The Path Not Tread // Непроторенная тропа

Падать и подниматься

Северус провел остаток дня, сидя на кровати, свернувшись в самый плотный клубок, глядя на ливень за окном. Парализованный отчаянием и принятием. Пониманием, что Лили действительно с ним покончила. Было больно, словно кто-то медленно вворачивал нож ему в грудь, глубже и глубже, не переставая, и парень чувствовал себя настолько измученным, что даже не находил в себе сил попытаться его вытащить. Он облажался. Он так чертовски сильно старался быть тем, кто ей нужен, так пытался доказать, что хочет измениться ради нее, чтобы она никогда не разглядела в нем саму его суть, которую бы только возненавидела — чтобы в итоге своими же руками всё и испортить. И всё из-за какого-то идиотского порыва, заставившего его подумать, будто Дамблдор может быть прав, и из-за чувства вины, что он лгал ей, обманывал ее, когда все, чего Северус хотел, — чтобы она приняла его таким, какой он есть, и полюбила в ответ, хотя бы как друга. Он попытался убедить себя в какой-то момент, что всё это к лучшему. Парень не питал особых иллюзий относительно следующих нескольких лет, хотя и не знал, во что конкретно ему придется вляпаться. По крайней мере, можно больше не беспокоиться, что Лили раскроет его тайну. Да и для нее так будет безопаснее, верно, потому что, как сказал Дамблдор, она его единственное слабое место, и если кто-то, кто захочет его сломить, это поймет… А она будет в порядке, твердо сказал себе Северус. Несмотря на события лета, он знал, с Лили все будет в порядке, потому что она сказала ему, что разобралась со всем дома, и теперь у нее есть этот херов Люпин, как бы отвратительна ни была эта мысль, и, может, та неделя на берегу моря спекла ему мозги и заставила думать глупые, безумные мысли, но он не мог избавиться от ощущения, что Люпин готов защищать ее так же яростно, как и сам Северус. И, возможно, когда эта война закончится, если все они останутся живы, она найдет способ простить его. Конечно, это не сработало, он только почувствовал себя еще хуже. К пяти часам вечера грудь сдавило, да так, что горло жгло и Северус с трудом дышал. Глаза щипало от того, как долго он пялился в темноту, и носовые пазухи забились, но как бы ему ни хотелось заплакать, слезы не шли, а он не мог придумать другого способа снять напряжение. Ему нужно прекратить боль. Он больше не в состоянии ее терпеть. Звук громкого голоса снизу заставил его слегка подпрыгнуть, и ватное сознание, внезапно иррационально разозленное, перефокусировалось, потому что он ненавидел, когда родители орали друг на друга, или, что еще хуже, когда Эйлин молчала, из страха ли, осторожности, или того и другого вместе. — …ты, мать твою, поднимаешь трубку, когда я тебе звоню! — уловил конец тирады Северус, с грохотом спустившись по лестнице. — У тебя в этом доме одна задача, ведьма, и я не потерп- — Хватит, — прорычал он, проскользнув между родителями и прервав разглагольствования Тобиаса. Они стояли в гостиной прямо на лестничной площадке: Эйлин — возле двери, свободно обхватив руками талию, Тобиас, желтый, тощий и седой, агрессивно на нее уставившийся. Северус был чуть ниже мужчины, но после всего, что ему пришлось пережить за последние полгода — после того, как его обманом заставили заглянуть в глаза разъяренному, голодному оборотню — бросить вызов отцу казалось сущим пустяком. — Отойди от нее нахрен. — Не лезь в наши дела, мальчишка! Это касается только меня и твоей матери. От его дыхания несло дешевой выпивкой, но налитые кровью глаза смотрели ясно. Именно этого Северус и ждал, потому что сейчас едва ли полпятого, и перед ним не та версия отца, с которой можно легко справиться. — Больше нет, так что отвали, пьяное сало, пока я не превратил тебя в таракана. От тебя всё равно пользы, как от насекомого, — пропиваешь все деньги, заработанные матерью, и даже не можешь набраться смелости сказать ей спасибо. Кулак был ожидаем, поэтому Северус успел немного отпрянуть назад. К сожалению, он не учел, что мать окажется прямо за ним, и вот так его лицо взорвалось болью, а резкий медный привкус быстро наполнил рот. Уткнувшись спиной в стену, парень сплюнул на ковер, неуклюже вытер капающую из носа кровь тыльной стороной ладони, и вновь поднял взгляд на мужчину. Адреналин пел в его ушах. Казалось, за сегодняшний вечер он впервые смог вдохнуть полной грудью. — Бесполезный кусок дерьма — вот кто ты, пап, — бросил Северус, оскалив зубы в вызове. — Только кулаками махать и горазд, а? Метелить сына. Держу пари, ты — гордость и радость вашей компашки алкашей. Знают ли они, что мы с матерью просто потакаем тебе? Что мы можем заставить тебя танцевать, как безмозглую курицу, а ты даже не узнаешь? Что, несмотря на все твои позерства, как раз ты здесь беспомощен? Тобиас с перекошенным от ярости лицом рванулся вперед, и парень скользнул вдоль стены, уклоняясь, отчего кулак отца врезался в нее с болезненным хрустом. Но того это не остановило: крутанувшись с большей ловкостью, чем Северус от него ожидал, мужчина сделал выпад левой рукой, успев схватить сына за рубашку и впечатать его в стену. От удара у него закружилась голова, ноги подкосились, и он рухнул на пол как раз вовремя, чтобы небрежный удар домашней туфлей пришелся ему по ребрам. Мальчик хрипло вскрикнул и инстинктивно свернулся в клубок, защитивший его торс от второго удара, угодившего вместо этого в челюсть. — Тобиас, достаточно! Звуки возни заставили Северуса немедленно открыть глаза и посмотреть вверх. Эйлин схватилась за бицепс мужа одной рукой, а другую протянула через его грудь, возможно, в неосознанной попытке удержать того от движения вперед. — Отпусти меня, женщина! — Ему хватит, а твоя рука нуждается в уходе, — заявила мать Северуса, строго контролируя голос и сжимая лицо в непроницаемую маску. — Я решаю, когда ему хватит. — Тобиас, — повторила Эйлин, их глаза встретились и застыли. — Твоя рука нуждается в уходе. Голова Северуса закружилась, когда он поднялся на ноги, обхватив ноющий бок. Мысли слишком разрозненные, он не мог понять, использовала ли его мать какую-то магию, чтобы успокоить отца, но Тобиас позволил отвести себя в ванную, хоть и ворчал по пути. Северус стоял, прижавшись спиной к стене, пока они не скрылись из виду, а затем, усмехаясь от кипящего гнева и ужаса, бездумно вытирая кровь с лица, проскользнул на кухню и в мелочной попытке отомстить перевернул вверх дном обычные отцовские тайники, чтобы вылить нахрен любое бухло, которое сможет найти. Плевать, сколько денег утечет в трубу. Он просто хотел избавиться от этого человека на ночь, а после того, как Эйлин магией залечит его сломанную руку, отец наверняка пойдет искать выпивку, в этом Северус не сомневался. Что ж, здесь он ее не найдет

__________________________________________________

— Северус. Держась за свой ноющий, вяло кровоточащий нос, парень обернулся в дверях комнаты на звук собственного имени, так редко произносимого в стенах дома. Мать смотрела, скрестив руки на груди, и суровый блеск в ее черных глазах заставил сына выпрямиться. Он знал, что она пришла не за тем, чтобы позаботиться о его ранах. Северус не помнил, чтобы мать делала для него что-то большее, чем разрешала варить себе зелья и снабжала аптечку обычными марлей да бинтами. Правило «никакой магии в доме» открыто нарушалось лишь тогда, когда Тобиас нуждался в лечении. Северус давно перестал чувствовать по этому поводу что-то, кроме откровенного раздражения: горечь ушла примерно в то же время, когда парень понял, что он единственный, кто о нем когда-либо позаботится. Всё свелось к простой несправедливости и неудобству. Хотя он никогда не видел, чтобы Эйлин исцеляла магией себя после их с отцом ссор. Прямо сейчас он действительно не в настроении разбираться с матерью и ее чертовыми двойными стандартами. Кровь все еще кипела, гнев, который мальчик так долго и тщательно учился сдерживать и контролировать, бурлил под кожей. — Что? — спросил он, неуклюже разворачивая туалетную бумагу, которую успел прихватил из ванной, чтобы оторвать кусочки