The Path Not Tread // Непроторенная тропа

Сместить баланс

Похмелье — это пиздец. А еще, мир явно ее ненавидел. И прямо сейчас она ненавидела мир с той же страстью в ответ. Застонав от барабанной дроби в голове, Лили зарылась лицом в постель, сетуя на то, что ее руки слишком тяжелые, чтобы перевернуть подушку на голову и погрузиться в блаженную темноту. Глаза покрыты коркой, их ей, видимо, уже не суждено было открыть, а живот тошнотворно бурчал. Во рту пересохло, казалось, будто он набит грубой ватой, и вот это — худшая часть. Мда, окей, напиваться только ради того, чтобы напиться, не лучшая из ее идей, что бы они там ни творили прошлой ночью на пляже… как будто она помнила хоть что-нибудь из этого прямо сейчас. Раздался звук открывающейся двери, достаточно, к счастью, тихий, чтобы она не вздрогнула, но было близко. Замычав, Лили попыталась зарыться головой под край подушки, и кто-то любезно ей в этом помог. Девушка удовлетворенно вздохнула, когда свет прекратил жечь веки, но дышать вдруг стало немного труднее. — Я принес антипохмельное, — очень тихо сказал Северус, после чего раздалось какое-то звяканье, и Лили понадобилось целых три секунды, чтобы понять, что друг поставил на тумбочку бутылёк с зельем. — Сможешь к нам спуститься? Лили застонала снова и попыталась уснуть, без особого, однако, успеха. Когда девушка наконец почувствовала, как мозг в ее голове перестал превращаться в кашу, то вылезла из-под подушки и вслепую нащупала пузырек, умудрившись сбить его на ковер, отчего ей пришлось сползти на край кровати и, свесив руку с матраса, начать шарить пальцами по полу, все это время мужественно пытаясь не допустить, чтобы солнечный свет попал ей в глаза. По крайней мере, расклад такой: Северус невероятный зельевар, и Лили никогда в жизни не ценила этот факт сильнее, чем сейчас, когда антипохмельное, которое он им всем вчера сварил, подействовало практически сразу же, как она его выпила. Зелье не избавило от похмелья полностью, но заглушило барабанный бой в голове, успокоило желудок и позволило найти в себе энергию, чтобы встать с кровати. Учитывая, что чувствовала она себя так, будто ее переехал товарный поезд, способность оторвать голову от подушки казалась маленьким чудом. И она, судя по всему, в пижаме. Она не помнила, как надевала пижаму прошлой ночью. Спустившись по лестнице, Лили обнаружила двух своих товарищей, мучающихся с собственным похмельем — ну, или тем, что от него осталось, — с кофе в кружках и мятыми лицами. — Утречка. — Что-то вроде, — пробормотал Северус в ответ, а Ремус продолжил: — Утречка, Лилс. — Кофе. Нужен кофе. Палец указал ей в нужном направлении, и мозг отказался замечать что-либо еще, стоило увидеть чашку, так заботливо приготовленную и оставленную на стойке. — Мерлин, как же я вас, ребята, люблю! — практически промурлыкала она, делая большой глоток и тяжело опускаясь на стул за кухонным столом. Желудок и голова запротестовали. — В следующий раз, когда мне в голову стукнет гениальная идея попробовать что-нибудь новенькое, ну знаете, наркотики, например, тормозните меня, чтоб я так не мучалась. Ремус хихикнул, а Северус со стоном уронил голову на стол. — Какие же мы жалкие, — весело заключил ее гриффиндорский друг. — Боже, перестань меня смешить, — потребовала Лили. — Откуда в тебе силы быть таким веселым? — Опыт, Лили. Долгий, развратный опыт, — ответил ей Ремус. Северус выпрямился и провел рукой по лицу, массируя уголки глаз. — Помнишь что-нибудь с прошлой ночи? — спросил он. — Всё еще слишком расплывчато. — Как выяснилось, этот маленький обманщик набрался не так сильно, как мы. — Хэй, неправда, — запротестовал Ремус. — Просто я был достаточно умен, чтобы выпить много воды перед сном. Я пытался и вас двоих на это уговорить, но… — Он пожал плечами. — Вся хитрость в двух литрах воды. — Ненавижу алкоголь, — пробормотал Северус, зарываясь пальцами в волосы. — Что мы вообще вчера делали? — спросила Лили. — Ты вздумала купаться голышом, — категорично обвинил ее Северус. — Я тебя отговаривал, но ты меня не послушала. Ремус разразился хихиканьем, уткнувшись головой в руки на столе. Лили застонала. — Господи. Ты же удержал мой купальник чарами? — Потеря координации, — добавил Ремус, все еще посмеиваясь. — Не то чтобы он не пытался. И нам пришлось вылавливать тебя из моря, потому что ты хотела сражаться и брызгаться. Ты, видимо, из веселых пьяниц. От нее воняло спиртом, потом и морем. Стянутая солью кожа немного чесалась, а волосы высохли тугими веревками, хаотично переплетенными сзади. Лили застонала вновь, ударившись головой о сложенные на столе руки, когда в памяти всплыли откровенно унизительные воспоминания. В том числе и те моменты, которые заставляли ее усомниться. — Мы что, все были голыми? Северус тяжело вздохнул. Ремус рассмеялся. — Ты была настойчива. Он не смог устоять. А я не собирался оставаться в стороне. Стол покачнулся, когда Северус дернув ногой пнул Ремуса, послав ему такой мрачный взгляд, что Лили на мгновение показалось, будто сейчас появится грозовая туча, которая выстрелит молнией и убьет ее друга. Блин, она не помнила, какими мальчики выглядели голыми. Помнила, как уговаривала Северуса — он оказался злобным пьяницей, каким, наверное, был и его отец, но не по отношению к ней, только к Ремусу — и как Ремус присоединился, потому что… по какой-то смутной причине. Девушка вспомнила, зачем она это предложила, ну вроде как. Она никогда не видела голых парней, и в тот момент это показалось ей хорошей идеей. Северус вообще первый предложил, — так ей по крайней мере подсказывал тогда мозг. Это не казалось такой уж хорошей идеей теперь. И она даже не запомнила, как парни выглядели. Девушка не помнила, появились ли новые шрамы на спине Северуса или как выглядели линии загара от шорт Ремуса. Не помнила, обращала ли она внимание на их члены, отличались ли они. Лили вдруг стало интересно, как много они помнят