Легенда о горной реке

2008 год. Город Вингроуд.

Как существу, стремящемуся к порядку, пусть и своеобразному, Хосоку нравилось постоянство: три чайные пары в кухонном шкафу; Чимин, сидящий у камина с сигаретой и книгой французского автора, обязательно в оригинале; демон с драной игрушкой и недетской ухмылкой, бесшумно ворующий ириски. Места, привычки, положение вещей, собственный пульс, исходящий не от налитого кровью органа, а от ядра с прочной скорлупой, под которой покоилась раскуроченная душа. Считалось крайне важным беречь убитое, когда ты и сам мертвец. Альфа понимал потустороннее мироустройство со строгостью наказаний за нарушение правил, но не принимал. Он чувствовал себя подопытной мышью, от которой ждали определенных действий в определенных обстоятельствах; частью эксперимента, где целью было подчинение одержимого существа законам Всевышнего. Но как бы не изощрялась канцелярия, реакция темного жнеца оставалась неизменной. Слухи о загадочном Чон Хосоке ходили с начала 17 века, когда он свел с ума главу правящей династии по личной причине. Встретив его, Намджун — тогда еще рядовой жнец — засомневался в подлинности историй. Он застал младшего за беседой с душой умершего ребенка. В Алой Державе два года лютовал голод, жнецы временно не делились на белых и темных — так много жертв забирала Смерть, а императорская семья не могла прокормить даже столицу из-за продолжительной войны на севере, куда утекали средства государственной казны. Люди с приграничных поселений сбегали в соседние страны, целые деревни становились призраками, но жившие за чертой бедности не имели возможностей переехать и внутри Державы. Намджун стоял в стороне и наблюдал, как тот, чье лицо «обычно не выражало эмоций», крепко обнимал душу девятилетней девочки. Хилое тело, похожее на обтянутый кожей скелет, лежало рядом, и Хосок смотрел на него с глубокой печалью. «Равнодушный к людским бедам», альфа позволил выплакать мирскую боль в свое плечо, а после — кормил лепешкой с рук. Потому что сгубленный голодом ребенок хотел уснуть сытым. — Из дома выгнали? — неуместно пошутил глава. Темный жнец проигнорировал его, ведь никто не мог выставить хозяина за дверь особняка. Намджун встал у него за плечом на расстоянии трех шагов и смиренно ждал внимания к своей персоне. В дни адаптации гробовая тишина выводила из себя до вспышек агрессии. Хосок мучился от бессонницы всякий раз по возвращению из преисподней, а разрозненные звуки помогали дремать, иногда поспать пару часов. Поэтому он часто находился в промышленном районе Вингроуда. Шум фабричных станков напоминал ему стрекотание цикад, а стук поездов с железной дороги — удары лошадиных копыт. — Срочная новость, полагаю? — безразлично спросил альфа, вглядываясь в приближающийся поезд. Намджун кивнул сам себе, убирая протянутую для рукопожатия руку. — Нужно обсудить твою условную службу. — Вздор, — нахмурился Хосок и обернулся. — У меня отняли печать, отстранили на месяц. Какие еще могут быть условия? — Излеченная душа в обмен на печать. — Нет. Я отказываюсь контактировать с теплой кровью. — Лишь один человек, — надавил старший, сменив интонацию. — Ты волен выбрать самостоятельно. Не торгуйся. Грохот грузового состава скрыл рычание униженного зверя. Хосок брезговал живыми, как живой — соблюдением заповедей. В потустороннем обществе «излечить душу» означало провести с человеком неизвестное количество времени, пока его состояние не достигнет уровня «закаленного». Альфа подвергался различным наказаниям: от публичной порки до многолетней мерзлоты, когда ни тяжелые одеяла, ни кипяток не согревают, — но они ничтожны в сравнении с человеческим запахом. Одержимость наказать себя за то, о чем не помнил, через постатейные нарушения «Свода» достигла пика, и один из старейшин рассказал канцелярии о практике условной службы, направленной якобы на благо смертного. В действительности же, суть ее заключалась в перевоспитании существа без применения жестоких методов. — Снова нечетное, — закончил подсчет вагонов Хосок. — Как только найду кандидата, сообщу незамедлительно. — Неделя на поиски. — Две. Что об основной службе? Послышались гудки удаляющегося поезда. Намджун достал из внутреннего кармана «чертика на ниточке», выполненного из слоновой кости и украшенного изображением огня. — Статус темного жнеца за тобой сохраняется, — ответил он, разматывая красную нить. — Но приступить разрешено после взаимного согласия. Нельзя принуждать хрупкую душу ради собственной выгоды. — Серьезно? Так почему же ты не следовал данному правилу? Потому что он — не человек? В голосе Хосока томились усталость и озлобленность, а бездонные голубые глаза приняли оттенок угрозы, но аура сохраняла непоколебимость, будто напротив святой лик Амэн, а не страшный сон маленькой мразоты. Проверив исправность игрушки, глава жнецов передал ее подчиненному и поклонился в пояс. — Не говори, что от меня. Иначе он обрушит проклятиями Небеса на мои плечи. Хосок сжал «чертика» до побеления костяшек в безуспешной попытке усмирить гнев и оставил Намджуна в поклоне и без ответа, что тот расценил, как заслуженное пренебрежение. В железнодорожном тоннеле молодой альфа дал волю эмоциям: его аура окрасилась в дымчато-черный и расползлась по бетонным стенам, окутывая слабым землетрясением, которое почувствовали только крысы. Столетиями он разрабатывал техники самообладания, но ни одна не оправдала себя, когда речь зашла о наивном демоне, о боли ему причиненной. Какой бы силой не располагал Хосок, защитить самое ценное он не сумел, потому что застрял в круговороте наказаний; «Рэмгард» тосковал по хозяину, Чимин — по напарнику, Тэмин — по маме. Пусть в случившемся не было его вины, отстраненность белого жнеца говорила красноречивее любых слов. В каждом жесте, в каждом пустом взгляде Хосок читал: «Он сломан из-за тебя». Отдалившись от центра города в спальный микрорайон, где атмосфера лжерадости перед Рождеством сменилась унылой реальностью с бумажными снежинками на окнах, альфа спрыгнул с крыши и побрел по безлюдной улице. Мимо проехала снегоуборочная машина, обвешанная гирляндами, которые явно не вписывались в местный колорит. Хосок бесцельно петлял среди домов и со скрежетом под ребрами размышлял о предстоящем «лечении» живой души, когда хотелось спасти израненную мертвую, что скручивалась под боком и источала аромат вишни. Услышав голодный писк, жнец насторожился и втянул носом воздух, в котором определил запах мочи, моющих средств и свежего трупа животного. «Ублюдки», — нахмурился он, обнаружив источник вони. — Сгинул? — раздался хриплый голос. Осиротевший щенок пронзительно пищал, тычась мордой в брюхо отравленной матери. У той перед смертью, вероятно, обострился инстинкт, и она не подпускала детеныша к молоку, вгрызаясь в загривок. Альфа коснулся безымянным пальцем межбровной