и запихнуть в ноздри. Кровотечение не слишком сильное — похоже на этот раз отец не сломал ему нос — но голову лучше не поднимать, чтобы кровь не стекала в горло. — Девчонка тебя погубит. Застыв на месте, Северус перевел взгляд на лицо матери. — Девчонка? — повторил он, прекрасно понимая, о ком говорит Эйлин, но не желая уступать ей ни дюйма. — Девчонка Эванс, — ответила та голосом холодным как лед. — Девчонка Эванс, за которой ты с девяти лет бегаешь, как голодный щенок, приманенный симпатичной мордашкой и кусочком еды. Девочка Эванс, толкнувшая тебя в лапы самого манипулятивного, самого лицемерного подобия человека, что существует на этой земле. Эванс, которая все лето только и делала, что причиняла тебе страдания. Она тебя погубит, Северус, и я этого не допущу. Ладони заныли от того, как сильно он впился в них ногтями, сжимая кулаки, и подросток угрожающе шагнул вперед, к матери. — Не допустишь? — Нет, — сдержанно повторила та. — Нравится тебе это, мальчик, или нет, но ты — мой ребенок, и ты настолько ослеплен своей увлеченностью этой девушкой, что, видимо, совершенно не способен увидеть трагический конец вашей злополучной связи. — Тебе придется выражаться яснее, матушка, — прошипел он в ответ, — потому что я никак не могу понять, на что, во имя Мерлина, ты намекаешь. — Я говорю о том, Северус, что твоя драгоценная Лили Эванс наиграется и выбросит тебя, как ненужный хлам, как подобные ей поступают всегда. Ты вверяешь свою душу привилегированной девушке, не способной понять в тебе ни одной вещи, девушке, которая никогда не поймет, какая ценность попала ей в руки, и которая воспользуется тобой в своих эгоистичных целях, не обращая внимания на ущерб, нанесенный в процессе. И проделывать подобное с моим единственным ребенком я не позволю — ни ей, ни этому твоему директору, да даже Воландморту. — Но человека, которого я должен звать отцом, это, видимо, не касается? — Я не растила тебя дураком, — огрызнулась Эйлин, — и, если не ошибаюсь, меня за дуру ты тоже не держишь. Не смей уклоняться от ответа. — Так вот что я делаю, мама? Уклоняюсь? — Северус усмехнулся, оскалив окровавленные зубы. — По-твоему, забота обо мне заставила тебя его спровоцировать? Похоже, из-за той жизни, что я веду, ты считаешь, что вместе с привилегиями чистокровной я потеряла еще и разум? Кто научил тебя основам мышления Слизерина? Заносчивые подростки вроде Малфоя и Розье? — фыркнула женщина. — Не оскорбляй меня, Северус. Я многое готова от тебя терпеть, но, как твоя мать, я заслуживаю уважения, и ты окажешь его мне. — Ты ничерта не знаешь ни о ней, ни о наших с ней отношениях, — сказал он, двумя огромными шагами надвигаясь на мать, ярость кипела в нем, когда он смотрел на нее сверху вниз. Эйлин, приподняв бровь, выдержала его взгляд с каменным лицом. — Ты понятия не имеешь, что она за человек и как много для меня значит. Ты никогда не пыталась с ней познакомиться. С тех пор как мне исполнилось девять, ты только и делала, что неодобрительно хмурилась при виде нас и высокомерно фыркала над единственной хорошей вещью в моей жизни. И смеешь намекать- — То, как ты, глядя мне в лицо, отрицаешь очевидное, просто позорно, — оборвала его мать. — Что успело поменяться к сегодняшнему дню? Мне с лихвой хватает поводов, чтобы судить о ее характере, и твое мнение никак не сможет пошатнуть обоснованность моей оценки. Будешь стоять здесь и убеждать меня, что всё это время она не использовала тебя, чтобы сбегать из своего заурядного маггловского дома, стремясь почувствовать себя особенной? Что она не бросит тебя, как только ты перестанешь плясать под ее дудку? — Лили не закрывает глаза на собственные недостатки! Если бы ты хоть примерно представляла, с чем ей пришлось столкнуться этим летом- — Да, научиться высоко держать голову перед лицом того, как отец разрушает твою семью, потребовало, должно быть, огромного личностного роста. Северус резко отпрянул назад. Он не ожидал, что Эйлин окажется в курсе городских сплетен, и слышать, как она отмахивается от боли Лили — той боли, свидетелем которой ему позволили стать, позволили помочь теми малыми силами, какими он располагал… — Возможно, клеймо ребенка разведенных научит ее ценить то, что имеешь, — продолжала мать, не замечая или, что более вероятно, игнорируя шок Северуса, — потому что ты определенно потерпел неудачу. Но я другого исхода и не ждала — такие люди, как она, никогда не снизойдут поверить, будто такие, как мы, могут их чему-то научить. Но тебе уже шестнадцать, пора заканчивать. — Ты, ты, бросаешь в нее этот камень?! — Лицемерие привело его в ярость. — Серьезно, мам? Ты снизошла до подобных размышлений только тогда, когда сама стала человеком второго сорта — последствие бунта против родителей, вышедшего из-под твоего контроля, — поэтому не можешь допустить мысли, что Лили справится лучше? Или это твоя гордыня не позволяет представить, что я смогу добиться от жизни большего, чем вы с отцом? Лицо матери напряглось, губы, сжатые в гневе, побелели до бескровности, ноздри раздулись, и Северус почувствовал торжествующую радость, что он прорвался сквозь ее фасад, отплатил за ту боль, которую она ему причинила. — Обычное детское высокомерие, — прошипела Эйлин, сверкнув черными глазами. — Будь ты родителем, тебе бы и в голову не пришло строить подобные предположения о моих чувствах касательно твоего будущего. — Стоит Лили попросить, я пройду все круги ада и обратно, и всё равно буду чувствовать себя лучше, чем если бы потакал твоим чувствам касательно моего будущего! — воскликнул Северус. Эмоции сожгли остатки самоконтроля, слова раскаленной лавой хлынули ему в рот, неудержимые и могучие. — Лили показала мне свет настоящего счастья. Только благодаря ей я осознал ценность этих мгновений, что нужно лелеять их в сердце, не позволяя ненависти и гневу — единственному, что я видел в этих стенах, — осквернять их. — Цветочки и солнечный свет не помогут тебе смирится с суровостью реальной жизни, — тихий, сдержанный голос матери бурлил чем-то, что Северус не мог распознать, — в отличие от гнева и упорства. Мы с Тобиасом научили тебя противостоять невыносимым условиям, смотреть в лицо уродству жизни без дрожжи. Возможно, это были жестокие уроки, и, возможно, они никогда не приносили тебе счастья, но я предпочту, чтобы ты был жив и несчастен, чем мертв и с улыбкой на лице. Так какой из наших уроков подтолкнул тебя на кривую дорожку, Северус? Какой же? Судорожно сглотнув, Северус опустил взгляд, едкий металлический привкус крови прокатился по горлу вниз. Слова матери, тон её голоса и особенно взгляд словно сдирали кожу заживо. Если она его и любила, то так, что внутренности скручивались в узлы, а сердце замирало. В отцовском равнодушии парень не сомневался, но вопросом, любит ли его мать, задавался бесчисленное количество раз, продолжал надеяться. Теперь же жалел, что узнал правду. Его инстинкты, как и всегда, когда на борьбу не оставалось сил, а бегство манило всё сильнее, кричали ему уходить. В то самое место, к тому самому человеку, даже если в это место путь ему теперь заказан, даже если этот человек больше не хочет иметь с ним ничего общего. Желание уйти стало настолько непреодолимым, что он едва ли ему сопротивлялся в те несколько секунд, что оставались у Эйлин. — Ты права, — сказал он матери, — ты научила меня злости и упорству. Так что, похоже, это твоя вина, а не Лили или Дамблдора, что я «пошел по кривой дорожке», потому что, когда решение принято, я уже не отступлю. А оно принято, мам. Стоило вмешиваться, когда у тебя еще был шанс. Сейчас уже слишком поздно. Северус выскочил из комнаты через окно и спустился по жалкому, засохшему дереву на задний двор, оставляя позади эту могучую женщину своего детства съежившейся и какой-то сломленной. Застывшая, абсолютно неподвижная, она стояла в темной маленькой комнате, окруженная вещами, которые в эти дни значили для нее больше, чем для него, которые рассказывали о Северусе Снейпе, каким она его видела или, возможно, хотела видеть, а не о Северусе Снейпе, каким он был сейчас.