о ее теле — например форму лобка или какие, как ей кажется, у нее большие ареолы. Наверное нет, она ведь тоже мало что помнила. Мысль принесла облегчение. Девушка помнила, что веселилась так, как не удавалось уже долгие месяцы. Помнила, как хорошо себя чувствовала. — Так это худшая часть? — спросила Лили у друзей, чувствуя себя гораздо бодрее теперь, когда головная боль почти прошла, кофе начал действовать на организм и к ней вернулось это эйфорическое ощущение, свойственное маленьким детям, которым нет дела ни до чего на свете и которые не видит ничего пикантного или сомнительного в том, чтобы резвиться в море голышом с двумя мальчиками. — По большей части, да, — подтвердил Северус. — Ещё ты захотела принять совместный душ, но мы наложили вето, — сообщил Ремус без всяких угрызений совести, когда Лили почувствовала, как краска отхлынула от ее лица. Северус пнул его под столом еще раз. — Он все перекручивает. Ты хотела помыться, но я не решился отпустить тебя одну, потому что ты была слишком пьяна. Еще б упала и сломала себе шею. Ты надулась и сказала, что не возражаешь против помощи, потому что чувствуешь себя отвратительно и хочешь в душ. И тогда вот этот довольно безвкусно пошутил насчет совместного купания и нехватки воды летом. Лили замахнулась на ножку стула Ремуса, заставив его снова хохотать. — Да что с тобой? — спросила она его с укором. — Болтливый, когда выпьет, — объяснил Северус. — А сегодня утром догнался еще немного. — Клин клином, — заявил Ремус, поднимая кружку с кофе. — Моя пушистая проблема, сечёте? Метаболизм быстрее, и алкоголь всасывается быстрее. — Ну, как бы там ни было, а я собираюсь принять свой чертов душ. Слишком долго его ждала, — заявила Лили, осушив свою кружку с кофе одним большим глотком. — А затем лягу и посплю еще несколько часов, а мы больше никогда не будем об этом говорить, окей? Решив так, она слегка кивнула сама себе и поднялась на ноги, уже представляя, как великолепно будет чувствовать после душа. Пара шагов к выходу из кухни, и Лили остановилась, еще одна мысль закралась ей в голову. — Если я была слишком пьяна, чтобы мыться, а мы купались голышом, то как тогда я оказалась в пижаме сегодня утром? То, как оба мальчика внезапно превратились в довольно убедительные человеческие версии пылающих помидоров, предоставило ей больше информации, чем она хотела бы. Девушка всё еще посмеивалась над нелепостью произошедшего чуть позже в ванной. Возможно, с долей того безрассудного подросткового азарта, побуждавшего ее ровесников совершать глупые экспериментальные выходки с представителями противоположного пола.

__________________________________________________

Единственное, с чем Сириус не мог справиться на площади Гриммо, так это с внезапными событиями. Пока парень примерно представлял, чего ожидать от каждого члена своей семьи, он умел справляться с повседневной жизнью при минимальном количестве моментов, отмеченных неконтролируемой паникой или непреднамеренной уязвимостью. Он знал, как быть достаточно дерзким, чтобы разозлить мать, но не настолько, чтобы получить жестокое наказание, с которым бы не справился. Знал, как быть достаточно послушным, чтобы угодить отцу. Знал, как спровоцировать деда на шум, чтобы ситуация не обернулась против него же. Знал, сколько можно было свалить на брата, пока Регулус не сникнет и не попытается его за это попрекнуть. Знал даже, как вести себя с дальними родственниками — держаться подальше, если не хочет попасть на лекции от дяди, подвергнуться презрительной критике тети или столкнуться со снисходительными комментариями кузенов. С чем он не знал, как справиться, так это с неожиданным появлением визгливого голоса, колеблющимся между насмешливо-напевным и плаксивым, пронзительно прозвеневшим от прихожей и до самой его комнаты, от которого желудок опустился ниже ботинок. — Ох, малютка кузен, как же давно мы не виделись! Внезапное, непреодолимое желание спрятаться под собственной кроватью с такой силой забурлило в его нутре, что Сириусу пришлось остановиться и плотно зажмуриться, от чего под веками начали появляться цветные пятна. Мерлин, если и был среди членов его огромной семьи человек, которого он не выносил, так это Беллатриса Блэк. Ее поведение царапало его самым ужасным образом, заставляло ледяные мурашки ползти вверх и вниз по позвоночнику каждый раз, когда он оказывался в ее присутствии. И если Андромеду Сириус любил, а Нарциссу терпел, то с Беллатрисой вёл тотальные войны, словесные или иные, когда им приходилось сталкиваться. Это случалось нечасто, кузина их дом ненавидела (поскольку тот, несомненно, служил ей напоминанием, что она из младшей ветви семьи), но в те времена, когда Сириус был ребенком, а Беллатрикс подростком — девятилетняя разница в возрасте не имела для нее никакого значения, а гордость Сириуса не позволяла ему отступить, независимо от того, насколько старше и опытнее противник, — даже самому Ориону приходилось как минимум дважды вмешиваться в их потасовки, дабы предотвратить непоправимый ущерб их окружению. Естественно, после того как она фактически продала себя Лестрейнджам, в обмен на доступ в ближний круг Волдеморта, физическое противостояние с младшим кузеном считалось ниже ее достоинства, но Сириус прекрасно помнил, какой жестокой кузина может быть в драке, с магией или без. Когда поползли слухи, что она стала первой женщиной, принятой в ближний круг Темного Лорда, Сириус без проблем в это поверил, как и в то, что Беллатриса вполне способна совершать самые мрачные из деяний, приписываемых Пожирателям смерти. Захлопнув свой контрабандный маггловский журнал о мотоциклах и убедившись, что дверь в его комнату заперта, Сириус спустился вниз, понимая, как мало у него шансов избежать встречи с ненавистной кузиной, желая покончить с этим как можно раньше — время обеда уже почти подошло, а учитывая, как часто ее родители бывали в эти дни у них