морщины. — В добром здравии. — Тогда где тебя черти носят в полночь? Снова побег в ад планируешь? — Не выражайся. Такое понятие, как субординация, тебе известно? Если хотел узнать точное время прибытия — к завтраку. А теперь освободи мою голову без пререканий. Сейчас же. Связь прервалась, и Хосок обреченно вздохнул, глядя на полную Луну. Над Регенеррой погасли маячки для жнецов, что предвещало наступление ночи, когда бесновалась нечисть, утратив контроль со стороны демонов. Невинная душа взволнованно крутилась вокруг потомства, но жнец еще не оформил взаимное согласие, чтобы отправить ее на покой, а потому лишь безучастно сидел на ящике из-под фруктов. Несправедливость сожрала душу, не подавившись. Альфа видел страх во взгляде жертвы пищевой цепи, но приоритет Всевышнего всегда — живые. А умершие животные вовсе считались расходным материалом — это Хосок уяснил на трехсотом посещении скотобойни. — Мои туфли тебе не по зубам, зверюга, — усмехнулся он, отбирая шнурок. — Угомонись. В окнах квартиры на первом этаже не горел свет, но жнец заметил блики работающего телевизора и решил избавиться от надоедливого детеныша. Он специально надавил на искусанный загривок, и щенок взвизгнул. Через минуту из подъезда двухэтажного дома вышел кучерявый парень в светлом вязаном костюме и сланцах. «Ангел в человеческом обличии», — подумал Хосок. От омеги исходила благородная энергия, несмотря на брешь в поле; в нос ударил резковатый феромон, и мужчина прикрылся платком. «Ангел» оказался падшим, но отвращения не вызывал, скорее интерес, что для жнеца было редким явлением. Прошло более 15 лет с той ночи, когда он баюкал слепого ребенка, а до того — лет 30 со встречи с верующим астрофизиком. — Сюда, — приказал Хосок, и парень по наитию двинулся к нему. — Осторожно, перешагни. Тот потоптался на месте и обогнул припорошенный снегом канализационный люк. Достав щенка из деревянного ящика, омега заплакал от жалости. Слезы увлажняли длинные ресницы, которые моментально слипались от холода. Он прижал к себе окровавленное тельце, не заботясь о светлом костюме, и согревал горячим дыханием, пока торопился в неудобных сланцах домой. Словно в его руках не «просто собака», а нечто великое — крошечная жизнь, ни гроша не стоившая для несущего смерть, но вызывающе дорогая по меркам глупых людей. Хосок хмыкнул, когда изучил черты безупречного лица при свете, и надел чистые перчатки. — Ни пытливого ума, ни твердого характера, ни хранителя. Ангелы падают ниц перед красотой Дьявола. Скольких ты убил, совершенство? — оскалился он, поглаживая костяшкой указательного пальца скулу, рассыпая мурашки по медовой коже. — Лет двести назад за твою снисходительную улыбку отдали бы целое состояние. Пока омега купал щенка и обрабатывал раны, жнец изучил двухкомнатную квартиру от плинтусов до потолка, минуя книжный шкаф с детективами. В спальне стоял массивный стеллаж, забитый фигурками ангелов, абсолютно не похожих на тех, что величали Всевышнего Отцом. Настоящие ангелы имели мощные крылья сложного строения, острые клыки и высокий рост. Рядом на стене висели альбомные листы с непонятными записями, фотографии и вырезки из газет, которые валялись на полу. На черно-белых снимках Хосок узнал храм, уничтоженный Тэмином, но был осведомлен, чтобы вникать, поэтому покинул странную квартиру до того, как на экране телевизора запустилось видео из архива полиции. На входной двери он нарисовал темные символы, предупреждающие мучительную гибель тому существу, которое позарится на пока единственного кандидата для «лечения» души. Оскверненный в его отсутствие «Рэмгард» лишился девственной мрачности. Траур носило все поместье, даже приставучий ворон не вылетал за пределы кладбища без приглашения. Аромат вишневого ликера искажал въевшиеся в мох и сырую землю запахи постоянных жителей, которые делали вид, что смирились; старались привыкнуть к новому дивану, но демон под ним не прятался, потому что однажды его вытащили за щиколотки. Пестрые костюмы сменились гардеробом альф, и Тэмин принципиально требовал от них носить одежду минимум 12 часов, затем надевал. Для него ритуал стал мнимой безопасностью, а для мужчин — издевательским напоминанием о занозах в тонких пальцах. И если Хосок принял последствия в виде спонтанных истерик и многодневного молчания, то белый жнец смывал отпечатки насилия. — В чем дело? — поинтересовался старший командным тоном. Они столкнулись с Чимином у лестницы на второй этаж. Тот куда-то бежал с пеленой перед глазами, ворот его футболки пропитался по́том, а штаны в районе бедра — смазкой, принадлежавшей не Чонгуку. — Рехнулся?! — взревел Хосок, пригвоздив напарника к перилам. — Объяснись, пока я твой язык не вырвал! — Божьего гнева не боишься, так гнева Дьявола побойся! — Поклянись мне, что плоть плоти не коснулась! — Поклясться?! — вспыхнула белая аура, обжигая чужие ладони. — Ты эгоист и самодур! Ты покинул дом из-за очередной выходки! Тэмин боролся за свою честь в одиночку и проиграл! Это твоя вина! — Наша! Яростное удушье царапало кадык. Чимин дрожал не от сквозняка, пытаясь унять одичавшего зверя, сипел, ругался то на французском, то на йонском, но умоисступление стихло, когда темный жнец снизошел до отрезвляющей пощечины. — Что ты сделал? — процедил он сквозь зубы. — Подавил похоть. Имя главы колоколами по черепу било. Я не вынес. Младший альфа осел на ступень. Некогда изящная осанка загнулась унизительным чувством стыда. Он был жестким, но ранимым, как дитя, и нуждался в помощи того, кому когда-то в рот заглядывал, а Чон Хосок не справлялся с ответственной ролью. Гордость мешала Чимину признаться, что он элементарно устал мотаться между мирами, между омегами, разделившими ядро и сердце. Возвращаясь в поместье, он должен был оставлять проблемы с истинным за воротами, однако в особняке его ожидал виток новых: демон расчесывал метку, уродовал свое тело, громовыми раскатами слал проклятия, грозился свернуть попугаям шеи, кидался из окна на заранее воткнутые в землю вилы, а через неделю открывал глаза в надежде, что точно получилось освободиться, но видел потолочные вензеля и погружался в котел с обидой, отрицанием и жаждой мести. Его — доминантного омегу — пометил альфа, насильно подмял, но не от любви, даже не от страсти, а ради подчинения. Тэмин сосуществовал с двумя жнецами, которые воспитывали вечного ребенка, но не трогали нутро сигмы. Никто не ставил под сомнение преобладающие качества покровителя, не покушался сломать, а Намджун раскрошил, сомкнул челюсти на нежном теле без сожаления. Глядя в глаза, переполненные болью, он произнес: «Допрыгался, мразота», — и бросил демона обугливаться от блуждающего внутри феромона. Чимин молился, чтобы агония бесследно закончилась, но организм омеги усвоил чужеродное без намека на отторжение и выл по альфе, которому плевать — у