза при виде распустившихся бутонов. Он мечтал посетить музей естествознания в Вингроуде, где хранился крупнейший на полуострове гербарий, а пока укрывал мокрой листвой многолетники, чтобы не замерзли зимой. — С днем рождения, пискля́. Омега поджал губы, чтобы скрыть улыбку, и небрежно бросил листву. — Не называй меня так. — Не рыдай в туалетных кабинках. Перед Чонгуком стоял высокий парень в форме старшей школы Центрального Нортэмпа: за спиной — рюкзак со значками «The Black Eyed Peas», на ногах — брендовые кроссовки, не подходившие к цвету формы, в руках — поцарапанный мотошлем. Увидев засос на шее, омега смутился и побрел к веранде. Тихий, чистый, загадочный, для Мингю он был воплощением идеала, который запомнил старенький полароид. Фотографии Чонгука гирляндами висели среди плакатов любимой группы, потому что в карих глазах блестели звезды, отражались галактики, сталкивались инопланетные корабли. — Давай помогу. — Отстань. Не маленький уже, — пропыхтел омега, снимая резиновые сапоги. — Значит, для выставки бабочек ты тоже взрослый? — вздернул бровь Мингю, демонстрируя два голографических билета. — Досадно. Чонгук застегнул куртку, прищемив подбородок замком, и намотал шарф. Он нередко посвящал себя созиданию, растворялся в предметах, предпочитая неодушевленное людям, поэтому несколько минут разглядывал билеты, шмыгая носом. — Нравится? — ткнул альфа пальцем в румяную щеку. — Это интересно. Спасибо за подарок. — О чем задумался? — Трагичная у бабочек судьба… — Да, ими обедают пауки. — Невозможное бревно, — выхватил Чонгук шлем. — Если не привезешь меня вовремя, госпожа Со не допустит к уроку, а я и так двойку не исправил. Ощущение постороннего присутствия настигало омегу неожиданно: на занятиях, в оранжерее, по дороге домой из кондитерской. С возрастом к мурашкам на верхних позвонках прибавилось необъяснимое давление в груди, однако кардиологи разводили руками — сердце в порядке. Почувствовав щекотку на загривке, Чонгук выпустил чужую ладонь из своей и обернулся, чтобы убедиться в пустоте улицы. Только листья садовых деревьев осыпались на заледеневшие лужи. Чимин смотрел в огромные глаза с раздирающей глотку тоской: он — в них, они — сквозь. Омега, который принадлежал ему от рождения, чувствовал близость на расстоянии в сотню шагов; сминал футболку в районе сердца, судорожно озирался. Чонгук искал на перекрестках в ожидании зеленого света, на остановке у школы, на берегу озера, под кроватью, в незнакомцах, а Чимин давился сожалением рядом. Ночами он дежурил у кроватки, измотанный службой; облегчал симптомы, когда резались зубы, когда мальчик болел, зная, что позже взревет от мышечных судорог; трепетал от первых шагов, дул на ссадины, чтобы не щипало; исследовал с омегой земной мир. Теперь стоял напротив повзрослевшего Чонгука, чей запах раскрылся необратимостью, чья кровь шелестела в ушах, но не имел права быть осязаемым. — Даже не вздумай с ним спутаться, mon âme. Покоя не дам, — коснулся Чимин родинки под губой. — Я его не одобряю. Скрытая истинность терзала Чонгука аритмией. Из-за внезапного приступа парень спрятался в объятиях Мингю, а другому преподнес горькое зрелище. Жнец достал пачку сигарет из кармана пиджака и зубами вытащил одну. Его омега со взглядом напуганной лани, вжатый в старшеклассника, — казалось, в лопатки забивают тупые гвозди, но это ревность грозилась раскрошить ядро. Чувство собственности, усиленное привязанностью к ребенку, чье взросление наблюдал, манило альфу на грешную сторону, кусало и, если бы не праведный