__________________________________________________

Джеймс не до конца осознавал, что лето заканчивается, пока Афинора не вошла торопливо в его комнату, не пересекла ее, чтобы добраться до комодов и ящиков, и не начала вытаскивать из них всю свою одежду, накопившуюся тут с тех пор, как они начали трахаться. Парень, развалившийся на кровати с еженедельником по квиддичу долго пялился на нее в недоумении. — Что ты делаешь? — Собираю вещи, — рассеянно ответила та. — Только что узнала, что завтра меня заберут София и Кристофер, мы отправляемся во Вьетнам. — Что, завтра? — спросил он, садясь в шоке. — Да, у них с собой международные портключи, так что они ненадолго. Теперь, когда мама уехала домой, мне нет смысла задерживаться, да и ребята наконец уладили все свои дела. Желудок Джеймса рухнул куда-то под кровать, и он вдруг почувствовал легкое головокружение. — Ну, если они аппаррируют аж из Америки, может, захотят остаться на ночь? — предложил он, беспомощно пытаясь за что-то ухватиться. Парень, конечно, знал, что в ближайшее время она уезжает, ведь ему самому скоро в Хогвартс, но всё происходило слишком неожиданно, чтобы как следует разобраться в ситуации. Афинора остановилась и посмотрела на него с чем-то похожим на жалость в глазах. — Это не очень хорошая идея, Джимми, — сказала она, слегка покачав головой. — Это отличная идея! — Нет. Нет, ты сам не захочешь, чтобы они ночевали под твоей крышей, поверь мне. — Почему? Афинора открыла рот, потом закрыла и покачала головой. — Завтра поймешь, когда с ними познакомишься. Это просто плохая идея. С этими словами девушка ушла, а Джеймс остался сидеть на кровати, чувствуя себя так, словно ему дали пощечину, и не совсем понимая, почему. Как бы то ни было, она еще вернулась и они провели ночь вместе, в воздухе витало ощущение тихого отчаяния, которое, как Джеймс решил позже, когда девушка рядом с ним заснула, стало причиной, почему он посчитал ту ночь первым разом, когда они занимались любовью по-настоящему, а не просто трахались. Ее друзья, как и планировали, прибыли около полудня на следующий день. Поблагодарив и попрощавшись с его родителями в доме, Афинора вынесла свой багаж через парадную дверь. Джеймс и Сириус остались ждать снаружи, и поэтому увидели двух молодых людей, прибывших портключом, — парня и девушку. Парень оказался высоким и нескладным, с вьющимися светлыми волосами и очень темными голубыми глазами, которые под почти белыми бровями придавали ему еще более инопланетный вид. Девушка, ниже Афиноры, с черными подстриженными по-мальчишески волосами, была одета в явно маггловскую одежду и какую-то модифицированную мантию, наброшенную на плечи на манер пальто. Стоило им приземлиться и вернуть себе равновесие, глаза девушки встретились с глазами Афиноры, а затем внезапно раздался хлопок аппарации, и блондинка уже не рядом с Сириусом и Джеймсом, а на другой стороне двора. Это было сравнимо с Бладжером, летящим тебе прямо в лицо, когда ты не успеваешь предпринять ни единой попытки уклониться — то, как подруги крепко обнимаются, как Афинора сначала кружит другую девушку, а затем сжимает их губы в поцелуе, настолько грязном, что всякие английские чувства потребовали бы, чтобы их владельцы остались в полнейшем ужасе от этого зрелища. И казалось, что поцелуй длился уже целую вечность, эта пламенная близость между двумя девушками, которые, судя по всему, отчаянно стремились поглотить друг друга всеми возможными физическими или магическими способами. Джеймсу казалось, он длился всю его жизнь, сознание полностью покинуло его тело, и мальчик никак не мог понять, как он еще стоит на ногах, как его ноги ему не отказали. Когда они отстранились друг от друга, по щекам девушки текли слезы, и Афинора, смеясь, нежно вытирала их пальцами. Они вновь поцеловались, быстрое прикосновение губ, после чего блондинка повернулась к третьему члену группы, чье полное отсутствие интереса к зрелищу означало, что он провел все это, непонятно сколько длящееся, время, изучая Джеймса и Сириуса. — Крисси, — позвала Афинора, и мальчик вздохнул, но повернулся к ней и позволил себя обнять, даже если выглядел при этом как маггловский фонарный столб, просто застывший на месте. — У тебя был секс либо с одним из них, либо с обоими, — заявил парень с резким американским акцентом, выглядя весьма довольным собой. Брюнетка закатила глаза, а Афинора ухмыльнулась. — Я тоже по тебе скучала. — Это не то, что я сказал. Я не говорил, что скучал по тебе. Я не скучал по тебе. — Всё в порядке, я не ждала, что ты будешь. Пойдем, познакомимся с людьми, приютившими меня. Оставив вещи — очень большие маггловские рюкзаки, как отстраненно отметил Джеймс, два набитых до отказа, а один сдувшийся и пустой — трое девятнадцатилетних подошли к двум шестнадцатилетним. Девочки, крепко держащиеся друг за друга, и мальчик на некотором расстоянии от них. — Джеймс Поттер, подаривший мне очень приятное лето, и его лучший друг, Сириус Блэк. Кристофер Селлсворт, мой старый друг, и София Уильямс, моя девушка. — Девушка? — взорвался Сириус, нахмурившись от недоверия. — Так ты лесбуха?! София сморщила нос в отвращении и одарила Сириуса самым жалостливым взглядом, который Джеймс когда-либо видел на чьем-то лице. Афинора лишь моргнула. — Вообще-то бисексуалка, если ты знаком с этим термином, — спокойно ответила она. — Я, кстати, надеялась, что тот минет произведет на тебя чуть более долгоиграющее впечатление, но, думаю, меня не сильно удивляет, что этого не произошло. — Так что же, ты не только трахаешь всё, что движется, но еще и изменяешь направо и налево? — Ничем подобным она не занимается, — вмешался Кристофер, глядя на Сириуса, как на любопытную загадку. — Ты проецируешь, потому что тебя что-то расстроило. Чем Афинора и София могли тебя расстроить? Это звучало как абсолютно честный вопрос, словно мальчик просто не смог прийти к ответу, опираясь на собственные умозаключения. — Предположу, что он гомофоб, а мы своими действиями могли затронуть некоторые подавленные им страхи по поводу возможной гомосексуальности, — заметила София, слова были резкими и горячими, в то время как взгляд Афиноры оставался холодным и невозмутимым. — О, дай угадаю, она раскрутила вас на секс втроем? Лицо Сириуса потеряло весь свой цвет. Голова Джеймса поплыла. — Ой, ну хватит, — шикнула Афинора на подругу и поцеловала ее в щеку. — Он расстроен в основном потому, что у него была какая-то фантазия о том, что мы с Джимми начнем встречаться. Ему очень не нравится девушка, в которую тот влюблен. — А, — произнесла София, мгновенно расслабившись. — Что ж, надеюсь, вам с Джеймсом было весело? — Ммм, да, вполне. Как прошла твоя встреча с семьей? — Неплохо. Я увиделась с друзьями, Аннелизой и Робином, ты встречалась с ними два года назад. Мои бабушка с дедушкой большую часть времени провели с нами, прекрасное оправдание, чтобы не пользоваться магией, — девушка улыбнулась, очень привлекательная улыбка на ее мальчишеских чертах. — Мама из-за этого бесилась, что было приятным бонусом. Пришлось напомнить ей, что я не ее чертова домработница только потому, что умею колдовать, а они вынуждены мириться с немагическими методами уборки и готовки. — Я поссорился с братом, — заявил молодой человек, как будто его тоже спросили о лете — или как будто его научили ожидать