Намджуна меченных омег, как свиней на мясной ферме. — Прости за подозрения. Благоразумие — не сильное мое качество. — Лучше свали с дороги. Хосок подпер лопатками стену, освобождая путь, и белый жнец прошел в столовую, прилипая ступнями к паркету. По шелесту сухих листьев и щелчкам газовой плиты старший понял, что заваривался травяной чай; по повторным щелчкам — что Чимин предпочел кофе. Их демон пил исключительно воду комнатной температуры, значит, чай полагался владельцу «Рэмгарда». — Одежду ты часто предаешь огню, но где твоя обувь? — На заднем дворе. Не пригодна к использованию, — встал Хосок у окна, откуда простирался вид на кладбище. — Намджун снова передал игрушку. — Стены этого дома навсегда запечатали акт надругательства. Я не верю его поступкам. Он пытается показать якобы раскаяние, но на деле — паразитирует, — возмутился младший, переливая кофе из турки в фарфоровую чашку. — И как ты поступишь? Темный жнец нахмурился, задумавшись, и начал отстукивать испанскую колыбельную пальцами по стеклу. Пламя костра поглощало его отражение, сырая древесина потрескивала параллельно с мириадами мыслей, искрами стреляла, предупреждая об опасности. Позади суетился Чимин, одуревший после подавления демона. Он ненарочно гремел посудой и поливал главу оскорблениями, которых Хосок не слышал ранее. — В самом деле, Чимин, не чайную же церемонию ты хочешь устроить? — Церемонию? В такое-то нелегкое время? — застыл тот со стеклянной гайванью. Аромат чайных листьев, похожий на тлеющий хвойный уголь, защекотал носы. — Ваше Светлейшество, — с укором обратился Хосок, подходя к столу. — Не стой, как истукан. Присядь, переведи дух. Отношения жнецов нельзя было назвать дружескими, приятелями они также не считались, а эпоха ученика и наставника ушла вместе с модой на ханьфу. Посторонние шептались за спиной, что напарники делили не только крышу, но и ложе, оттого и связали себя некими узами ответственности. Однако озвучить гадкие домыслы в лицо никто не решался, кроме хранителя Минхао, называвшего Чимина «женушкой», а Хосока — «муженьком». Поначалу белый жнец приходил в ярость от сплетен, лез в драки, не совладав со зверем, который жаждал загрызть любого, кто посмеет оболгать его и бывшего наставника, чем подогревал слухи. Столь близкие отношения в мире бессмертных являлись редкостью и по сей день, поэтому немудрено, что существ притягивало чужое грязное белье. С попаданием в поместье Тэмина, публика вовсе теряла сознание от восторга: парочка обзавелась ребенком. К разочарованию стервятников, круживших над историей двух жнецов с приемным демоном, Пак Чимин перестал реагировать, а Чон Хосок продолжал отмалчиваться с безупречно надменным выражением лица, пока лично не услышал оскорбительные слова. Возмездие свершилось на глазах десятков существ, как напоминание, что за ложь можно и языка, и глаз, и ушей лишиться. — Глава не сунется в поместье, — аристократично притянул чашку Хосок. — Не понимаю, чего конкретно он хочет, но точно не открытой вражды. Игрушки он делает сам. Заметь, весьма искусно. Стало бы существо высокого положения так стараться ради безродного демона? Стал бы альфа с хорошей репутацией связываться с сигмой? Противоестественно, как и кланяться мне в пояс. Либо Намджун что-то дурное замыслил, либо умом тронулся. Пока я не выясню причину его странного поведения, покоя мне не будет. — Тебя волнует какая-то причина? Тэмин заражен феромоном, и эта дрянь разрушает триединство. Разум и душа были повреждены при жизни, теперь посмертно страдает тело. Через год или меньше им овладеют животные инстинкты, что неизбежно. — А если он научится ими управлять? — Для этого нужна целостность хотя бы одной части, — после недолгой паузы ответил Чимин и потянулся к углу стола, где лежали сигареты. — Разум в утробе искажен, душа расколота предательством, тело подконтрольно более сильному существу. Бессмысленный разговор. Нам следует подумать, как защитить дитя до перерождения. Хосок проследил взглядом от опустевшей чашки, ко дну которой прилип кофейный осадок, до сигареты, коснувшейся губ, и от этой картины страшно пересохло во рту. В несколько глотков он выпил чай с вяжущим послевкусием, а затем поднялся за пепельницей, стоявшей на подоконнике. Костер на заднем дворе еще полыхал. На одной из могильных плит сидел жирный ворон с обгоревшей перчаткой в клюве. Посмотрев на него, альфа шумно выдохнул и передал напарнику пепельницу. — Вернусь через час. Чимин потер ладонью лицо, словно умываясь, и затянулся. Когда он привел свое негодование к четко сформулированному ответу, темный жнец был за пределами дома и направлялся к холму Доггон, куда тропа заросла еще при прежнем владельце поместья. Холм находился среди прочих шести, имеющих не менее отталкивающие названия. Когда-то давно, около 7 веков назад, местность здесь была густо заселена существами, а у подножий возведены огромные каменные статуи, внешне напоминавшие обереги от черни, что устраивала на поселения набеги. Сильнейшие объединились и при помощи изваяний создали защитное поле, прослужившее три столетия. Однако в 1548 году камень у холма Бутчер внезапно раскололся на две части, из-за чего купол над поселениями исчез. Жаждущие отомстить твари хлынули мощным потоком, а неподготовленные жители оказали слабое сопротивление, кроме последней деревни, в которой существовали плененные демоны. Согласно архивам, одна из демониц отличалась намерениями: пока одни спасали себя, она спасала всех, но методы использовала хоть и действенные, но скверные, противоречащие законам потустороннего мира. Никто не смел упоминать Сатану, а она его призывала, рисуя собственной кровью неизвестную символику. Вместо благодарности за спасение, ее запечатали в семи холмах навечно, опасаясь, что она навредит мироустройству. С тех пор существа позабыли дорогу к когда-то процветающим деревням, а в нескольких километрах отстроили охранный пункт, позже ставший обычным поместьем «Рэмгард», которое после гибели хозяина пустовало, пока некий Чон Хосок не изъявил желание его возродить. Пройдя без труда через барьер, темный жнец с едва заметной улыбкой вдохнул чистейший воздух. Дома вокруг сохранили первоначальный вид, будто в них кто-то существует, но на узких улочках царил хаос тех дней. Хосок тосковал по временам, когда не было электроники, прорывов в области технических наук и развитой промышленности. Единственное изобретение, которое он признавал полезным — проигрыватель виниловых пластинок. Сняв пальто, он перекинул его через руку и прогулочным шагом пошел к центральной площади, где в одном из домов мелькал тусклый свет от масляной лампы. На калитке свежей кровью был выведен оберег: вероятно, хозяин следовал данному ритуалу ежедневно, чтобы отгонять нечисть, которая была запечатана с демоницей. Хмыкнув, альфа перепрыгнул через невысокий