Хосок, сожрало бы. С появлением Чонгука существование стало более сносным, потому что сводилось к частному дому в Нижнем Нортэмпе, где в комнате со светлым интерьером пахло ветреницей и льном. Омега притворялся типичным подростком, но воспитание строгой бабушкой отражалось аккуратно заправленной постелью, отсутствием пыли на письменном столе и беспорядка в шкафу. Обувь мылась с вечера, домашнее задание делалось после ужина, плеер прятался под подушку в 23:00, чтобы не слушать нотации вместо альтернативного рока. После смерти главы семьи в разговорах и поведении госпожи Чон проскальзывали манипуляции здоровьем, поэтому Чонгук старался не разочаровывать бабушку, а бунт переживал в оранжерее. Либо звонил в дом семьи Ким, откуда старший сын срывался на мотоцикле в другой конец города ради омеги, который ему доверял. Чимин же сидел возле двери, затылком прошибая стену, и клялся не вмешиваться в отношения друзей. Но всякий неловкий раз с книжного стеллажа падало пособие по ботанике. Альфа понимал, что когда-нибудь Чонгук встретит того, с кем свяжет жизнь. Однако, жадность присуща не только людям. — Я дома! — крикнул омега, спешно разуваясь, и побежал в кухню на запах жареного мяса. — Двойку по химии исправлял! Прости, что не позвонил! Вслед за ним порог пересек широкоплечий парень с нечитаемым выражением лица. Его глаза имели неестественный цвет — графитовый. Он воровато осмотрелся и побрел в комнату, попутно убирая в карман косухи пух, налипший на одежду. — Беспечный ты хранитель, Минхао. Тот усмехнулся, увидев трехсотлетнего жнеца за школьными учебниками. — Не уверен, что для сдачи экзамена Всевышнего пригодится биология. — Где тебя крылья носили? — спросил Чимин, потирая лоб. — Как можно не проверить своего человека в день рождения? — Одного беднягу чуть лошадь не затоптала на ипподроме. Пока с напавшей нечистью разбирался, правое потрепал. — Раскрой, я взгляну. — Маленькой мразоты мало? — возмутился ангел. — Продолжай помогать униженным. Жнец прикусил кончик карандаша и внимательно просканировал Минхао. Хранитель остановился у полки с коллекцией редких цветов, не рискнув лечь на постель подопечного при его альфе. На скуле подсохла сукровица из глубокого пореза, а вдоль кожаной штанины тянулся след чьих-то когтей. — Мне плевать на тебя. Ни жалости, ни симпатии не испытываю, — повысил голос Чимин. — Но ты оберегаешь Чонгука. У каждого из нас есть долг, и мой — убедиться, что серьезных увечий на твоем теле нет. Давай сэкономим время и обойдемся без пафосных речей о гордости. Минхао стиснул челюсти, подчеркнув выразительные черты лица, и лег на пол животом вниз. Раскрывая крылья, он уткнулся в изгиб локтя, чтобы заглушить болезненные стоны. Правое было не потрепано, а значительно повреждено: запястье и кисть истекали кровью, маховые перья остались проплешинами. Проверяя наличие переломов, Чимин крепко держал плечо, чтобы ангел не разнес двухметровым крылом половину комнаты, и без колебаний поделился энергией для притупления боли. Хранителей, подобных Минхао, существа недолюбливали, что объясняло агрессию нечисти. Если бы не особенный «сын», жнец уподобился бы стаду, потому что в мире бессмертных нет сострадания и героев — исключительно эгоизм и глупцы. — Совсем не боятся: ангела высшего ранга погрызли… — Они уже пару лет, как одичали, — глухо отозвался Минхао. — Почему до их зверства никому нет дела? Разве контроль вредителей не входит в обязанности демонов? Чимин переместился и традиционно сел на пол, укладывая раненое крыло себе на бедра. — Хосок в