вопроса и он захотел побыстрее с ним разделаться. — Он отказался отпускать меня во Вьетнам. Я сказал ему, чтобы он засунул свою палочку себе в задницу, поскольку я уже совершеннолетний и он больше не может указывать мне. — Неужели? — спросила Афинора, явно забавляясь. — О, да. Это было бы очень смешно, если бы он послушался. — Твой брат невыносим, — заявила София, закатив глаза. — Ты молодец. — Конечно, молодец. Я знаю, как с ним разговаривать, — но парень, похоже, все же немножко гордился похвалой. — Теперь мы можем забрать ее вещи, пока она объясняет им, что никогда бы с тобой не порвала ради какого-то случайного мальчика, которого встретила летом? Афинора встретилась взглядом с Джеймсом, и вся тяжесть ее слов, сказанных накануне, обрушилась на него. Нет. Нет, он не хотел, чтобы они ночевали под его крышей, никто из этих двоих. Джеймс подумал, что он, возможно, заболел. — Да, пора. И я знаю, что ты способен на такт, когда хочешь, — сказала София Кристоферу, передавая ему один из рюкзаков и поднимая другой. — Сейчас ты просто подлил масла в огонь. Она потянула за лямки, чтобы заставить парня двигаться, и мимоходом запечатлела собственнический поцелуй на губах Афиноры. — Вот и нет! — почувствовав на себе взгляд Софии, Кристофер смирился, выглядя расстроенным. — Как ты догадалась? Мне казалось, на этот раз я был очень убедителен. Они продолжили в том же духе: девочка спокойным, ровным тоном объясняла мальчику социальные сигналы, а Джеймс, Сириус и Афинора молча стояли и наблюдали за тем, как они точными движениями палочки начали перекладывать все вещи своей подруги в пустой третий рюкзак. Затем Афинора обернулась на Сириуса, и Джеймс вновь посмотрел на нее, сердце болезненно забилось в груди. — Не мог бы ты пойти злиться на меня в доме? — спросила блондинка, кивнув в сторону входа в поместье. — Я бы хотела поговорить с Джеймсом наедине. — Чтобы еще немного над ним поиздеваться? — выплюнул Сириус, и Афинора снисходительно посмотрела на него в ответ. — Мы с Джеймсом с самого начала понимали, на что соглашаемся. Если кто и виноват, что его чувства оказались задеты, так это ты, потому что поощрял его об этом забыть. Что для тебя, конечно, обычное дело. Все твои дружеские отношения крутятся только вокруг тебя. — О чем ты- — Ты хотел, чтобы я заменила Лили Эванс, потому что ненавидишь ее четкие моральные принципы, отличные от моих, и то, как она открыто заявляет о своих ожиданиях от других людей, как бы наивно это ни было. — Эй, это тут не- — Между тем, — заговорила девушка, повышая голос, — ты ни разу не поинтересовался, какую жизнь я веду и каковы мои собственные желания. На чувства Джеймса ты тоже срать хотел. — Не делай вид, будто поним- — Задумайся ты об этом хоть раз, не стал бы мутить воду, заставляя его сомневаться в том, что я готова ему предложить, чем абсолютно беспочвенно и жестоко завысил его ожидания. — Ничего подобного я не- — Конечно, делал. Ты поступил так же и с Ремусом, когда принизил его страхи и заставил чувствовать себя небезопасно — две вещи, которые могут быть невероятно тяжёлыми для оборотней. А когда он попытался противостоять такому обращению, ты от него отвернулся, просто потому, что тебе не понравилось, что он с тобой не согласен и имеет смелость заявить об этом открыто. — Закрой свой- — И Крисси был совершенно прав, когда сказал, что ты проецируешь ненависть к себе на других. Никаких сомнений, почему так происходит — в тебе нет ни капли эмоционального интеллекта и ты не видишь никакой проблемы в том, чтобы заботиться только о себе. — Как ты сме- — А теперь сходи пройдись, Сириус, потому что Джеймс заслуживает, чтобы наш последний разговор этим летом был приватным. — Если ты думаешь, что я-, — друг агрессивно двинулся на девушку. — Сириус, — рявкнул Джеймс, заставив мальчика замереть на месте. — Оставь нас. — Сохатый- — Пожалуйста. Задыхаясь от гнева, Сириус сделал, как ему было велено, и только когда он оказался в доме, Джеймс повернулся к девушке, с которой провел лето, к девушке, к которой, незаметно для него, у него появились чувства. — Ты знал, что я не останусь, Джимми, — сказала Афинора, вернув голосу обычное спокойствие. Она не избегала зрительного контакта, хотя парень с трудом удерживал его на своей стороне. — Мне казалось, мы оба понимали, что это всего лишь случайный секс без обязательств, но, возможно, мне следовало выражаться яснее. — Нет, я… — голос дрогнул, и он сглотнул. — Я в курсе. Я влюблен в Лили, не в тебя. Звучало как пустая банальность, в которой он пытался убедить сам себя, потому что Афинора, как обычно, видела его насквозь. На ее лице появилось выражение жалости, отчего его щеки залило теплом. Джеймс чувствовал себя полным имбецилом, неопытным ребенком, лишенным самоконтроля, и ему хотелось возненавидеть ее за то, что она заставила его себя так чувствовать. Действительно хотелось, потому что в груди болело, горло горело, а ноги едва его держали. — Мы с Софи вместе уже три года, и я не думаю, что в ближайшее время это как-то изменится. — Так она, гм, не против, когда ты… — сбившись, Джеймс замолчал. Афинора приподняла бровь. — У нас друг от друга нет секретов. Дальше — уже наше дело. — Верно. Да, нет, я понял. — Понял? — Я… да. Я имею в виду, не то чтобы… это твоя жизнь. Жизнь, которой она, в конце концов, почти с ним не делилась, и он был слишком слеп, чтобы понять, что ему нет места в настоящей ее части. Джеймс был всего лишь интрижкой, и он это знал, но каким-то образом умудрился забыть. — Хорошо, — ответила Афинора, шагнув в его личное пространство. — Хочешь последний поцелуй? Всегда было интересно, предлагаешь ли ты его девушкам, с которыми развлекаешься, пока ждешь, чтобы Лили Эванс обратила на тебя внимание. Я обычно предлагаю. Зачем расходиться на кислой ноте, согласись? Обхватив мальчика за плечи, она притянула его к себе для глубокого поцелуя, который ясно давал понять, что такого больше не повторится. Джеймс почувствовал, как у него сводит живот, когда он поддался этому порыву, не в силах не принять то, что она предлагала. Ему хотелось выблевать весь свой завтрак от эмоционального удара и душевной боли, с которой он никогда не сталкивался и поэтому не знал, что делать. Может, он действительно был настолько туп, что все-таки в нее влюбился. И, наблюдая, как она уходит и София Уильямс занимает его место, заявляя свои права самым грубым образом — потому что так оно и было, другая девушка дала ему понять, что она победила, когда Джеймс даже не знал, что соревнуется с ней, не понимал, что хотел соревноваться с ней, этой магглорожденной лесбиянкой, максимально на него не похожей — он обнаружил, что у него кружится голова от гнева, разочарования и боли, что он не в силах отбросить сказанные ему на прощанья слова. Теперь он точно знал, что чувствовали те девушки, когда он их обхаживал, соблазнял, развлекался с ними, а потом бросал, оставляя собирать осколки разбитых сердец, злясь, что те не понимали, что их роман с самого начала был обречен быть кратковременным. Когда группа из трех человек, схватившись за портключ, скрылась из виду, Джеймс, спотыкаясь, рухнул на ступеньки перед домом, сражаясь с головокружением и борясь за дыхание. Парень чувствовал, что впервые в жизни настолько потерял контроль, он не верил, что всё это действительно происходит