забор и угодил прямиком в очерченный круг со знакомыми символами — «предупреждение смерти». — Кто ты? Как прошел через барьер и мои обереги? Хосок окинул взглядом статную фигуру среднего роста: то была девушка с миндалевидным разрезом глаз, тонкими губами и длинными рыжими волосами, одетая в траурное платье династии Мин, подпоясанное синей шелковой лентой. Жнец отломал ветвь садового дерева и, полностью стерев круг подошвой, нарисовал новый с добавлением еще одного символа. — Так надежнее, — объяснил он. — Меня зовут Чон Хосок. Явился под покровительством Бутчера. Именно я повинен в нашествии бездушных тварей, а значит, и в Вашем заточении, учитель. — У меня нет учеников. Девушка собрала волосы в аккуратный пучок и подошла к чертежу. Изучив его, она устремила серьезный взгляд на молодого мужчину, который в сравнении с ней был совершенным ребенком, но уже столь одаренным, что сумел создать приманку и заговор на уничтожение себе подобных в единстве линий. — Верни все, как было, иначе я заскучаю, если чернь сама себя перебьет. — Сначала позвольте просить Вас о помощи. — Помощи? — усмехнулась демоница, вставляя в волосы вторую заколку-колышек, которую держала за поясом на случай нападения. — Почему бы мне помогать тому, из-за кого, как ты сказал, я в заточении? Думаешь, если ты демон, то я по некровному родству помогать стану? Неожиданно Хосок опустился перед ней на колено и склонил голову, словно провинившийся бастард короля перед мачехой-королевой. — Госпожа, я Ваш преданный последователь. Многие годы я провел над архивами, выискивая о Ваших деяниях хоть что-то. Я давно знал, как обхитрить барьер, я поселился в поместье неподалеку от холма, но не смел приходить без нужды. Теперь, когда я не способен справиться сам, прошу Вас о содействии. — Какая мне выгода, смутьян? — Услуга за услугу. Я не демон, госпожа. Я — темный жнец смерти, — ответил альфа, подняв голову. Его благородное лицо исказила безумная улыбка. — Да поможет мне Дьявол. Да простит меня Бог. Услышав волчий вой, Чимин вздрогнул и машинально сжал в объятиях Тэмина, который спустился в гостиную после тяжкой ночи и задремал на коленях альфы. Волков в их краях никогда не было.

🥀🥀🥀

…чувство вины терзало его долгие годы, вопреки запрету императора, он посещал храм каждое утро и перед заходом солнца, в тайне оплакивая человека, без которого жизнь превратилась в бурлящее багровое озеро. Спустя 6 лет обета безбрачия, в годовщину смерти наследного принца советник пришел к горной реке, где цвела вишня, ветви которой потяжелели от повязанных разноцветных лент. Каждый год местные жители устраивали паломничество накануне в знак непрекращающейся скорби. Одну из алых лент, которые оставил принц в день гибели, советник хранил в своих покоях, как болезненное напоминание о безвозвратно влюбленных глазах, в которых потух свет несправедливо рано… — Какая красивая и одновременно жестокая история, — прохрипел после долгого молчания Тэхен. — Я подумать не мог, что традиция повязывать ленты в первый день весны берет трагичное начало. Он облокотился на стол и с энтузиазмом вполголоса продолжил: — Представляешь, наследный принц покончил с собой из-за советника, который не пришел на тайную встречу, но сделал это жутко изысканно: надел свадебный наряд, провел ритуал «бракосочетания» на крови, затем утопился. Между прочим, это считалось совокуплением с демоном. Советник лично доставал тело из реки и сутки оплакивал на берегу, не позволяя слугам приближаться. Одному даже руку отрубил за прикосновение к принцу. А знаешь, что самое ужасное? Он не знал о встрече: письмо перехватила служанка императрицы, которая терпеть пасынка не могла. Через полгода служанку совесть совсем измучила, и она призналась советнику, пересказав содержание письма. Оказывается, наследный принц ждал от него ребенка и желал обвенчаться и сбежать, но, получив отказ, не справился с болью от предательства. Советник дал слово сохранить служанке жизнь, но взамен та должна была помочь убить детей императрицы, чтобы стереть ее потомство с лица земли. Спустя годы ему удалось свести женщину с ума, оставаясь в тени, и когда та отошла в мир иной, не оправившись после смерти новорожденной дочери, он пригвоздил себя собственным мечом к вишневому дереву. Горе породило чудовище, только я советнику искренне сочувствую, ведь до того, как правда лишила его рассудка, он был добрым и мудрым человеком. По крайней мере, так говорит легенда. Парень, сидевший за компьютером напротив, выглянул из-за монитора с недовольным выражением лица: он свел брови к переносице и брезгливо искривил губы. — Объясни мне, зачем ты читаешь подобное? — спросил омега и, ощутив привкус железа на покусанных губах, принялся рыться в рюкзаке. — В последнее время я от тебя только и слышу, что про жертвоприношения, ритуалы на крови, кладбища, смерти. Если ты вступил в секту, я удивлен не буду, но меня не вовлекай. — Я готовлю проект для сдачи экзамена. Мое расследование не связано с сектами, Юнги. Я ищу информацию про сгоревший в 92 году храм. Согласно документам, что я накопал, на месте этого храма был древний могильник, и последняя запись о нем датируется серединой 16 века. Причину возгорания не установили, а участок земли переходит от покупателя к покупателю. Я думаю, что имею дело с призраками наследного принца и советника. Юнги громко хохотнул, но опомнившись, что они в читальном зале библиотеки, немедленно извинился за шум. — Иди к черту со своими бредовыми идеями, — зашептал он. — Тебя засмеют, и диплом журналиста ты вряд ли получишь, потому что ни призраков, ни ангелов, ни загробной жизни нет. Еще раз скажешь что-то подобное всерьез — отправлю башку лечить. Из рюкзака на пол упал заживляющий бальзам, о котором вспоминали, когда губы были истерзаны до непривлекательно запекшейся корочки. Проходящий мимо молодой человек поднял его и вежливо положил на стол, посмотрев на Юнги неестественно голубыми глазами слишком откровенно. От незнакомца исходил аромат вопиюще дорогого вина, хранившегося в прохладном сыром погребе, казалось, в средневековом замке на краю земли, где простирались густые леса и можно гладить диких животных. Омега отлично разбирался в винах и, если бы не быстротечность времени, определил бы сорт винограда, но и без того догадался, что в современном мире подобных плантаций нет. Широкоплечий альфа, одетый в брюки с завышенной талией и белую блузу с пышными рукавами, скрылся между книжными стеллажами, и стук каблуков по кафелю резко стих. — Поразительно, — расплылся в улыбке Тэхен. — Он сделал тебе замечание, а ты ему даже не нагрубил. Сила красоты — страшная штука, раз сам Ким Юнги дар речи потерял. — Я ничего не слышал. Что он сказал? — «Не упоминай черта вслух». — Нефор какой-то, — пробубнил Юнги, натягивая рукава водолазки. — Почему здесь так холодно?