дома, трапезничать с ними становилось обычным делом. — А вот и проблемный ребёнок, — радостно прокомментировала Беллатриса, стоило Сириусу спуститься, а их взглядам встретиться, заставляя его ноздри раздуваться от гнева. Одета, как обычно, в черное, и ее дикие волосы едва ли уложены в подобие порядка. Темные глаза с тяжелыми веками, холодные, жестокие и насмешливые, пытались заглянуть ему прямо в душу, и единственное, о чем думал Сириус глядя в них, — в той глубине не осталось ничего настоящего, ничего правильного. Парень никогда не понимал, как так получилось, что он единственный, кто видел и говорил — Беллатриса пуста, как выскобленная раковина, имитация, притворяющаяся человеком. Она была бездушна, и это придавало ей особый оттенок опасности, проникающий в психику Сириуса уникальным образом, как никогда не удавалось другим его родственникам. А теперь, когда анимагия усилила его звериные инстинкты, он еще яснее осознавал, что она опасна, как никто другой, включая Вальбургу Блэк. Кузина не считала никого из них равными себе, возможно, даже принадлежащими к тому же виду, и те границы, которые, как знал Сириус, не переступила бы даже его мать, какой бы жестокой она ни была, для Беллатрикс просто не существовали. — Чем мы обязаны такому неприятному сюрпризу? — усмехнулся он, несмотря на свои недавно обострившиеся чувства: парень никогда не отступал ни перед одной из ее атак и не собирался начинать. Безрассудно? Может быть. Но, подумал Сириус, будет только хуже, если он начнёт дрожать от страха. Беллатрикс одарила его фальшивой, яркой и несколько голодной улыбкой. — Это свадьба моей сестры. Конечно же, я пришла предложить помощь. — Ты, помощь? Перестань, — парировал Сириус, закатив глаза как можно драматичнее. — Впариваешь нам тут какую-то кучу лошадиного дерьма. — Ну разве у тебя не грязный ротик? Лучше убедись, что тетя Вальбурга тебя не слышит, Сири. Ты же не хочешь стоять в углу, правда? — Отъебись, — прорычал он в ответ, проталкиваясь мимо нее в гостиную, где, казалось, собралась вся женская часть семейного контингента. Они пили чай, насколько он мог судить. Вальбурга сидела в кресле с высокой спинкой, изображая из себя королеву, принимающую двор, в то время как Друэлла и Нарцисса расположились на диване рядом друг с другом, все из себя чинные и благородные, поглощенные просмотром каких-то фотографий. Мужчины отсутствовали, но, поскольку Беллатрикс здесь, то по крайней мере один из братьев Лестрейндж тоже должен был быть, и, вполне вероятно, Орион где-то с ним уединился. Может они и Сигнуса с Арктуром с собой прихватили, хотя маловероятно. Интресно, Регулус с ними? — Смотрите, кого нелегкая принесла, — сказала Беллатриса, присаживаясь в кресло и беря в руки чашку с чаем. Спину покалывало. Сириус нахмурился и слегка повернул голову, обнаружив, что Регулус стоит сбоку и проницательно наблюдает за происходящим. Сосредоточившись на кузине, Сириус даже не заметил в коридоре родного брата, хотя должен был, ведь иначе зачем Беллатрисе вообще там задерживаться? — Ваши уроки с отцом сегодня откладываются, — твердо заявила Вальбурга. — У него есть дела, которые нужно обсудить с Родольфусом. Вы же будете помогать эльфам с подготовкой карточек для рассадки. Ох, чудесно, больше писанины. — Да, матушка, — послушно сказал Регулус и потянул его за мантию. Сириус последовал за ним, не слишком жалуясь, хотя и постарался вырвать свою одежду из хватки Регулуса достаточно резко, чтобы послать брату четкий сигнал. Расположившись в библиотеке на втором этаже, они принялись за утомительную работу по переписыванию имен всех гостей на маленькие листочки: Сириус резал и складывал бумагу, а Регулус взял на себя каллиграфию. Достаточно привычное им занятие, ведь за последний месяц они не раз успели побывать в роли канцелярских мальчиков, но Сириус никак не мог расслабиться, чувствуя раздражение и желание двигаться. — Какого черта она вообще здесь делает? — пробормотал он в конце концов, безрезультатно уставившись на дверь. — Родольфус едва успел поздороваться, как они с отцом заперлись в кабинете, и Люциус тоже здесь, — заметил Регулус, настороженно глядя на Сириуса. — Постарайся, по возможности, ее избегать. — Я буду делать то, что, нахрен, захочу в моем собственном доме — она не смеет диктовать мне, как себя вести, — прошипел Сириус в ответ. — Она сестра Цисси. Маленькое чудо, что ее до сегодняшнего дня здесь не было. — О, да ладно, как будто ее волнует свадьба Нарциссы. Ей было поебать на собственную свадьбу, исключая возможность командовать всеми направо и налево, или ты забыл? — Наверное потому, что их брак был договорным. — Она и договаривалась, — заметил Сириус. — Ты же знаешь, Белатрисса его выбрала только из-за связей его отца с Сам-Знаешь-Кем. Насрать ему с высокой башни на имя «Волдеморт», но на площади Гриммо свои правила, и парень не собирался звать этого человека «Темным Лордом», не в этой жизни. Так что пусть будет «Сам-Знаешь-Кто». — А еще потому, что он глава одной из старейших и самых уважаемых волшебных семей Британии, — напомнил Регулус. — Сейчас. Тогда он был только наследником, — есть у Сириуса версия, как это могло произойти, вполне правдоподобная, если принять во внимание все обстоятельства. Включая кузину, которая наверняка запустила сюда свои длинные жестокие пальцы. — В любом случае, она лишь хотела побыть центром вселенной тем летом. Теперь очередь Цисси, так схренали она хочет притворяться, будто увлечена подготовкой? — Она все равно уже здесь, так что постарайся не устраивать сцен, — раздраженно ответил Регулус. — Ты, знаешь ли, не единственный, кому не нравится иметь с ней дела. Одна из тех редких вещей, в которых они с Реджи могли согласиться — ни один из них не мог ее вынести, но брату обычно лучше удавалось притворяться, будто его не слишком беспокоит, как явно она с ними сюсюкается, желая унизить. К сожалению, Беллатриса, похоже, либо