преисподней, — машинально нахмурился он. — Почуяли вкус свободы без защитника территории. Демоны — их предки, поэтому Сирена палец о палец не ударит без угроз. А угрожать главной демонице только Хосок и способен, будто прожил девять жизней, а существований сотни впереди. — Ворчишь, как женушка. Альфа проигнорировал замечание и уставился на дверь. Когда Чонгук зашел в комнату, он совершенно растерялся: глаза омеги покраснели, пальцы сжимали блюдце с куском торта, в который не успели вставить свечку, а с кухни вдогонку летели упреки. Приняв их без брони в спину, парень демонстративно хлопнул дверью. Чимин был сильным существом, но даже сильнейшие имели слабости — физические или духовные, имели уязвимые места — солнечное сплетение, восьмой дом на улице имени наследного принца, трагично погибшего в 1542. Выбравшись из-под крыла, белый жнец встал на колени перед юным омегой и прильнул щекой к животу, не позволив себе обнять талию. — Не плачь, — ласково заговорил он, словно мог быть услышан. — Твоя бабушка похоронила дочь и мужа, ты — все, что у нее есть, и она любит тебя. Умоляю, mon âme, не плачь. Чонгук всхлипнул и взял кусок торта в руку, не заботясь о манерах наедине с самим собой. Слезы собирались на подбородке и неприятно щекотали шею, но он жевал и с трудом глотал, потому что шоколадный бисквит с карамельно-ореховой начинкой был вкусным. А друг, из-за которого скандалила бабушка, — единственным. Лишиться Мингю приравнивалось к лишению защиты, нежных объятий, искреннего смеха и ночных переписок. Чонгук не умел отстаивать личные границы, держался обособленно, воспринимал шутки всерьез и отрицал звонки. Ему сопутствовали родимое пятно в виде четырехлистного клевера и ангел с белоснежными крыльями, но удача — никогда. Минхао сидел на полу, прислонившись к кровати, и наблюдал откровенное бедствие. С Чимином он познакомился через час после объявления о новом подопечном. Альфа показался ему дружелюбным, вежливым и спокойным, как и водилось у светломыслящих, однако через год стало известно, что дружелюбие распространяется на избранных, вежливость граничит с проклятиями, а спокойствие — напускное. Характером жнец обладал прескверным, моментами взрывоопасным. Когда с Чонгуком случались промахи, ангел принимал ушат помоев и не слышал извинений, но отчего-то зла не держал. Наоборот, стремился стать лучше, чтобы реже сталкиваться с грубостью Пак Чимина, которого потустороннее общество считало тенью Чон Хосока и бездарностью. Минхао же не разделял подобного мнения, опираясь на личный опыт. Если Чимин и был чьей-то тенью, то она принадлежала не напарнику. — Ты бесполезен. Возвращайся на службу. Жнец неохотно поднялся с колен. Со словами: «До встречи, mon âme», — он кротко кивнул омеге и убрался прочь. — Помнишь, ты писал в дневнике, что хочешь хот-дог с заправки? — соскреб себя с ковра Минхао. — Как насчет приключений? Чонгук посмотрел на настенные часы. Время подходило к 9 вечера, дергать друга было бы невежливо, а просить съездить на заправку ради хот-догов — капризно. Надеясь на скорый ответ, омега все-таки отправил сообщение с просьбой увидеться завтра, но телефон с потертыми кнопками молчал и полчаса спустя, из-за чего парень завыл в подушку. Наверняка Мингю путался с причиной недосыпа, пока Чонгук травмировал душу обидой. Сообразив, что ситуация на грани, ангел переманил внимание сквозняком из приоткрытого окна, откуда отлично просматривалась оранжерея. Противное мерцание заставило выйти из комнаты. — Куда собрался? — строго уточнила бабушка. Она шла в спальню