🥀🥀🥀

На следующий день он пришел в библиотеку один: бродил среди полок с исторической литературой, перебирая пальцами по корешкам, пока не нашел увесистый том «Легенд Регенерры». Не то, чтобы омега был двуличным и публично порицал то, к чему сам тянулся; все-таки мистика, религиозные обряды, могилы и секты его мало интересовали. Юнги обладал нестабильной творческой натурой, поэтому обожал драму, питал слабость перед психологическими триллерами с элементами эротики, но предпочитал скрывать интерес за лживой маской пренебрежения. Как сын главы государства, он не мог за светской беседой поделиться впечатлениями об экранизированной грязи, ведь обсуждение «дешевого» кинематографа считалось дурным тоном даже в кругу семьи. Годами загоняемый в рамки, омега любил уединяться с книгами, где окунался в вымышленные миры, а после прочтения возвращался к реальности, где был под прицелом общества, где нельзя оступаться, где показывать искренние эмоции — постыдно, а иметь багаж ментальных проблем — норма. Пробежавшись взглядом по оглавлению, Юнги нашел «Легенду о горной реке» — жуткую историю о нездоровой любви и всепоглощающей ненависти, которую пересказывал Тэхен. Сначала сюжет, повествующий о влюбленности малолетнего омеги во взрослого альфу, вынуждал плеваться, так как в 21 веке подобные отношения являлись аморальными, а местами — наказуемыми по закону. Но ближе к середине Юнги не заметил, как устроился на полу, подперев спиной стеллаж. От нарастающего волнения он грыз губы. Вредная привычка сформировалась еще в детстве: удушающая петля беспокойства спадала с первой просочившейся сладковатой каплей. До определенного возраста омега чувствовал себя значимым, потому что был особенным. Он не доставлял семье хлопот, рано став самостоятельным из-за упертого характера. Пока сверстники познавали нюансы и прелести рождения с золотой ложкой во рту, Юнги исследовал мир закрытых окон и дверей, вынужденный общаться лишь с родителями и прислугой. Но даже в таких условиях он был доволен положением, ведь от него не требовали послушания, не заставляли прыгать выше головы, не таскали по грандиозным мероприятиям и не сватали с малолетства, как принято в высшем обществе, для обретения крепких связей. Любой каприз исполнялся беспрекословно, будь то покупка дорогостоящих игрушек или приказ пойти прочь из комнаты, чем мальчик активно пользовался, чтобы валяться на плюшевом ковре со своей огромной собакой и рассказывать той на ходу выдуманные истории. Фантазией омега обладал бурной из-за искаженного мировосприятия, но в его истории верили, его домыслам подыгрывали, никто не смел высмеивать ребенка за страсть к приукрашиванию вещей. В то время потакание считалось безобидным актом милосердия. Никто и подумать не мог, что однажды это выльется в расстройство психики. Размяв затекшую шею, парень взглянул на часы. Выйдя на улицу, он закурил, оставляя на сигаретном фильтре бледно-алые следы. Слегка припухшие губы пульсировали и горели так, что хотелось приложить к ним лед. Приближение отцовского секретаря пустило волну раздражения, и Юнги демонстративно выбросил окурок и пошел обратно в библиотеку, где обычно находился до окончания рабочего дня. Худощавый бета средних лет последовал за ним, мысленно проклиная работу, за которую получал немыслимые для офисных клерков деньги, но подойдя к нужному столу снисходительно улыбнулся. — Тебе уже 22 года, а ты по-прежнему играешь в прятки. Вылазь, не позорься. — Дядя Хан, я не хочу никуда ехать. — Знаю, но родители ждут тебя на ужин. Твой папа вчера встречался с госпожой Ким, и та плакалась, что умрет, не увидев внуков. Что ты натворил? Омега выполз из-под стола со страдальческим видом. Он был талантлив в актерском мастерстве. — Сказал, что рожать — мое право, а не обязанность. На самом деле, отношения Юнги и дяди Хана были куда теплее, чем отношения Юнги с родным папой. Бета работал на семью Мин со времен, когда политическая карьера нынешнего главы страны находилась в зачаточной стадии. Занятые родители нередко поручали присмотр за маленьким омегой, а порой просили заменить их на школьных мероприятиях. Поэтому первым, кто узнавал новости от Юнги, был улыбчивый дядя Хан, который позже стал единственным, кто вообще интересовался достижениями и переживаниями ребенка. Даже на свадьбе мужчина прослезился, будто выдавал замуж родного сына. — Постарайся не устраивать сцен, ладно? — открыл пассажирскую дверь бета, и Юнги нехотя вышел из машины. — Я подожду тебя во дворе. Дом, в котором прошла бо́льшая часть жизни омеги, был украшен гирляндами и напоминал гигантскую подарочную коробку, только с неприятным наполнением, бьющим по самооценке. С каждым разом беседы в тесном кругу давались все сложнее, потому что образ жизни Юнги не соответствовал ожиданиям родителей. В подростковом возрасте он выбрал конный спорт, а не школу ораторского искусства; начал жить отдельно в 17 лет, и не один, а со взрослым альфой — нынешним мужем; поступил в университет кино и театра на факультет режиссуры, а не в национальную академию государственной службы. В генеалогическом древе семьи Мин фигурировали люди, достигшие завидных высот в области политики, точных наук и писательском мастерстве, а про омегу говорили прямо: «В семье не без урода». — Из-за твоих резких слов я был вынужден терпеть нападки госпожи Ким, — поставил Мин Чонсок бокал на белоснежную скатерть. На стекле остался едва видимый след губной помады. — Конечно, я всегда буду на стороне своего ребенка, но в данной ситуации ты не прав. Объективно. — Я похож на инкубатор? — Если не собираешься рожать от своего торгаша, какой смысл в замужестве? — Сокджин — не торгаш, — спокойным тоном напомнил отцу Юнги. — Ты воспринимаешь слово «рынок» буквально. — Он волен заниматься, чем угодно, хоть цирком руководить. Безродный пес и при дворце останется дворнягой. Омега родился в браке, где уважение и любовь являлись несбыточными мечтами когда-то умеющих мечтать людей. Как следствие, Юнги рос сиротой при живых родителях. Но несмотря на широкий спектр причин винить обоих, гнев зачастую распространялся на отца. Сын помнил каждый взгляд, направленный на него с оттенком разочарования, каждое колкое несправедливое замечание, которыми альфа щедро сыпал, едва ребенку исполнилось 7 лет. В один миг беззаботная жизнь сменилась нравоучениями, недовольствами и завышенными требованиями. Юнги опустил вилку и нож на край тарелки, облокотился на стол и помассировал виски, прикрыв глаза, изображая нудную головную боль. Затем он откинулся на спинку стула и враждебно уставился на отца. — Безродный пес? Кажется, правящая партия забыла, что власть ей дал крупный бизнес, а «Си-Джей Групп» кормили министерство юстиции. Не бросайся оскорблениями, отец. Родители моего супруга принимали непосредственное участие в твоей предвыборной кампании. В кресле главы Регенерры сидят минимум трое. — Ты можешь хоть раз уйти отсюда, не закатив скандал?! — швырнул салфетку на стол альфа. — Я вложил в тебя немало сил и средств, поэтому имею полное право требовать элементарное — не позорить фамилию! Но даже этого ты сделать не способен! Пресса пестрит заголовками, что единственный сын главы государства поддерживает демографический кризис, а ты мне лекции читаешь! — Убин, прошу, не надо, — предусмотрительно засуетился Чонсок. — Я сам поговорю с ним. — Сначала вы не признаете меня и прячете от чужих глаз, а потом ждете, что я стану в хорошего мальчика играть? — изумился Юнги. — Нет. Я не буду жертвовать карьерой и здоровьем, чтобы показать пример народу. Не вижу смысла развивать эту тему: мое мнение не изменится. Перед тем, как пойти прочь, можно я утку доем? Не хочу такую вкуснятину оставлять. Глаза Мин Убина налились кровью от ярости. Он действительно вложил немало сил в воспитание сына, особенно когда лупил того ремнем, требуя немыслимого от ребенка — сдерживать эмоции. Так продолжалось, пока Юнги не стал фарфоровой куклой, лицо которой украшала легкая улыбка, словно душу не втоптали в кучу перегноя. Если бы Ким Сокджин не забрал омегу под свою опеку, тот потерял бы связь с реальностью окончательно. Отец внушал ребенку, что слезы — признак слабости, что сила кроется в контроле, что привязанность — удел несчастных. Неудивительно, что с подобным багажом Юнги научился безжалостно манипулировать людьми и не стеснялся резких слов в адрес родителей. Завершил ужин омега в одиночестве, потому что папа пошел вслед за отцом, чтобы в очередной раз унизиться, извиняясь за нелегкий характер сына. Как будто в генетическом коде Юнги хранились данные исключительно об одном родителе. В детских воспоминаниях Мин Чонсок остался сказочным персонажем, которого создало богатое воображение. Он умел плакать и звонко смеяться, что делало его чрезвычайно сильным в глазах сына, унаследовавшего грустную красоту. В настоящем же Юнги презирал папу за слабоволие. — Паршивец, — вернулся в столовую Чонсок. — Как тебе совесть позволила хамить отцу? — Допустим, не совесть, а ее отсутствие. И почему он имеет право оскорблять моего мужа, а я не могу ответить тем же? Что за двойные стандарты? Парень ковырялся в десертной пиале с фруктовым салатом, убирая оттуда яблоки. Ему было одновременно смешно и тошно, что в родительском доме прислуга не осведомлена, что единственный сын хозяев не ест зеленые яблоки. — Сынок, тебе следует извиниться. В стране волнения, отец ночует в кабинете, хотя бы ты не доставляй неприятностей. — По такой логике я должен родить, не потому что он хочет нянчить внука, а потому что необходимо задобрить народ? Вынужден вас разочаровать: я не только неблагодарный, я еще и безответственный. Хочешь яблоки? Терпеть их не могу. Кислые. — Как тебе кусок в горло лезет? — цыкнул родитель, а сам залпом осушил бокал красного вина, чем вызвал у Юнги холодный смешок. Пусть он был частью мира, где статус ценился выше личностных качеств, данный факт ему претил. Среди людей из высшего общества практически невозможно найти друга, проще союзника или врага. Связи выстраивались на материальном доверии, а повседневное общение — на определенных общих целях. Поэтому омега ценил Ким Тэхена — парня с неважной родословной, специфическими наклонностями и вечным боевым настроем сворачивать горы или, если не повезет, собственную шею, настолько тот был живым. Об их близких отношениях знали двое: Сокджин — что у мужа есть хороший друг, дядя Хан — что несчастное дитя обрело веру в человечество, ведь Тэхену было плевать на достаток и происхождение. Юнги завидовал его неведению о существовании таких смертных грехов, как: зависть, алчность, гнев, похоть, уныние и гордыня. Друг грешил лишь чревоугодием за компанию, отчего и обрел ценность. Входная дверь особняка открылась с мощным атакующим звуком. Юнги вылетел из дома под проникновенный крик папы, и тут же принялся шарить по карманам в поисках сигарет, но секретарь Хан уже подготовил парочку: первая предназначалась для успокоения, вторая — для осмысления. Омега выхватил одну и, поскальзываясь, побрел к машине, в багажнике которой уже стояла коробка импортного вина — одноклассник отца отправил в подарок к Рождеству порядка 50 бутылок с личной плантации из Италии. Не говоря ни слова, бета взял бутылку и протянул омеге вместе с рюкзаком. Тот окинул мужчину непонимающим, слегка замыленным после свирепой ругани взглядом, затем достал из кармана рюкзака брелок со штопором и, зажав зубами сигарету, откупорил бутылку. — Чертовски