заскучала, либо захотела выплеснуть пар, потому что через сорок пять минут заявилась в библиотеку с блеском в глазах, не сулившим ничего хорошего. — Веселитесь? — спросила она, величественно усаживаясь в одно из кресел. — Как будто тебе не плевать, — ответил Сириус, закатив глаза. — Надоел курятник? — Все это кудахтанье действительно бесит, — ярко подтвердила кузина. — Подумала, что вместо этого стоит зайти к вам и посмотреть, получится ли у меня вынудить тебя порычать или пошипеть. Когда Сириус ничего не ответил, а лишь плотно сжал челюсти и сосредоточился на маленьких полосках картона перед собой, она продолжила: — Ты всегда любил свои звериные метафоры, не так ли, кузен? Кем бы ты был? Не мокрым котом, это наш дорогой Реджи. Может, паршивой дворнягой? Ведь у тебя такой ужасающий недостаток манер, так и норовишь укусить любую руку, которая пытается тебя погладить. И, конечно же, твоя дорогая матушка уже звала тебя так, да, Сириус? — Дуешься, что тебя не пустили в комнату больших мальчиков? Слова вырвались непроизвольно, но она слишком близко подошла к истине, а Сириус имел склонность прыгать в гущу не глядя. Да и наблюдать, как насмешливое, глумливое выражение ее лица трансформируется в острый гнев, было в равной степени увлекательно и страшно. Регулус пнул его в голень. — Ты понятия не имеешь, где мне рады, кузен, — прошипела она ему. — Места, которые ты даже вообразить себе не можешь. Магия, которой я там научилась. Срать я хотела на мелкие махинации твоего отца, ведь у меня есть доступ к настоящим местам силы. — Это н- — А в этих местах нужно раздвигать ноги? Потому что я не понимаю, как еще ты могла получить к ним доступ, — дерзко ответил Сириус, чувствуя безрассудство и зуд под кожей. Так было всегда, когда он сталкивался со своей ненавистной кузиной: потребность двигаться и действовать, наносить удары раньше нее, всё что угодно, кроме безропотного подчинения. Только не с ней, никогда. Он знал, что ни к чему хорошему это не приведет. Никогда не приводило. Но Сириус и не отличался хорошим самоконтролем, а тот немногий, которым он обладал, ограничивался лишь двумя людьми в мире — теми, кто имел над ним наибольшую власть. Беллатриса, мать ее, Блэк, определенно не входила в их число. И всё же, невероятно приятно видеть, как лицо Беллатрисы искажается от ярости, когда она вскакивает с кресла и выхватывает свою палочку. Сириус, конечно же, вторил её действиям, он не глупец, но, прежде чем в его адрес полетели проклятия, Регулус вклинился между ними, спиной к Сириусу, примирительно подняв руки. — Прости его, кузина, — сказал младший брат Сириуса нежным, практически напевным голосом. — Он просто завидует. Чертов идиот ничего не может с собой поделать. — Завидует? Ха! Чему? Локоть Регулуса заехал ему в бок, и он вздрогнул от вспышки боли. — Заткнись, Сири. — Вынуждаешь своего младшего братика думать за тебя, как это жалко, — презрительно усмехнулась Беллатрикс, победно ухмыляясь. Сириус злобно оскалил зубы, только подливая масла в огонь ее любимых животных сравнений. — И, по-твоему, в словах, выходящих из твоего рта, есть какой-то смысл? Цепляешься за юбку своей младшей сестры в поисках хоть какого-то внимания. Бедняжка Трисс, девочкам она не нужна, и мальчикам не нужна, несмотря на все эти свечения своей больной пиздой. Что же будешь делать, Трисси? Отпрыгнуть в сторону от темно-синей полосы неизвестного проклятия было скорее инстинктом, чем чем-либо еще, но инстинкты обострились с тех пор, как он научился превращаться в собаку. Парень кувыркнулся за диван, на котором сидел, перевернулся на колени и выстрелил проклятием Конъюнктивита, постаравшись наколдовать как можно более болезненный и изнурительный, зная, что Беллатриса ни за что не удержится от использования Темной магии. Еще одно проклятие пролетело всего в полудюйме от его палочки, и Сириус зашипел от его жара, сердце бешено колотилось в груди, пока он пытался найти положение поудачнее. На заднем плане слышался шум, далёкий и неясный, но он исходил не от Беллатрисы, и Сириус от него отмахнулся — важно лишь то, какие латинские слова вылетают изо рта кузины и как она двигается. Сириус выстрелил Оглушающим, перепрыгнул через небольшое открытое пространство и спрятался за тяжелой деревянной книжной полкой, поблагодарив своих предков за то, что им хватало книг, чтобы сделать нетрадиционную расстановку мебели в большой комнате. Как раз вовремя: вспышка яростного красного света пронеслась мимо его бедра, но не попала в цель. Он досчитал до трех, прежде чем выглянуть из-за книжной полки, и его лицо врезалось в резиновый полупрозрачный барьер, достаточно сильный, чтобы сбить его с ног. С замиранием сердца парень поднялся на ноги, как раз в тот момент, когда авторитетный, мрачный голос провозгласил: «Хватит!». Тяжело дыша, Сириус осмотрел комнату, морщась от ожогов и перевернутой мебели, вяло кровоточащего пореза на виске Регулуса и идентичного пузыря, сдерживающего разбушевавшуюся Беллатрикс. У двери стоял его дедушка Арктур с прямой спиной и палочкой, вытащенной из трости, выглядя внушительнее, чем когда-либо на памяти Сириуса. — Позор вам обоим, — сердито сказал он, шагнув к ним. — Как вы смеете поднимать свои палочки в этом доме, наглые паршивцы! — Отпусти меня, старый дурак, или я тебя заставлю, — зашипела на него Беллатрикс, и Арктур обернулся к ней. Её крик запустил пульс Сириуса прямиком в стратосферу, и внезапно ему перестало хватать воздуха. — Помни свое место, глупая девчонка, — сурово приказал старый волшебник, оставив ее задыхаться на полу, а сам повернулся к Регулусу. Сириус не успел заметить, как его зрение потемнело по краям, а ноги затряслись так сильно, что ему показалось, будто он сейчас рухнет прямо на пол. Хуже всего было то, что вокруг него начали исчезать цвета, знакомые и обычно успокаивающие, и оно не могло, не могло происходить с ним прямо сейчас, он не позволит этой части