из ванной, размазывая крем по рукам. Без макияжа ее лицо выглядело мягче; пусть возрастные изменения не щадили, старела женщина красиво. — В оранжерею. Фитолампа сломалась. Зачеркнув текущую дату в календаре, висевшем над тумбой с телефонным справочником, госпожа Чон достала из шкафа теплую куртку. В отличие от домашней пижамы, опухшего лица внука она словно не заметила. — Надевай. Уже не лето, чтобы по двору раздетым бегать. И долго не копайся в земле — кожа рук пересохнет. — Хорошо. Спокойной ночи. Чонгук обул резиновые сапоги и укутался в дедушкину куртку, хранившую спертый запах табака, дряхлой вещи и нехватки любви. Господин Чон обожал внука, баловал редко, зато поддерживал любые начинания. Именно он купил первый альбом для гербария, научил правильно сушить растения, вставлял свечку в торт на день рождения, брал на рыбалку, где пересказывал легенды Регенерры. Однажды маленький омега, впечатленный историей, дал сторожевому псу кличку в честь «сокровища полуострова, потерю которого народ Алой Державы оплакивал 99 дней». — Сидеть, — скомандовал Чонгук и потрепал линяющего пса за ухом. — Без снега город такой унылый, да? — Утром тебе придется чистить крышу, потому что Вингроуд уже замело, — впустую предупредил ангел. — Будь осторожным. Я не нанимался в спасатели к непутевым омегам, но вы активно испытываете мое терпение. На случай, если в его отсутствие демоны или нечистые силы захотят вмешаться, Минхао поставил оберег. Как только он вспорхнул, омега задрал голову: ветер разогнал облака, обнажив ночное небо, на котором можно было рисовать, соединяя звезды. Опомнившись с хрустом шипованных шин за забором, Чонгук обнаружил пса дремлющим в будке, а себя продрогшим на деревянных ступенях оранжереи. Помимо трех стен, небольшая пристройка имела полностью стеклянную крышу, через которую в холодное время года парень следил за снегопадом, птицами или ветвями деревьев, лежа на детском матрасе. Дедушка создал отдельный мир, где комфортно с прозрачными стенами. Мингю как-то заикнулся, что чувствует себя рыбой в аквариуме, но Чонгук в силу развитой фантазии ответил, что стекло — невидимое защитное поле. Тогда ему было 12, а другу — 14, и они пересматривали атмосферные фильмы в рождественские каникулы и ждали новые. В прошлом году омега смотрел премьеры в одиночестве, в этом — не ждал. — Подарок под лимонным деревом. Чонгук вскрикнул от испуга и упал на рассаду. Его сердце изнывало весь вечер, теперь лихорадочно клокотало, пробиваясь то ли на тот свет, то ли к низкому голосу. Едва различив силуэты, он схватил табурет и швырнул в незнакомца, затем, пользуясь моментом, собрал горсть земли, которая тут же очутилась у альфы во рту, в носу, и саднила слизистую глаз. Убегая со всех ног под воздействием адреналина, омега не сразу понял, что миновал перекресток с кондитерской. Страх за жизнь бабушки слезами устилал путь, боль от ушибов нудела, но он бежал к полицейскому участку вопреки, пока Чимин сплевывал землю на сломанный табурет. Паника накинула колючую проволоку поверх шрамов на шее. Холодный воздух выжигал легкие. Пробежав мимо витрины с пирожными, жнец притормозил, чтобы вернуться, и расхохотался как сумасшедший. Спустя 15 лет канцелярия одобрила прошение явиться истинному. В день их первой встречи, когда существование обрело смысл, когда ядро начало порастать плотью, чтобы превратиться в сердце, которое Чимин отдаст юноше с любопытными глазами, огромными, как мир, искренними, как чувства, переполняющие грудную клетку. Воодушевленный, он нагнал парня в плохо