с ним, что это его жизнь. Мысли отказывались складываться во что-то конкретное, разрозненные чувства и убеждения проносились в голове и не поддавались пониманию, поэтому, когда он почувствовал чью-то руку на своем плече, испуганно подскочил и обернулся. Бледные глаза друга под нахмуренными бровями встретились с его собственными, и Джеймс на мгновение завис, так как последние слова Афиноры, сказанные Сириусу, эхом отдавались в его голове, мутная вода и ошибочные предположения. Тяжело дыша, Джеймс проковылял мимо лучшего друга в дом и поднялся по лестнице, не обращая внимания на попытки Сириуса вовлечь его в разговор, совершенно неспособный в этот момент что-либо предпринять. Он плотно закрыл за собой дверь в свою комнату и опустился на кровать, которая все еще хранила запах только что аппарировавшей девушки, и на один безумный миг Джеймс усомнился, что всё это вообще реально. Он не смог сдержаться — начал смеяться и смеяться, внезапное веселье только усилило ощущение нереальности происходящего. Парень всё смеялся, пока по носу не потекли слезы, и когда смех утих, те продолжали течь в тишине, так что он едва ли их осознавал. В конце концов Джеймс свернулся калачиком на своей кровати, шок покинул его вместе со слезами. Только одна мысль ярко горела в его голове, пока он проваливался в оцепенение сна: прошлой ночью никакое отчаяние не витало в воздухе между ними. Только в его сердце.

__________________________________________________

Валяясь без сна в своей постели в какой-то нелепо поздний час — или ранний, смотря с какой стороны посмотреть, — Лили почувствовала, что вновь начинает заводиться, потому что, хоть к концу вечера ей и удалось немного успокоится, бессонница не была тем, с чем она легко справлялась, а из-за Северуса опять никак не получалось уснуть. Иногда ей так хотелось свернуть ему шею, лишь бы обрести душевный покой и перестать ощущать весь тот запутанный клубок эмоций, который держал ее в напряжении, как скрипичную струну. Боже, она ненавидела чувствовать себя так, ненавидела всем сердцем. Еще и чертов дождь сегодня, впервые за все лето, лил как из ведра, тупой ветер раскачивал дерево под ее окном, из-за чего ветка то и дело ударялась о стекло, выдергивая девушку обратно в сознание, только ей удавалось задремать. Чертова сумасшедшая погода проклятого несчастного лета. Она повернулась к стенке, но ветка все еще царапала окно, дождь стучал в голове, словно крошечные барабаны, бум-бум-бум, и это стало последней каплей — взбешенная, Лили вскочила с кровати, чтобы что-то предпринять, потому что, ну сколько можно. Она понятия не имела, что собирается делать — использовать магию, чтобы обездвижить дерево или отрезать ветку, не получится — но она хотела, хотя бы, открыть окно и проораться, просто чтобы выпустить часть сдерживаемого разочарования, даже если придется промокнуть под ливнем. Сгорбленная фигура была едва различима в темноте, и Лили бы ее и не заметила, не подпрыгни та в шоке, когда она закричала на бурю, приглушив голос сжатыми губами. Сердито сжав кулаки на подоконнике, девушка высунулась наружу. — Какого черта ты здесь делаешь? — зашипела она на нее. — Почему не спишь? Северус с трудом выпрямился на ветке, едва не поскользнувшись, и свет с их заднего крыльца бросил на него жутковатый слабый отблеск. Лили тихонько ахнула — его мокрая белая рубашка была обильно забрызгана красным. — Лили, я- — Залезай, — приказала она, отступая назад. — Что? — удивленно прошептал он в ответ. — Я сказала, иди сюда! И не вздумай поскользнуться и упасть! Перебираясь через ветки, Северус сделал, как ему было велено, и девушка заметила, что тот старался не опираться на правый бок. Она схватила его за предплечье, когда он неуклюже перешагивал через подоконник, и не отпускала, пока друг не обрел равновесие. Затем с силой усадила на стул в углу и, дернув шнурок слишком резко, включила настольную лампу, чтобы осветить его лицо. Нос Северуса, полностью распухший, расцвел красными и фиолетовыми пятнами, часть глаза начинала темнеть, превращаясь в явный синяк. В довершение картины, на его челюсти обнаружился неглубокий порез, который не был должным образом очищен и все еще кровоточил, причем на той же стороне, которой он отдавал предпочтение. Завершали образ комки туалетной бумаги, засунутые в его большие ноздри. — Лили- — Заткнись. Стараясь вести себя как можно тише, Лили выскользнула из своей комнаты в поисках аптечки, которую они держали в ванной, а также полотенец для себя и для него. По пути она заглянула в спальню отца и, очень осторожно, чтобы его не разбудить, выдвинула самый нижний ящик комода ровно настолько, чтобы ухватить пару пижамных штанов. Когда она вернулась, Северус сидел в той же позе, в какой она его оставила: вода собиралась лужицами на стуле и ковре, капли падали одна за другой с кончиков волос, и его наполовину недоуменный, наполовину настороженный вид был тем более очевиден, что теперь его освещало желтое сияние лампы. Мгновение помедлив, чтобы сдержать свою ярость и не усугублять его боль, Лили подошла, бросила полотенце ему на голову и вытерла излишки воды с волос, шлепнув по руками, когда он их поднял, чтобы помочь. Затем, оставив друга сидеть сохнуть, осторожно вытащила туалетную бумагу из его ноздрей, внимательно следя за тем, чтобы кровь не полилась снова. К счастью, ее не было, поэтому она осторожно ощупала всю длину носа, слегка надавливая, чтобы проверить, не сломан ли хрящ. — Все в порядке, — сказал он гнусавым голосом. — Я сказала, заткнись. Зубы щелкнули, когда Северус резко закрыл рот, и девушка убедилась, что он прав и внутри действительно ничего не сломано. Его орлиный нос ломали так часто, что она не думала, что тот выдержит еще один подобный случай. Покопавшись в аптечке, Лили нашла дезинфицирующий раствор, чтобы очистить поврежденную кожу и порез на челюсти, и принялась обрабатывать его раны. — Что на этот раз? — спросила она, вытирая всю лишнюю кровь. Северус несколько раз вздрогнул от жжения. — Ничего. — Ты обещал мне, что не будешь нарываться. Одно из тех детских обещаний, которым Лили уже научилась не верить, как и его словам, что ее родословная не важна или что они навсегда останутся лучшими друзьями. — Ну, я не думал, что теперь тебя это волнует, — пробормотал он, и ей захотелось либо ответить ему резкой, ехидной репликой, либо залепить пощечину и как следует встряхнуть. — Ты его спровоцировал, да? — обвиняюще спросила девушка, и то, как он вздрогнул было ответом само по себе. — Ты дебил, Северус? Мы в среду едем в Хогвартс! Ты же знаешь, что это вызовет вопросы у тех, от кого ты не хочешь их услышать! Зачем, черт возьми?! Он отказывался смотреть на нее, его черные глаза были устремлены куда-то в район ее бедра, и Лили схватила парня за подбородок, слегка потянув так, чтобы встретиться с ним взглядом. — Зачем ты поссорился с отцом, Северус? Он опустил глаза с разбитым выражением лица, но потом вновь перевел их на нее и попытался замкнуться. — Я пришел сюда не для того, чтобы ты надо мной издевалась и допрашивала, Лили. — Нет? Тогда зачем ты пришел? — Потому что идти мне некуда, а это место ничуть не хуже прочих. И по какому праву ты так со мной обращаешься, а? Ты же со мной покончила, помнишь? — Что? — Ты сказала, что не можешь меня больше видеть. Видимо, теперь, когда