себя взять верх, не позволит. В конце концов ему пришлось сесть на землю, но мальчик заставил себя сделать как можно более глубокий вдох, прогоняя частичный дальтонизм, а вместе с ним и бурление магии под кожей. От этого усилия ему стало холодно и липко, пришлось крепко сжать челюсти, чтобы не стучать зубами. Он абсолютно не был готов к резкой боли в ухе, заставившей его, пошатнувшись, подняться на ноги, или к нависшему слишком близко деду. Арктур продолжал крепко держать Сириуса за ухо, но его палочка оставалась направлена на Беллатрикс, которая стояла там же, где упала, и смотрела на Арктура с холодным презрением. — Пройдись, — приказал тот, и одно то, что ему не пришлось говорить «пока я тебя не заставил», заставило Сириуса покорно замереть под болезненной хваткой. Его мозг просчитал, что этот человек — неизвестная величина, и пока он не поймет, как себя с ним вести, лучше всего будет сохранять неподвижность, молчать и оставаться настороже. Беллатриса сделала, как приказано, так крепко стиснув палочку своей рукой с длинными ногтями, что костяшки пальцев побелели. В дверях кузина дернулась, словно хотела отомстить, но Арктур оказался проворнее и ударил ее по затылку заклинанием, от которого она споткнулась и против воли застонала. — Я сказал, пройдись, — приказал он. Сила этих слов скрестила в сознании Сириуса образ деда с образом Ориона, размывая их, пока мальчик не перестал понимать, кто из них кто, что лишь усилило его отчаяние и ужас. Из-за суматохи в коридор вышли остальные члены семьи. Беллатриса, увидев своего мужа и отца Сириуса, замешкалась, и Арктур, явно потеряв терпение, столкнул ее с последних трех ступенек, отчего она растянулась прямо у ног Родольфуса. — Не смей тащить эту паршивку в мой дом, пока она не научится хорошим манерам, — сказал Арктур грузному мужчине. — Я не потерплю ее дерзости и не позволю осквернить самый важный момент своей сестры. Ее истерики избалованного ребенка здесь не пройдут. Твоя жена, тебе и воспитывать. Лестрейндж даже не взглянул на Ориона, прежде чем кивнуть и грубо дернуть Беллатрису к своим ногам за предплечье — еще одно шокирующее событие, в котором у Сириуса не получалось разобраться. Его трясло, и он не мог остановиться, потому что всё это было неизвестно, неожиданно, и он не знал, что произойдёт, он не мог думать, он- Давно не был так напуган. — Поговорим подробнее в другой раз, Родольфус. Похоже, у тебя есть личные дела, — сказал Орион с обманчивой мягкостью, столь же громкой, каким мог быть и приказ, что понимали все присутствующие. Никто из семьи Беллатрисы не проронил ни слова, ни Сигнус, ни Друэлла, ни, тем более, Нарцисса — все они наблюдали за происходящим с разной степенью тревоги и настороженности. В конце концов, оба Лестрейнджа убрались из дома, муж тащил за собой жену, которая то и дело посылала убийственные взгляды в их сторону, и они дезаппарировали прямо с крыльца, с грохотом хлопнув за собой дверью. Сириуса швырнули на пол так же бесцеремонно, как и Беллатрису. Жгучая боль пронзила его освобожденное ухо, отвлекая от того, к чьим ногам он был доставлен. — Воспитание детей — обязанность женщины, а ты ведь так стремишься занять свое место в нашем доме, дочка. Выполняй свою чертову работу и возьми этого хулигана под контроль. — О, я как раз собиралась, — сердито сказала Вальбурга и заклинанием подняла Сириуса на ноги. Мальчик не отрывал глаз от земли, отслеживая периферийным зрением всё, что удавалось, отчаянно желая, чтобы оно поскорее закончилось и он смог спрятаться под кроватью в своей комнате и попытался понять, что произошло. Когда его толкнуло в сторону кухни в подвале, он на мгновение почувствовал полное облегчение, потому что это знакомо, это то, с чем он может справиться, то, с чем он знает, как справиться. Но потом ужас от того, что должно было произойти, нахлынул снова, высасывая из него те немногие силы, что оставались на борьбу любым возможным способом. Покоренный, он позволил стянуть с себя мантию, пока один из эльфов размножал рис на полу в углу у камина. Когда он опустился на крупу, боль, почти утешительно знакомая, присоединилась к той, что пульсировала и стреляла искрами в ухе, и Сириус склонил голову, трясясь, трясясь и трясясь. Он не позволил крику сорваться с его губ, ни когда первое проклятие рассекало ему кожу на спине до трещин и крови, ни когда второе вырывало ему ногти на доминирующей руке (он понял, что в ближайшем будущем не сможет держать палочку без сильной боли), ни когда подошвы его ног горели и покрывались волдырями. Парень хныкал сквозь стиснутые зубы, стонал и задыхался, но держал губы сомкнутыми, потому что это был единственный акт неповиновения, который был ему доступен. И он плакал и трясся от мучительно болезненных рисовых зерен, впивающихся ему в колени, слезы текли маленькими ручейками по носу, между губ и по подбородку, кап-кап-капали на пол, пропитывая рис, потому что он не мог их контролировать, как бы ни хотел. — Еще раз попытаешься испортить лето Нарциссе, и я с тебя кожу живьем сдеру, — прошипела ему на ухо Гнусная Женщина, когда ей надоели заклинания, и, вздрогнув, Сириус понял, что она имеет в виду каждое слово. — Только посмей, маленький монстр, и ты пожалеешь, что я тебя на свет родила. Он задавался вопросом несколько часов спустя, после того как эльфы обработали его раны и уложили в постель, после того как он нашел в себе силы доползти до двери и закрыть ее левой рукой, прижимая правую к груди, после того как он мучительно, отчаянно протискивался в пыльное пространство под своей кроватью, слишком измученный сильной болью, чтобы превратиться в Анимага, в панике стремясь к своему маленькому островку безопасности, не в силах остановить срывающееся с губ тихие всхлипы и стоны — как так получилось, что она до сих пор не знала, что он уже желает этого каждое мгновение каждого дня своей жизни. Я бы тоже хотел никогда не рождаться.