вкусное, — причмокнув, заключил Юнги. — Сорт «Неббиоло», наверняка. Попробуете? — Нет, я за рулем. — Скучно с Вами, дядя Хан. Отвезите меня в китайский квартал. Чайная «Бай Лянь». Только сменим машину. У Сокджина в автопарке есть ржавая развалюха на случай, если мне захочется экзотики. — Подозреваю, что ты обожаешь ее, — тихо засмеялся мужчина. — Даже целую капот. Чайная «Бай Лянь» находилась в оживленной части китайского квартала и имела неприметную вывеску в виде деревянной дощечки на двери. Отпустив отцовского секретаря и пообещав вызвать такси через час, Юнги зашел внутрь. На входе гостей встречала абстрактная композиция из книг в твердом переплете, прибитых к стене, свисающих с потолка чайных чашек и потерявшего былые форму и цвет ковра с изображением красного дракона. «Старый извращенец», — подумал омега, изучив смену декораций. Когда он навещал старину Хуана крайний раз, вместо книг были сувенирные тарелки, а с потолка и пола на посетителей смотрели огненные тигры. — Ло Хуан, — с улыбкой окликнул альфу Юнги. — У тебя нет клиентов, потому что на входе кто-то устроил мусорную свалку. Пожилой мужчина был слаб зрением, поэтому не сразу признал в громкоголосом парне давнего знакомого. Надев очки, он какое-то время всматривался в симпатичное молодое лицо, по его мнению — ребяческое, затем поставил на стол недочищенный медный чайник и раскинул объятия. — Давненько ты не навещал меня! Я уж позабыл, как ты выглядишь! — альфа обнял Юнги и смахнул с его плеч невидимую пыль. — У тебя все хорошо? Ты не приходил с тех пор, как Сокджин забрал тебя в день рождения. Как твое здоровье? — Не зря тебя стариком зовут, ты причитаешь, как дед. — Все такой же черствый. Разве я тебя чем-то обидел? Подумаешь, мужу позвонил, великое дело. Я ведь помочь хотел, — заворчал Ло Хуан, возвращаясь к чистке чайника. — Чего застыл, мелочь? Бери щетку и приступай к работе. — Если бы ты не торговал наркотой, вполне себе сошел бы за милого дедулю, — присел Юнги напротив и забрал чайник. — Тащи лучшую дурь. — Поговори мне тут! — огрел его полотенцем альфа. — Кто ж так чистит? Рукава закатай. Что за молодежь криворукая пошла… Мужчина вернулся в зал спустя четверть часа и положил на стол аптечный бумажный сверток, в которые, как правило, упаковывают сыпучие лекарства или витамины. Омега проигнорировал пакетик, усердно начищая второй чайник. Только когда расправился со всеми пятью, он вынул из рюкзака бумажник и заменил сверток крупными купюрами. Проверять товар надобности не было, потому что старина Хуан никогда не обманывал. Альфа в целом вел достаточно праведный образ жизни: помогал бедным, жертвовал деньги в детские дома и на лечение бездомным животным, давал работу подросткам из неблагополучных семей, позволяя приспособиться к нормальной жизни. В китайском квартале он пользовался авторитетом абсолютно у всех; никого не заботило, чем торговал старик Ло помимо чая. Узкую улочку, где располагалась чайная, местные также украсили к Рождеству: яркие фонарики, бумажные куклы, ростовые фигуры, на пересечении с главной улицей возвышалась ель с пестрыми объемными игрушками. Город погрузился в предвкушение праздника, и Юнги ожидала пустота улиц. Он подошел к ели и достал серебристую «раскладушку», чтобы позвонить Тэхену и вызвать такси, но передумал и отправил другу сообщение с поздравлением, затем захлопнул телефон и быстро зашагал в сторону телебашни, рядом с которой находилась детская больница. Забравшись на крышу по пожарной лестнице, омега спрятался от ветра и зарылся носом в бумажный сверток. От абсурдности ситуации ему хотелось смеяться: половина страны завидует его положению, не имея малейшего понятия о внутренней трагедии. Юнги фиксировал на подкорках каждую травму, нанесенную родителями: усыпленная здоровая собака, непрочитанные перед сном сказки, нежелание проверять домашнее задание. Вокруг него всегда хлопотали чужие люди, и, как итог, в своего человека он погрузился слишком рано — в 13 лет, потому что беспрестанно жалел себя и, увязнув в этом гадком чувстве, обрел единую с ним форму. Когда в глазах народа семья Мин выглядела примером для подражания, а в собственных омега был беспомощным котенком, в совершеннолетнем Сокджине нашлось все, чего беспризорному ребенку не хватало: участие в воспитании, опека, ласка, безопасность и понимание. Недавно Юнги осознал, почему отец считал привязанность уделом несчастных. На бледном лице таяли снежные хлопья. Омега сидел, притянув колени к груди, и смотрел на неоновый крест, расположенный на шпиле часовни при больнице. Над верхней губой засохла кровь, тело обмякло под действием качественной дури от старины Хуана. «Блядский китайский квартал», — мысленно усмехнулся Юнги, сожалея, что не набрался смелости харкнуть утром мужу в лицо. Фантазия разыгралась до момента, где он примерзает задницей к крыше и испускает последний вздох, так и не сняв эротический триллер, который обязательно получил бы восторженные отзывы кинокритиков. Внезапно послышался тонкий девичий голос, напевающий странную песню: — Бедняжка Хару с горы рухнул вниз. Бедняжка Хару на скале повис. Бедняжка Хару на помощь звал и голос сорвал. О, Боже! Юнги медленно повернул голову и заметил на краю крыши маленькую девочку. Она была одета в пышное недлинное платье желтого цвета, в крупный подсолнух, и топталась на месте, словно замерзла. Опустив взгляд, парень увидел босые ноги. — Эй, — хрипло произнес он. — Ты почему босая в такой мороз выперлась? Сдурела? Девочка проигнорировала его, продолжив напевать глупую песню, перескакивая с ноги на ногу. Парень обозлился и рявкнул, но она либо оглохла, либо специально делала вид. Не имевший терпения, Юнги снял ботинки и швырнул в нее поочередно. — Вот