я такой побитый, зрелище что надо, да? — практически прорычал парень, голос полон бессильной ярости. И все же, несмотря на сказанное, он не отстранился, даже не попытался создать между ними дистанцию. Так Лили поняла, что это лишь пустые слова, призванные задевать и ранить просто потому, что он сам чувствовал себя задетым и раненным. Но она была слишком зла, и они раздули пламя ее гнева. — Северус, прекрати нести чушь, — отрезала девушка. — Конечно мне было противно услышать твое признание, но не смей осуждать меня за реакцию! Я воочию видела последствия твоих действий. Слышала, как Холланд кричал, словно его мозг разжижался в черепе. И, мало того, ты еще и врал мне всё лето — пока я разбиралась с катастрофой дома и пыталась загладить вину перед тобой за то, каким ужасным лучшим другом была. — Так какого черта ты обо мне печешься сейчас? — Потому что ты мой лучший друг и тебе больно! — воскликнула она и поморщилась, осознав, насколько громко вышло. — Ты мой лучший друг, — продолжила она уже тише, — да, ты совершил глупость, но я не позволю тебе всю ночь просидеть под дождем на дереве с разбитым лицом и незалеченными ранами. За кого ты меня принимаешь?! Северус открыл рот, закрыл его, моргнул, потом нахмурился, и все его лицо исказилось в полном недоумении. — Черт возьми, о чем ты, Лили? — О чем ты, Северус? — парировала девушка, хотя было очевидно, что именно она из них двоих хоть что-то понимала. — По-моему, кто-то явно раздул из мухи слона! — Я-, — друг уставился на нее, и Лили, уперев руки в бока, выжидающе уставилась в ответ, пока до него медленно доходил полный идиотизм его мыслей. — Так ты не… мы все еще друзья? — Да, мы все еще друзья! — воскликнула Лили, окончательно рассердившись. — Я не… Я не понимаю. Ты все еще злишься на меня, но ты… ты ведешь себя… — Северус. Она открыла рот, закрыла, сделала глубокий вдох, который нисколько не помог, но, по крайней мере, не позволил выплеснуться чему-то очень плохому. — Скажи мне, если я что-то не так поняла. Поправь меня, пожалуйста. Сегодня утром ты меня разозлил, и я решила взять паузу, чтобы немного остыть и не ляпнуть чего-нибудь, о чем бы потом пожалела, потому что это отличная тактика, которая последние несколько месяцев не раз меня выручала. А ты к вечеру себя накрутил, решил, что я снова разорвала нашу дружбу, и поэтому не придумал ничего лучше, как пойти спровоцировать отца, потому что думал, что так тебе станет легче, что избиение отцом уменьшит эмоциональную боль от потерянной дружбы, хотя я сомневаюсь, что это помогло. Ну и потом ты пришел посидеть под моим окном на дереве, потому что думал, что так сможешь увидеть меня в последний раз. Угадала? Его растерянное выражение лица сменилось шокированным облегчением, затем стыдом и смущением, и, наконец, чем-то похожим на гнев на самого себя. — Еще я поссорился с матерью, — пробормотал парень, и Лили шумно и раздраженно выдохнула, отвернувшись, чтобы покопаться в чемодане в поисках крема от синяков, который хранился у нее в косметичке. Учитывая, как легко она их набивает, тот был просто находкой. Ей потребовалась минута или две, чтобы его найти, после чего девушка схватила подбородок Северуса рукой, с зажатой в ней баночкой, а другой аккуратно нанесла щедрую порцию на его нос и под глазом. — Я и так в ярости, а это дерьмо только злит еще сильнее, — резко сказала она ему. — Я думала, что за последние два с половиной месяца успела доказать, что пытаюсь понять тебя и исправиться как друг, думала, что мы двигаемся в лучшую сторону, а ты выкидываешь этот трюк, как будто в тебе нет ни капли уверенности во мне! То есть, либо ты мне не доверяешь после всего того, через что мы прошли этим летом, либо видишь во мне кого-то настолько непостоянного, из-за чего мне кажется, будто ты совсем меня не знаешь! — Всё не- я не думаю о тебе так- конечно нет, Лили, — я доверяю тебе, правда! — Тогда какого черта ты решил, будто я порву с тобой в тот же миг, когда ты меня впервые по-настоящему разозлишь? — Потому что это доказывает, что я такой же, как они, — наконец ответил Северус, слова, казалось, вырвались из него против его воли. — Доказывает, что всё это время ты не ошибалась на мой счет. И ты ясно дала понять, что думаешь обо мне и моей связи со сторонниками Темного Лорда. Это доказывает всё, что разрушило нашу дружбу в июне прошлого года! Сердце упало, когда до нее дошел смысл его слов — дело не в доверии, не в том, как она это видела. Вопрос в том, как он видел себя. — И ты думаешь, тот факт, что именно это заставило тебя пойти к Дамблдору и стать его шпионом, ничего мне не доказывает? — спросила девушка, застряв между гневом и отчаянием. — Думаешь, для меня не имеет значения, что ты испытывал к содеянному такое же отвращение, какое бы я ожидала только от по-настоящему хорошего человека? Что ты не на это подписывался и вляпался под ложным предлогом? — Но-, Лили, ты так на меня разозлилась — и все еще злишься! — Какая разница, Северус! Эмоции не исключают друг друга! Я могу гордиться тобой за то, что ты увидел в этом ошибку, и при этом злиться, что ты вообще участвовал! Могу быть в ярости, что ты рассказал мне о случившемся только после совета Дамблдора, хотя до этого лгал мне в лицо, когда я спрашивала тебя напрямую, но при этом быть благодарной, что ты все-таки признался, чтобы я не сделала потом чего-нибудь, о чем буду жалеть. Как, например, я могла сгоряча ляпнуть как раз то, чего ты так боялся! Зачем я, по-твоему, тогда убежала? Хотела всё как следует обдумать, прежде чем решить, как действовать дальше! — Я- Он о подобном даже не думал, Лили так ясно считала это по его лицу. Для Северуса эмоции были чем-то таким, что следовало убрать с дороги и разбираться по одной за раз. Друг так долго прятался за маской страданий и варился в собственном гневе, что остальные чувства легко заглушались и не могли пробиться на передний план, чтобы заставить его пересмотреть ту или иную ситуацию. Вот почему он назвал ее «грязнокровкой» в июне, потому что его гнев на Поттера, на то, как тот издевался над ним, ставя под сомнение его мужественность на глазах у половины школы, был настолько сильным, что Северус даже не понял, кому причинил боль, когда отреагировал единственным известным ему способом. Лили никогда раньше не осознавала масштабов проблемы, и теперь чувствовала себя потрясенной, потому что это был ужасный подход к жизни, особенно когда у тебя, как у Северуса, так мало поводов для положительных эмоций, уравновешивающих плохие. — Ну теперь-то мы все прояснили? — спросила девушка, воинственность сменилась властностью. — Что в следующий раз ты постараешься не судить сгоряча и дашь мне немного времени? Как я не судила сгоряча и дала тебе шанс объяснить практически все, что всплывало в разговорах с июня? Облизнул губы, друг кивнул, и его позвоночник утратил всякую жесткость, когда парень по-настоящему расслабился, должно быть, впервые за несколько часов. Удовлетворенная, Лили нашла в аптечке пластырь и принялась аккуратно заклеивать порезы на его лице. Мысли были заняты событиями дня, которые она впервые с момента их утренней встречи смогла обдумать более спокойно и собранно. Проблема самовосприятия, которую Северус раскрыл ей только что, не возникла на пустом месте. Чем больше она об этом думала, тем очевиднее