__________________________________________________

Северус чувствовал нервозность. Ощущение возникло несколько часов назад, еще прошлым вечером, когда Лили размахивала бутылкой спиртного, пела полузабытые пиратские песни, которые они услышали по телевизору задолго до того, как магия появилась в их жизни, а потом так глупо смеялась, что обмочила трусики своего купальника и побежала писать в море, зашвырнув эти самые трусики обратно к полотенцам. Это ощущение сохранялось все дальнейшие часы, всю беспокойную, изнурительную ночь и следующее утро. Северус помнил не всё, чем они занимались прошлой ночью, но был уверен, что помнит больше Лили. Он понятия не имел, сколько помнит Люпин, потому что кто знает, как реагируют мозги оборотней на обильное количество чрезвычайно крепкого спиртного, которое они выдули, но очень надеялся, что хуже обычных. Северус помнил, как поддался ее смеху, потому что именно так она на него и действовала, и может сначала он и возмущался, но вот уже несколько месяцев как смирился. Парень помнил, что не смелость заставила его стянуть через голову футболку и сбросить плавки, а Люпин, смеющийся над задорными призывами и требованиями Лили, вызов в его остекленевших глазах, когда они встретились с глазами Северуса. Впервые за две недели этот вызов был похож на настоящее соперничество, соперничество за романтическую любовь Лили, а не просто дружбу, и хотя Северус мог — с трудом, с огромным трудом — делить Лили с Люпином как друг, он не даст другому мальчику отнять ее у него в этом смысле. Тут даже хуже, чем с Поттером, — по крайней мере, когда дело касалось Поттера, была хоть какая-то, пусть и слабая, уверенность в том, что Лили им не заинтересуется. Люпин же чуть ли не за ночь стал ее вторым лучшим другом, и, хотел он того или нет, Северус боялся. А когда он боялся, то делал глупости. Как сделал и в этот раз — напился, выпутался из одежды и побежал голышом в воду, с Люпином на хвосте, пока Лили визжала и смеялась от счастья, которого он от нее не слышал уже много лет. Как они умудрились не утонуть, оставалось для него загадкой и двенадцать часов спустя. Они топили друг друга, плескались со всей дури, и соль моря ужасно смешивалась со вкусом алкоголя, который все еще оставался у них во рту, так что они отплевывались, целясь друг в дружку. Вид обнаженной Лили, когда она наконец с поддержкой друзей вынырнула из воды, настолько прочно засел в его мозгу, что затуманил все остальное, связанное с прошлой ночью. Да и как иначе, ведь Северусу шестнадцать, он такой же подросток, как и все остальные, такой же похотливый и гормональный, к тому же парень представлял себе это годами, жаждал последние шесть месяцев так, как никогда не раньше, до того, как начал заниматься с Дамблдором, чтобы разобраться в себе. Это было что-то, что останется с ним навсегда. Но он также понимал, что ему придется похоронить это что-то как можно глубже, чтобы Лили никогда не смогла увидеть, чтобы не разрушать ту связь, которая между ними существовала, хранить и защищать это что-то для себя и для нее. Понимание причиняло боль. Он понятия не имел, как им всем удалось сохранить полную невинность во время их глупого разврата, но никто не столкнулся с серьезными чувствами и никто ни с кем не обжимался. Всё, на что их хватило, — тремя пьяными голыми телами, спотыкаясь и повиснув друг на друге, ввалиться в коттедж, уложить Лили спать и затем разбежаться по своим комнатам, прежде чем начать драку, которую мерзкая пьяная часть Северус хотела устроить с оборотнем. И сейчас он чувствовал нервозность, его тревожили их действия предыдущей ночью: то, как Лили, казалось, решила полностью игнорировать розовых гиппогрифов, сидящих с ними на пляже, то, что трезвый Люпин, похоже, не излучал воинственных сигналов, в отличие от своей вчерашней пьяной версии, то, что он чувствовал себя обнаженным и выставленным напоказ, даже будучи в футболке и плавках, то, что ему шестнадцать и он безнадежно влюблен и ясно, болезненно осознает все те недостатки, из-за которых Лили, вероятно, никогда не посмотрит на него так, как он смотрит на нее. Закрыв книгу и сев, Лили поправила шляпу на голове и потянулась с тихим вздохом. — Пойду искупнусь. Вы со мной? Люпин хмыкнул и повернулся к ней спиной, очевидно, практически заснув. Северус облизнул губы и быстро решил, что да, он определенно пойдет, если Люпин не пойдет. Лили сняла шляпу и солнцезащитные очки и, опустившись на край полотенца, надела шлепанцы, после чего встала, звонко ими шлепнув — кожа была соленой и липкой от пота, а пластиковая обувь отказывалась гнуться. Закончив, она выжидающе на него взглянула, и это ощущение нервозности (или остатки выпивки, потому что Северус, может, и ненавидел алкоголь, но Люпин не единственный, кто предпочитал клин клином вышибать) побудило скрытое мужество вырваться наружу. В конце концов, Лили уже всё видела — он слишком ей открылся, неважно помнит подруга или нет, то была цена тех картин, которыми она одарила его прошлой ночью, — и Северус страшился её жалости, но он хотя бы знал, что девушка его не осудит, и поэтому кивнул, встал и одним быстрым движением, дабы избежать сомнений, скинул футболку, обнажив худой, бледный, покрытый шрамами торс, резко контрастировавший с его загорелыми руками, ногами и шеей, выглядя, без сомнений, совершенно нелепо. Улыбка, появившаяся на лице Лили, расползалась медленно и шатко, но она была чистой, недоверчивой и счастливой, и Северус потрясённо вздохнул, чувствуя, как абсолютно, ужасающе совершенна эта улыбка. Мерлин, он бы умер за эту улыбку. Он бы убил за эту улыбку. — Кто быстрее до глубины? Девушка не дала ему ни мгновения, чтобы обдумать этот вызов, и он побежал за ней, крича «нечестно» и смеясь вопреки себе, пока они оба плескались в воде, потому что это был идеальный момент, похожий на тот, когда им было по тринадцать, и он гнался за ней в Манчестере, впервые осознав, что значит любить кого-то как мужчина, момент, который наконец открыл ему ее Патронус, спрятанный в его душе. И ему не было дела до всего остального. Они навернули неплохой такой крюк. Лили хорошо плавала, тренировалась с детства, и ее баттерфляй был отточенным. Северус учился у нее только в бассейне, когда-то давно, но ему казалось, что после недели тренировок его кроль не так уж плох, и ничто так не подстегивает, как соревнование с другим мальчишкой с отметинами на плечах, которому есть что доказывать. Когда они вернулись на мелководье, Лили легла на спину, раскинув руки, и дрейфовала держалась за плечо Северуса лишь кончиками пальцев. Впервые за десять дней она выглядела