же, — скрипнул он зубами и пополз на четвереньках. — Безмозглая. Надень ботинки, говорю. — Бедняжку Хару услышал пастух, что ягнят пас на зеленом лугу. Бедняжка Хару был очень рад, но вдруг начался камнепад. О, Боже! Юнги подобрал ботинки и уселся, подперев спиной металлическое ограждение. Он поставил обувь рядом с девочкой и дернул за подол шуршащего платья. Малышка радостно запрыгнула в теплые ботинки, но петь не прекратила. Однако задор в ее голосе исчез. — Бедняжка Хару вертелся волчком. Бедняжка Хару упал ничком. Бедняжку Хару накрыло камнями, — она опечаленно посмотрела на Юнги. — Пойдешь на похороны с нами? — Слушай, — сглотнул омега вязкую слюну. — Вернись в палату. Крыша — не место для прогулок. — Я знаю. Крыша — место для депрессивных людей. Так ты пойдешь на похороны? — Откажусь. Девочка погладила вспотевшего парня по голове и театрально скуксилась: — Не беда. Тогда Хару на твои похороны придет. Она резво преодолела ограждение и сиганула с крыши. Юнги едва протянул руку, чтобы успеть схватить ребенка, как его оглушил собственный крик — нечеловеческий, рвущий перепонки. Кровь, капающая на припорошенный снегом металл, застывала, образуя густую смолу. Омега вытер нос рукавом куртки и с опаской посмотрел вниз. Его губы дрожали от страха, биение сердца ощущалось комком в глотке, как если бы он проглотил змеиное в ресторане со своеобразной кухней. Бушующий феромон всплеском заполнил легкие, из-за чего Юнги закашлялся и сблевал туда, где должен был лежать труп маленькой девочки в платье с подсолнухами. Картина, где на чистом заснеженном тротуаре расползалось алое пятно от выпитой бутылки вина, привела омегу в ужас. Он перевел взгляд на крест с неоновой подсветкой, и ему померещился мужчина в длинном пальто. Вдруг в голове появились голоса, наперебой напевающие песню про бедняжку Хару:

Бедняжку Хару не спас Господь Бог.

Бедняжка Хару, как ягненок издох.

Бедняжка Хару плачет от скуки.

Протяни на тот свет ему руки.

— Бедняжку Хару не спас Господь Бог, — зашептал Юнги, покорно поднимаясь на ноги. Его глаза потемнели. — Бедняжка Хару, как ягненок издох. Бедняжка Хару, не плачь ты от скуки. Возьми поскорей мои руки. Легкости, подобной касанию лебяжьего пуха, он никогда не испытывал. Хоровое пение в его голове стихло, а время замерло, чтобы запечатлеть дитя человеческого рода, уничтоженное бесами. Распахнув потяжелевшие веки, омега увидел звездное небо, прерываемое снежными тучами; на краю крыши стоял мальчишка с заплаканными глазами, но его лицо не выражало скорби, только принятие. В момент, когда Юнги понял, что мальчик — это он сам, а наркотическое опьянение затрещало речным льдом, было поздно предпринимать попытки выжить — он уже летел в бездну. «Сын главы государства покончил с собой», «Единственный наследник правящей семьи Мин употреблял наркотики», — заголовки газет мелькали перед взором, но омега подумал только о том, что Тэхен возненавидит Рождество. В груди предательски заклокотало и, как назло, время не продолжало свой ход, оставив парня в воздухе, словно в наказание. Он почти захлебнулся сочувствием к себе, как из ниоткуда возник силуэт, рассекающий воздух со свистом хлыста. Закончив непонятные Юнги манипуляции, альфа рванул к нему и обхватил за талию, плотно прижавшись. — Я в аду? — спросил омега, разглядывая лицо незнакомца. — Нет. В моих объятиях. Есть возражения? — Разве самоубийцы не попадают в ад? — Сначала они попадают ко мне на собеседование, — мужчина ловко перевернулся, и Юнги оказался у него на руках. — Мягкой посадки не обещаю, поэтому береги шею, иначе лишишься головы. После этих слов, омега почувствовал болезненное давление в солнечном сплетении и вцепился в альфу, спрятав лицо в изгибе плеча. Знакомый запах сырости, мрачности и богатства окутал его до кончиков пальцев, подавляя животный страх. И Юнги был бы благодарен загадочному человеку, если через 5 минут тот не начал бы обнюхивать в ответ. Отрезвление ударило по затылку реальностью, где того, что произошло ранее, не могло случиться, разве что в фильмах или книгах. «Я снова куда-то вляпался под кайфом», — логично рассудил парень. — Так ты еще и наркоман? — нахмурился альфа. — Редкостное убожество. Он перехватил свой ценный груз поудобнее и пошел куда-то вперед без тени желания вступать в диалог. — Какого хрена ты творишь, придурок?! — взревел Юнги, брыкаясь в крепкой хватке. — Куда ты меня потащил?! Ты хоть в курсе, кто я?! Хочешь меня трахнуть?! Тебя потом по кругу пустят! Отпусти! Отпусти меня, тупая скотина! Кусок дерьма! Хосок позволил одичавшему омеге коснуться холодного асфальта и, будучи в тонких носках, тот стал интуитивно цепляться за чужие плечи, подпрыгивая. — Возьми меня на руки, кретин! Я же ноги могу отморозить! — Разве ты не собирался умереть? — изогнул бровь жнец. — Велика ли разница: размазанные по земле кишки и мозги, либо же онемевшие конечности? Результат один — смерть. — Да пошел ты к черту! Лицо альфы не выражало эмоций, словно его поразил лицевой паралич, однако глаза метали молнии, испепеляли. Тяжелый взгляд заставил Юнги ощутить себя крошечным. Он попятился, намереваясь сорваться на бег, только не имел понятия, что Хосок человеческие мысли считывал до того, как те возникнут в бестолковой голове. Усмехнувшись, темный жнец вытянул в сторону правую руку, в которой моментально возникла гибкая трость. Не жалея хрупкое тело, он нанес удар под колени, а когда омега шлепнулся на асфальт, трижды зарядил по ягодицам. Юнги зашипел от унизительной боли. — Знаю, что больно, но ты заслужил. Еще бы твой рот с мылом помыть. — Урод… — Я ведь предупреждал, — равнодушно произнес Хосок, присев на корточки и силой повернув лицо омеги на себя. — Не упоминай при мне черта вслух.