это становилось. И дело не только в том, что друг так плохо о себе думал, что не мог даже представить, чтобы остальные видели в нем что-то хорошее. Нет, проблема назревала всё лето, а может, даже дольше. Этим летом он был нехарактерно внимателен, и как бы Лили ни ценила и ни нуждалась в подобном во время сурового испытания разводом родителей, это было совсем не в характере прежнего Северуса, который часто стоял на своем и редко озадачивался попытками понять ее точку зрения. Девушка думала, его действия объяснялись тем, что он так же сильно, как и она, был заинтересован в восстановлении их дружбы, но, учитывая всё ранее сказанное, гораздо более вероятным объяснением было то, в котором Северус так боялся ее потерять, что решил делать всё, лишь бы ей угодить. Типичный слизеринский подход, но он не приведет ни к чему хорошему. Даже оставив пока в стороне тот факт, что их дружба строилась на ложном фундаменте, такое поведение для Северуса неестественно. Лили не сомневалась, что все эти попытки вести себя так, как, он думал, больше понравится ей, сильно его выматывали. Наверняка именно эмоциональное истощение привело друга к неверным выводам после утренней ссоры. Лили, конечно, надеялась, что он продолжит в том же духе — осмыслит произошедшее, разовьет эмпатию, — но ее всё же не мог не огорчать тот факт, что даже рядом с ней он притворялся. Северус видимо считал, что нет такого места или человека, рядом с которыми ему было бы безопасно оставаться просто самим собой. Больше всего ее огорчало, что этим летом он всё делал правильно, но в ту же секунду, когда оступился, не только предположил худшее, сразу же в это худшее поверив, но и, полностью отбросив сомнения, перешел прямиком к саморазрушению. Всё это говорило о том, что ее ответственность гораздо выше, чем она предполагала раньше. Учитывая, что Северусу предстояло сделать всего через несколько дней, то, какой опасности он собирался себя подвергнуть, Лили придется пересмотреть собственное поведение, когда они начнут конфликтовать на публике. Северусу, безусловно, стоило бы поработать над самовосприятием и самооценкой, но если Лили действительно хотела быть его другом и доверенным лицом в ближайшем будущем, ей придется постоянно помнить о том, что ему эмоциональная поддержка нужнее. Выбрав ее и Свет, показав, насколько на самом деле она ему дорога, Северус отказался от других потенциальных систем подбадривания, которые раньше находил в кругу своих соседей по комнате, какими бы опасными или дефектными их не считала девушка. — Северус, это странное стремление к покорности и самобичеванию, которое ты проявляешь, когда речь заходит о нашей дружбе, должно прекратиться. От ее слов он немедленно ощетинился, чему Лили совсем не удивилась. — Я не- — Так и есть, — перебила его девушка. — Я не знаю, когда это началось: после моей истерики весной или же так было всегда, ты просто на время прекратил, когда мы начали ссорится, но это нужно заканчивать. Это для тебя неестественно, и нашей дружбе приносит больше вреда, чем пользы, потому что так мы оба неправильно считываем ситуации, причем, предполагая худшее. Мы не можем позволить себе этого в будущем. — Это моя вина, — ответил Северус, его разум явно увяз в предыдущей ветке разговора. — То, что ты тогда решила, будто не- — Нет, не твоя, — отрезала девушка, в ее голове сложились новые кусочки паззла. Ей действительно стоило найти время, чтобы пересмотреть все их последние взаимодействия, как минимум, за шесть месяцев, потому что этот вечер успел доказать, что неспособность Северуса справляться со сложными эмоциями заставляла его застревать на том, от чего Лили уже давно отошла, как например, той ее истерике перед летними каникулами. И, судя по сказанному сейчас, у девушки складывалось впечатление, что он смотрит на тот инцидент сквозь призму вины, которая, несомненно, только подпитывала его страхи за их отношения и, как она предполагала, его опасения о тлетворном влиянии на нее. Лили смирилась, что этот конкретный разговор придется вести именно сейчас, когда необходимо решить так много других вопросов. Она чувствовала, как важно успеть всё обсудить до того, как Хогвартс навяжет их отношениям тайны и обман, и, кроме того, было ясно, что ему нужно было это услышать, по нескольким причинам. — Ты сказал тогда что-то, что ошибочно считал правдой, а я в тот момент была слишком расстроена всем остальным, чтобы остановиться и как следует всё обдумать. Не твои недавние слова, что я научила тебя дружить, когда для тебя дружба означает взаимную эксплуатацию, заставили меня усомниться в себе и решить, будто я дружила с тобой в корыстных целях. Так что выброси эту мысль из головы. — А что же тогда? Лили покачала головой. Девушка знала, что использовала его раньше и часто вела себя эгоистично, не важно, что до недавнего времени она этого не понимала, фактов это не меняло. Но ее признание приведет к разговору о первопричинах подобного поведения, к обсуждению, к которому Лили — и, после недавней ссоры, Северус — не были готовы ни психологически, ни эмоционально. — Мои попытки смириться с тем, что я ошибалась в тебе и твоих мотивах на протяжении нескольких месяцев, когда даже не пыталась понять, что с тобой происходило, хотя чувствовала, изменения были. Я заранее пришла к неверным выводам и восприняла твои слова как их подтверждение, хотя мне стоило сначала подумать о твоей точке зрения, почему ты можешь видишь это так, независимо от меня. Так что можешь перестать себя за это корить, Северус, потому что я ничуть не жалею о том разговоре. — Не жалеешь? — Нет, — подтвердила она. — Северус, наша дружба разлетелась на куски, и нам обоим требовался толчок, чтобы переосмыслить свою ценность друг для друга и найти способ собрать эти осколки. Мне нужен был толчок, потому что я постоянно в тебе разочаровывалась и в какой-то момент перестала чего-то от тебя ожидать, просто чтобы защитить себя от очередной боли, когда ты вновь докажешь, что я в тебе ошибалась. И это на твой совести, но часть вины лежит и на мне — я фактически махнула на тебя рукой. Сотню раз я была на волосок от ультиматума: или твои дружки, или я. Но не решалась — боялась, что ты выберешь их. Понимаешь теперь, что творилось в моей душе тогда? Опустошение светилось в глазах ее лучшего друга, когда тот облизнул губы и откинул прядь сальных волос с глаз. — Я… тебя не виню. — Уж надеюсь, что нет! — не удержалась она от резкого ответа. — Ты охотно тусовался с людьми, считающими, что они могут судить меня только потому, что мои родители не владеют магией. Не обращал внимания на мои жалобы, мольбы, крики и все остальные способы, которые я перепробовала, чтобы заставить тебя понять — твоя позиция ранит меня. Ведь раньше ты говорил, что моя родословная не имеет значения, а потом начал верить в их дерьмо, начал вести себя как они, начал оправдывать их действия, аналогичные действиям Поттера и Блэка, издевавшихся над тобой годами, и при всем при этом пытался заставить меня презирать этих двоих за то же самое, чем промышляли твои друзья. Так что, конечно я надеюсь, что ты не считаешь себя в праве винить или не винить меня за то, что я больше не могла терпеть подобное! Его лицо исказилось в гримасе, и Северус опустил взгляд, волосы скрыли покрытое синяками лицо от ее глаз. Лили выдохнула, отпуская