умиротворенной. Северус прочистил горло. — Как ты себя чувствуешь по поводу всего случившегося дома? — Лучше, — задумчиво подтвердила она. — Спасибо, что уступил мне вчера вечером. Я знаю, что для тебя такое не очень приятно. Северус сглотнул, сжимая и разжимая кулаки в воде. — Тебе было весело? Лили улыбнулась. — Да, очень. Конечно, не хотелось бы еще раз чувствовать себя на утро так, будто по мне паровоз проехался, но было приятно расслабиться. Она встала в воде и поплыла к нему, чтобы обнять, заставив вновь судорожно сглотнуть и ответить тем же. Их кожа соприкасалась больше, чем когда-либо с тех пор, как им было по девять лет, и это настолько пьянило, что он едва себя сдерживал, чтобы не зарыться лицом ей волосы и не начать целовать везде, куда только мог дотянуться. Северус был слишком напуган, чтобы решиться на подобное, потому что вот это, то, где они сейчас находились, было важнее его подростковых желаний и фантазий, поэтому парень сосредоточился на том, что она говорила: — Я… Я знаю, что у нас еще не всё и не до конца в порядке, но я доверяю тебе, Северус. Было очень, очень здорово творить все эти глупости прошлой ночью и знать, что, если что, ты прикроешь мне спину. — Я всегда буду тебя защищать, — вырвалось у него, и он крепко сжал губы, чувствуя, как его лицо пылает от нечаянного признания. Лили отстранилась и провела руками по глазам, морщась от боли, вызванной соленой водой, которая в них, несомненно, попала. Сердце Северуса сжалось. — Пойдем, вернемся к нашим полотенцам, а то я чувствую, как вся сморщилась. Он позволил подруге отпустить момент и последовал за ней, убедившись, что она не заметит, насколько тесны ему стали плавки, и тяжело свалился на свое полотенце. Лили бросила ему солнцезащитный крем, который он для них приготовил, и Северус мазнул немного на грудь. У него до сих пор не выросли там волосы, и, учитывая, какой бледной от природы была его кожа, он понимал, что выглядит нелепо. Из-за крема ему захотелось надеть футболку обратно, но парень заставил себя перетерпеть, потому что улыбка Лили стоила того дискомфорта, что он испытывал. — Так, дай-ка мне, — грубо приказала она, перешагивая к нему через свое полотенце, опускаясь в позу лотоса за спиной. Застыв в тревожном ожидании, Северус с трудом заставил себя передать бутылёк через плечо. — Хоть убей не понимаю, как так получилось, что с такими черными волосами, ты такой бледный, — пробормотала она, выхватывая крем из его внезапно ослабевших пальцев. Ее руки оставались немного прохладными от воды, и прикосновение оказалось шокирующе приятным. Северус сидел неестественно прямо, пока подруга проводила руками по его спине грубыми, уверенными движениями, в которых не было ни намека на соблазн, но которые всё же ощущались грехом, просто потому что принадлежали Лили. Северус закрыл глаза и сдержал недостойное хныканье. Прикосновения заставили его полностью забыться, но на коже остались следы, которые он не хотел, чтобы она видела, и возращение в реальность было подобно ведру ледяной воды, когда девушка начала целенаправленно гладить пальцем шрам на его плече. Тот самый, от осколка рамки фотографии, которой в него запустил Тобиас, разозлившись из-за совы, доставшей ему письмо в школу пять лет назад. Северус отпрянул так внезапно, что Лили от неожиданности отшатнулась назад, а ее лицо, когда он встретился с ней взглядом, выглядело потрясенным. Его желудок словно налился свинцом. — О, Боже, прости меня, Сев, я не-, это не то, о чем я-, я не знаю, чем я думала, я не хотела- Она сползла с его полотенца и вернулась к себе, а Северус сгорбился и отвернулся так, чтобы его спина была вне поля ее зрения. Нащупав футболку, парень с трудом натянул ее на голову, чувствуя себя таким незащищенным и уязвимым. Когда он встретился с Лили взглядом, то понял, что в его груди угасло что-то маленькое и обнадеживающее, что-то, что было между ними. На ее лице читались вина, сожаление и страдание, и Северус знал, что она вот-вот расплачется. — Мне так жаль, — прошептала подруга, и Северус напряженно кивнул, пытаясь отбросить обиду и предательство, вызванные ее действиями, понимая, что она не хотела. Люпин прочистил горло, и они оба повернули головы в его сторону. — Так что, не против пересечься на Косой аллее в августе? Грубая и неуклюжая попытка, но в то же время по-своему добрая, что задевало, ранило. Северус сглотнул обиду и пожал плечами. — Думаю, в предпоследнюю неделю? — сказала Лили. — Первое сентября, кажется, в среду. Обычно папа отвозит нас с Севом в Лондон, но в этом году мы, наверное, воспользуемся Камином или, может, «Ночным рыцарем»? — Мы не поедем вместе, Лили, — напомнил ей Северус. Какая-то мстительная часть его души воспарила, увидев девушку такой же разбитой, каким он чувствовал себя из-за ее неосторожного любопытства, но парень говорил правду, ей стоило бы помнить. — Ох, — в этом звуке целая куча разочарования. — Я забыла. — Не поедете? — удивленно спросил Люпин. — Нет, мы эм… не совпадаем по времени, — сказала Лили, явно застигнутая врасплох, все еще пытаясь осознать сказанное. — Из-за его, э-э-э, дел и всё такое. — М-хм. Так разве ты не вернешься как раз к тем выходным? Я думал, ты не упустишь шанса показать всей школе, что вы снова друзья. Лили вздрогнула, и Северус почувствовал, как его внутренности скрутило, потому что Люпин выпрямился и оперся локтями о колени, чтобы вглядеться в лицо подруги. — Ну? — Нет, — тихо призналась она, — в обозримом будущем мы не будем дружить на людях. — Вы собираетесь скрываться, — сказал волк с зарождающимся пониманием, заставившим Северуса вдруг с яркой, раскаленной до бела яростью осознать, как тупо он поступил, позволив Лили убедить себя приехать к ней на эти две недели, позволив убаюкать и забыть придумать какое-нибудь объяснение, достаточно правдоподобное, чтобы провести другого мальчика — теперь Люпин сможет разглядеть правду сквозь фасад, который они всем покажут в сентябре. Мерлин, он постоянно проебывался в шпионских делах, не так ли: Майкл, Лили, а теперь еще и Ремус ебучий Люпин всё разнюхали. Его чувства к Лили послужили катализатором всему происходящему, но он никогда не задумывался, насколько серьезной помехой они могут стать, а ведь это потенциальный вопрос жизни и смерти. Северус паниковал и знал, что это легко считать по его лицу, потому что он был слишком ранен действиями Лили за две минуты до этого, чтобы успеть что-то скрыть. Он никогда не пробовал Обливиэйт на ком-либо раньше, но уже изучал, так что решил, что у него всё получится. Так безопаснее всего: Лили поймет (он отчаянно на это надеялся), но