освещаемом переулке и сгреб в охапку, падая вместе с ним в кучу какого-то хлама. Омега заверещал в отчаянных попытках отбиться, но ангельский оберег не работал на создании, меченном принадлежностью человеку. — Не кричи, Бога ради. Я не вор, не маньяк, не убийца, — затараторил жнец, накрыв рот Чонгука ладонью. — Меня зовут Пак Чимин, я твой истинный. Слышишь? Посмотри на меня. «Спятить можно», — подумал он, когда омега широко распахнул веки. Даже в тусклом свете уличных фонарей Чимин четко различал, что карие глаза смотрели на него, а не сквозь. Затравленно, в ожидании худшей участи, но с долей интереса, и взгляд той самой лани обезоруживал. Гигантских усилий стоило альфе сдерживать обоих: энергичного Чонгука и сущность, жаждущую выбить мозги из двустволки. — Поистине шедевр, — тихо захрипел он. — Я тебя не обижу, даю слово. Никогда, ни за что не обижу. Небеса тому свидетели. Сжалься, mon âme, и позволь объясниться. Дай хотя бы минуту — в ней каждая секунда драгоценной будет. Прокуренный голос пустил мурашки от затылка к пояснице. От высоких речей и под тяжестью альфы хотелось обмякнуть, но Чонгук выбрал бдительность, а не наивность. Как только холодная ладонь ослабила давление, он впился в нее зубами, затем врезал жнецу с кулака. Снова сбежал, но на этот раз никто не стремился его догнать, и за углом кондитерской парень остановился отдышаться. На стекле витрины, где лежали вкуснейшие пирожные и кусочки тортов, витражными красками было выведено: «Скидка 15% после 20:00». Но впервые, пожалуй, взгляд завис не на сладком, а на отражении: грязная пижама, сапоги болотного цвета, взъерошенные волосы и мрачное выражение лица. Внутри перепачканной оболочки — раздражающий зуд, а внутри подарочной коробки под лимонным деревом — шоколадная космея. Чонгук о ней даже не мечтал. Проморгавшись, Чимин подобрал пиджак, в который интуитивно укутал омегу до падения, и коснулся разбитого носа. В человеческом теле не многое отличалось по ощущениям, но чтобы испытать боль, равносильную удару Тэмина, понадобился школьник в пижаме с Бэмби. Альфа оттянул ворот водолазки, чтобы вдохнуть без терзающей кадык проволоки, и осмотрелся на предмет пожарной лестницы, ведущей на крышу, хотя Нижний Нортэмп с любого ракурса не был привлекательным. Когда улицы опустели, на светофоре показался Чонгук с пакетом из круглосуточного минимаркета. В свободной руке он держал пластиковый контейнер с какой-то едой. Чимин проследил за ним и сиганул с высоты третьего этажа, подхваченный эйфорией. — Меня ищешь? — приземлился он позади. — Стоять! Замри! Жнец оторопел, но подчинился властному тону. — Говоришь, ты мой истинный? Есть доказательства? — Пятно над коленом, похожее на четырехлистный клевер. Могу показать, — начал расстегивать ремень альфа. — Мне же 16! Ты извращенец что ли?! — рявкнул Чонгук, бросив пакет перед собой. — Разве так об истинности сообщают? Снимают штаны? Перелез через забор, пробрался в оранжерею, меня напугал. Теперь раздеться до кучи решил? Альфа ты или посмешище? Чимин представлял их встречу иначе: гладко отыгранный спектакль с незаурядным сюжетом, тщательно спланированным, дабы избежать лишних вопросов, слегка утаить правду, но не лгать тому, чей портрет вывел бы собственной кровью на холсте. Жнец застыл напротив возмущенного омеги, который отчитывал его, как щенка, погрызшего мебель, и вреза́лся короткими ногтями в ладони. Прежде он мог прикасаться к Чонгуку без боязни недопонимания, спать в ногах после тяжелого дня, зарываться носом в макушку, впредь был вынужден