свой праведный гнев. Он только мешал и приводил к новым конфликтам. Нужно сохранять спокойствие, нужно заставить себя успокоиться. — Я к тому, Северус, что в какой-то момент у меня не осталось никаких сил — ни на постоянные конфликты, ни на их игнорирование. В феврале я достигла той точки, в которой гнев, разочарование и усталость от, по сути, бесконечного битья головой о стенку разрушили все хорошее, что я когда-либо к тебе чувствовала. Когда ты рассказал мне про Гремучую Иву, я впервые за долгое время почувствовала гнев за тебя, а не на тебя, почувствовала себя так, как в детстве, когда не нужно было сомневаться в нашей дружбе после каждой встречи с тобой. Ты месяцами вел себя странно, а я принимала это без вопросов, просто шла у тебя на поводу, ни разу не спросив себя, почему ты сам не свой, потому что… потому что боялась разочароваться еще сильнее. Так боялась, что ты ранишь меня и бросишь, что уперлась ногами в собственные представления и цеплялась за них вопреки всем поводам усомниться. Поэтому, конечно я не жалею. Я превращалась в маму и Петунию, с их упёртостью и неспособностью меняться. Я пришла к каким-то своим выводам и отказывалась замечать, что ты меняешься — как поступает сейчас Петунья со мной или мама с отцом. Я не хочу становиться такой, Северус, ни за что и никогда. И если замечать это в себе, ломать и пытаться исправлять — больно, пускай. Я никогда не пожалею, что прошла через боль, если это означает, что через десять или двадцать лет я буду действительно нравиться себе, что я не проснусь однажды, сожалея о практически всей своей жизни, как это случилось с моим отцом. Девушка удерживала его взгляд, пока он не кивнул. Сможет ли Северус принять ее объяснения за чистую монету или нет, она не знала, но надеялась, что все же примет, потому что они были правдивы. И ей было приятно верить в их дружбу и чувствовать, что вера эта не беспочвенна. Лили давно не испытывала подобного по отношению к лучшему другу. — А насчет твоего поведения этим летом. Я действительно ценю, что ты сделал, потому что я нуждалась в тебе и ты был рядом от начала и до конца. Но если мы собираемся построить что-то по-настоящему прочное между нами, ты должен позволить мне увидеть и плохие твои стороны, Северус, как я показала тебе свои. Я справлюсь, я все равно в курсе, что они есть, так что пытаться скрывать их от меня бессмысленно. С чем я не справлюсь, так это с враньем и отмазками, из-за которых я чувствую себя идиоткой или что я не настолько важна, чтобы со мной считались. Особенно сейчас, со всей той ложью и притворством, с которыми нам предстоит столкнуться через несколько дней, мне важно знать, что ты не начнешь отнекиваться, даже если мне не понравится то, что я услышу, включая что-то, что мне знать не положено. И ещё: поверь в меня. Верь, что я не вычеркну тебя из жизни лишь за то, что твои поступки — прошлые или будущие — могут меня ужаснуть. Пожалуйста. Внезапно испугавшись, дошли ли до него ее слова, Лили повернулась к кровати и достала из-под нее большую коробку, в которой хранились все запасные одеяла, подушки и простыни. Вытащив постельное, девушка отложила его на свою кровать и вручила Северусу новое сухое полотенце и пижамные штаны. — Тебе придется спать на полу, я не смогу притащить матрас из другой комнаты, не разбудив всех, — сказала она ему. — Хорошо, — согласился друг, аккуратно положив полотенце и пижамные штаны на ее стол и слегка нахмурившись. — Ты не принесла рубашку. — Я была немного обеспокоена тем, чтобы не разбудить отца. Смирись. Северус лишь кивнув головой. Неуверенный шаг в ее сторону заставил девушку резко поднять голову и встретиться с ним взглядом. В черных глазах плескалась неуверенность. — Лили… кто-, кто мы друг другу? Я не- Проведя рукой по лицу, Лили вздохнула. — Не уверена. Я все еще на тебя злюсь, но мне нужно найти способ это пережить. Хогвартс будет адом. Боже, это никогда не закончится. — Она выдохнула и опустилась на кровать. — Мне нужен какой-то тайм-аут. Я так чертовски измотана всем, что произошло за последние шесть месяцев. — Боюсь, на это нет времени, — тихо ответил он, нерешительно присаживаясь рядом с ней, расслабляясь, когда девушка не отстранилась. — Знаю. Мерлин, она не хотела рисковать разрушить всё то, что они с Северусом восстановили этим летом — одно из двух положительных моментов, которые она вынесла из всего произошедшего, одно из двух, что помогло ей пройти через все трудности. — Может… может, несколько дней на расстоянии — неплохая идея. Пока не приедем в Хогвартс, пока не убедимся, что я нас не выдам. Из всего этого беспорядка может выйти что-то хорошее. — Но ты меня простишь? — спросил Северус, и отчаянная надежда в его голосе пронзила ее сердце до глубины души. Она переплела их пальцы и положила голову ему на плечо, упираясь лбом в его адамово яблоко, и почувствовала, как друг сглотнул. — Да, — пообещала она. — Пока нет, но прощу. На мгновение она почувствовала, как Северус слегка наклонился к ней, тихонько коснулся ее макушки носом, губами и подбородком, заставив девушку внезапно вспыхнуть как печка, а затем отстранился и, поднявшись, начал расстегивать рубашку дрожащими пальцами. Лили отвернулась, чтобы дать ему немного уединения, скрыть пылающие щеки и скачущее сердце, и пошла организовывать другу спальное место. Чтобы было помягче, она расстелила на полу рядом с кроватью сразу два одеяла, встряхнула простыню и бросила туда же подушку. Затем молча забралась обратно в кровать, пока Северус босиком поплелся к окну, чтобы выжать воду из своей одежды, и в желтом свете лампы Лили разглядела медленно расцветающие синяки на правой половине его торса. Нахмурившись, она наклонилась вперед, чтобы рассмотреть их получше, и уловила, как друг поморщился, когда раскладывал мокрую одежду на стуле. — Насколько все плохо? — Просто синяк, обычное дело, — пренебрежительно ответил он. — Через пару дней пройдет. Он ударился рукой о стену, поэтому не смог как следует замахнуться. — Северус. Проглотив ужас от непринужденности, с которой он произнес эти слова, а также от их смысла, Лили смахнула влагу с глаз. Гордость Северуса не вынесет жалости. — Как ты и сказала, я сам нарвался, — ответил парень, выключая настольную лампу, погружая комнату в темноту. — Искал по тупости неприятностей. Небольшая боль в боку — пустяк. Она услышала его шарканье, когда он сел на пол. — А что с твоей матерью? — Она попыталась навязать мне свою точку зрения, я не позволил. Мы поспорили. Это неважно. Она хотела спросить больше, но проглотила слова, пока он шуршал простынями, устраиваясь на временной кровати. Северус достаточно явно уклонялся от темы, чтобы Лили поняла, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, и, в конце концов, она практически ничего не могла ему предложить, когда дело касалось Эйлин Снейп. Отношения Северуса с матерью по-прежнему оставались для Лили такой же загадкой, как и семь лет назад. — Лили, насчет завтра… Ах, да, завтра. Манчестер, квартира ее отца и сорок восемь часов, которые они проведут вдвоем. — Я останусь в Коукворте, — тихо сказал парень. — Да, возможно, так будет лучше. — Мне очень жаль. — Я знаю. После небольшой паузы она произнесла: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Его голос погрузил ее в сон. Беспокойный, но сон.