Люпин, однозначно, нет. — Ремус, это лето останется между нами, — прорвался твердый голос Лили. — Что бы ни происходило, когда мы вернемся в Хогвартс, ты никому не расскажешь об этом лете. Обещай мне. — А если нет? — Тогда… — Лили запнулась и стиснула руки на коленях, на мгновение сжав челюсти, поскольку в глазах Северуса читалось намерение, а в ее — страх. — Тогда ты вынудишь Северуса пойти на нечто радикальное, и я потеряю тебя как друга, потому что ты никогда не простишь мне, что я знала, что он это сделает, но осталась в стороне, а я никогда не прощу себя за то, что была идиоткой и заварила всю эту кашу. И… и я никогда не прощу тебя за потерянное к тебе доверие. Люпин внимательно посмотрел на них обоих, на то, куда они положили свои палочки, перевёл взгляд на Северуса, потом на Лили и осторожно облизнул губы. — Я могу… быть союзником. — Я тебе не доверяю, — выплюнул Северус, напряжение стало густым и маслянистым. — Ты… ты веришь тому, что я сказал тебе в прошлую пятницу? Лили — мой друг. Возможно, единственный мой друг, и я ей дорожу. Я не позволю тебе это запятнать. Но она тебя простила, и я решил доверять ее мнению. Так почему ты не можешь доверять ее мнению о нашей с ней дружбе? Она — мой лучший друг. Я не отпущу ее, чем бы ты в меня ни кинул. Я никогда и ни за что не боролся в своей жизни, но сейчас буду. — Я обещаю, что ни слова не скажу ни единой душе, живой или мертвой, — поклялся Люпин, — пока уверен, что всё происходит с полного ведома Лили и ее согласия. Я буду ее защищать. — Так оно и есть, — сказала Лили. — Наша дружба изменилась по сравнению с тем, что было в июне. Стала лучше. И я доверяю Северусу, и это важно, Ремус. Очень важно. — Почему? Лили открыла рот, но Северус прервал ее, прежде чем она успела произнести хоть один слог, резко покачав головой. — Нет. Никакой информации. Чем больше он знает, тем большую опасность представляет. — Я обещал, что не скажу, и мне было бы гораздо спокойнее с моим решением, если бы я знал, что именно я держу в секрете, — раздраженно огрызнулся Люпин. — Нет, Северус прав, — вклинилась Лили. — Мы не просим тебя вмешиваться, и ты не несешь никакой ответственности, так что будет лучше, если ты будешь знать только то, что за происходящим в сентябре кроется нечто большее. — Так вы хотя бы скажете, что именно произойдет в сентябре? Лили и Северус обменялись взглядами: они еще не обсуждали это между собой, но Северус был уверен, что Лили достаточно хорошо осознает его положение в Слизерине, чтобы понимать. — Мы останемся партнерами по Зельям, — объяснил Северус не только для Люпина, но и для подруги. — Возможно, удастся подстроить так, чтобы Флитвик объединил нас в пару и на Чарах, но не более, иначе слишком подозрительно. Ведём себя отстраненно и холодно, и только внешне вежливо. В голове Люпина явно крутились шестеренки, и Северусу страшно хотелось узнать, что же он думает. Достаточно ли парень умен, чтобы понять конечную цель Северуса и заподозрить, что тот работает на Дамблдора? Скорее всего, нет, слишком большой скачок в размышлениях, если уж сама Лили ничего не заподозрила, даже когда Северус сам косвенно ей намекнул. Думал ли он, что они с Лили сами себе придумали тайну, решили поиграть в шпионов? Это было бы самоубийством и полной глупостью, но, скорее всего, отзывалось гриффиндорскими колокольчиками в душе Люпина. Думал ли он, что они остаются каждый при своей стороне и откладывают политику в качестве последней попытки сохранить дружбу? Понимал ли он, что это делается для защиты Лили или же решил, будто Северус просто хочет облегчить себе жизнь со своими приятелями Юными Пожирателями Смерти? Он не знал, и сомневался, что Люпин знает, потому что они не дали ему достаточно информации, чтобы принять взвешенное решение, и это к лучшему. Они были идиотами, если думали, что Люпин оставит всё как есть, такими идиотами, потому что, несмотря на последнюю неделю прошлого года, они оказались настолько захвачены этим летом, что даже не сели подумать о том, как всё будет дальше. Мерлин, какие же пиздецки тупые, они оба, и Северус особенно, потому что это его работа, его ответственность, и парень должен был думать об этом, а не о том, как отчаянно он мечтал превратиться в кого-то, кого Лили смогла бы полюбить, как хотел сделать все возможное, чтобы она его больше не отвергала. — Но не все время. Северус сглотнул. — Нет, не все время. Он догадывался, насколько это будет сложно. Без возможности открыто друг с другом поговорить. Даже думать об этом больно, так больно, что Северус не верил, что справится. — Вам понадобится прикрытие. Я могу… Я могу с этим помочь. — Правда? — спросила Лили, едва не задохнувшись от удивления. Люпин решительно кивнул, выпрямив позвоночник. — Послушай, Лилс, я… Я должен извиниться. Раньше я думал, что… ну, я не понимал, как вы двое можете дружить, думал — мы все думали, ты знаешь, — что Снейп использует тебя в своих интересах, а ты слишком слепа, чтобы заметить. Я ошибался, и теперь понимаю это лучше. Снейп… — Мальчик-оборотень встретил взгляд Северуса со скрытой сталью, в существование которой слизеринец до этого лета не верил. — Ты хороший друг для нее, и я это понимаю и уважаю. Поэтому я готов помогать, пока уверен, что твои действия не причиняют Лили никакого вреда. — Никакого лишнего вреда. — Что? Лили с вызовом подняла бровь. — Любой лишний вред. Ремус, мы живем в не очень хорошем мире, и в будущем он станет только хуже. Нам всем придется чем-то жертвовать, и действия Северуса вредят мне уже сейчас, потому что мне больно, что мы не сможем дружить открыто. Боль — то, с чем, я думаю, нам всем придется смириться, и, возможно, мне так легко об этом говорить, потому что за последние полгода мне было больнее, чем за всю мою жизнь, но я также обнаружила, что есть способы с этим ужиться, если оно того стоит, и теперь я уверена, что смогу выдержать гораздо больше, чем когда-либо. Так что — никакого лишнего вреда. Недовольный, Люпин тем не менее кивнул в знак согласия. — Тогда… Думаю, если ты не против, мы можем пойти на Коссую аллею вдвоем? Это была явная смена темы, но либо так, либо продолжать сидеть в неловком, напряженном молчании. Северус почувствовал всплеск ревности при мысли, что они вдвоем будут делать что-то, что до сих пор было только их с Лили. В этот момент он был в ярости на Дамблдора за то, что тот поставил его в такое положение, заставил загнать свою связь с Лили в подполье, где никто о ней не узнает. Потом он вспомнил, что без Дамблдора у него всё равно не было никаких шансов на дружбу с ней, и остались только зависть и отчаяние.