зверя на короткую цепь посадить. За 16 лет поцелуй в крохотную пяточку сменился поцелуем в тыльную сторону ладони, а детские сказки — любовными романами, идеализирующими образ альфы. Чимин же был исполосован изъянами. — Позволишь? — спросил он, глядя в глаза, где плескались разочарование и злость, и шагнул вперед. — Нет. Не приближайся. — Вряд ли я внушаю доверие, но обещаю, что не причиню вреда. Омега заметно колебался. Покорность взрослого альфы впечатляла, но голос будоражил внутренности, словно к органам подключили оголенные низковольтные провода. Чимин убрал руки за спину на манер заключенного и опустил взгляд на свою пыльную обувь, стыдясь запекшейся крови на лице. Его внешний вид не отличался опрятностью, но Чонгуку было плевать на рваный строгий костюм. Он заинтересовался прядью волос угольного цвета, необычно переливающейся в ночи, а тайны и мистика приходились ему по нраву. — Ты скрывал личность на протяжении многих лет. Зачем сегодня пришел? Права на меня заявить? — грустно улыбнулся Чонгук. — Конечно, что было взять с ребенка? — Твои намеки оскорбительны. — А с чего ради я должен тебя уважать? Из-за космеи и подснежников в феврале? Ты мне никто. — Мы связаны волей Всевышнего, — поднял голову жнец, и его глаза сверкнули серебром. — Нельзя отрицать данность, нельзя подвергать сомнению. Можешь прогнать меня, только не произноси вслух, что истинность не признаешь. — И ты исчезнешь? — Сгину к черту. В детстве омегу кормили полезными ягодами для поддержания иммунитета, предательски горькими, и чтобы он не кривился, дедушка посыпа́л их сахаром. Вкус становился обманчивым, а Чонгук уяснил: посыпанное сахаром — не всегда сладкое. Поэтому горчинке под лакомой внешностью он не удивился; робко принюхался, но пожадничал и отпихнул ногой пакет, который скорее был преградой, нежели регулировал дистанцию. От жнеца исходил ненавязчивый запах влажной хвои, недавно выкуренной сигареты и кофе французской обжарки. Пока завороженный феромоном омега обнюхивал пиджак, Чимин заламывал запястья, кусал изнутри щеки до металлического привкуса во рту, молил Всевышнего, но дышал ровно, чтобы парень и намека на урчащего зверя не уловил. — Курить вредно, — прошептал Чонгук. — Когда брошу, сходишь со мной на свидание? — Может, и схожу. Скулы омеги приняли насыщенный оттенок смущения, и жнец перевел взгляд на фонарный столб, в неярком свете которого поблескивал снег. Если бы не мощный оберег Минхао, писклявая тварь, ползающая по столбу, созвала бы мелкую городскую нечисть. Хосок учил не ввязываться в потасовки с такого рода существами. — Сегодня мой день рождения, а я не загадал желание, — отвлек омега. — Уверен, у тебя найдется зажигалка. Он достал из кармана дедушкиной куртки одинокую свечку и протянул ее альфе вместе с контейнером, где лежала глазированная булочка. В ногах валялись грелки для рук и заживляющая мазь, выпавшие из пакета. Непредсказуемость сочилась из Чонгука через трещины в слое бабушкиных наставлений: по воскресеньям — пение в церкви, в субботу — драка со жнецом смерти возле мусорного бака. Для Чимина казалось болезненно удивительным, что ребенок с хроническим чувством вины, чей день рождения никогда не отмечался, как праздник, а желание из года в год повторялось, никогда не завидовал другим и не жаловался на жизнь. «Это не ты родился в день ее смерти, это она умерла в день твоего рождения». — Пусть мама не плачет в сезон дождей. Омега задул свечу около 23:40. В 00:01 Чимин услышал изнуренный голос: — Ты мне нужен. — С возвращением, Хосок. Скоро буду.