The Path Not Tread // Непроторенная тропа

Находить линии разлома

В комнате стоял запах, который Джеймсу мягко говоря не нравился. Но открытые окна тут не помогут — на улице все еще держалась удушающая жара и даже магия не справится с естественной циркуляцией воздуха, реши он проветрить комнату. А значит придется терпеть вонь. — Что там у тебя? — спросил Сириус с кровати, лениво и задумчиво уставившись на зажженную сигарету Афиноры. Друг, больше не прячущий свои раны, выглядел гораздо лучше. Юфимия закончила лечение, и с волосами и ногтями, вернувшимися к своей обычной длине, он почти походил на себя прежнего. Прежним Сириус не был, но Джеймс сомневался, что кто-нибудь другой, кто знает его не так хорошо, сможет увидеть разницу. За отчаянной бравадой и желанием показать, что случившееся не повлияло на него ни в малейшей степени, проглядывалась непривычная пугливость. И когда сегодня утром друг ушел на встречу со своим дядей, Альфардом Блэком, возможно, единственным членом семьи, кто действительно его любил, он вернулся таким разбитым, что Джеймс совершенно не представлял, как ему помочь. Выжжен с гобелена. Похоже, я с ними покончил. Отрекли от семьи. Как и было обещано. И как бы ни хотелось Джеймсу сказать «что ж, скатертью дорожка», он не мог, потому что, несмотря на всё, что родственнички друга с ним сделали, они все равно считались его семьей. Теперь же у него никого не осталось. Ну, никого, кроме Поттеров. Не исполняйся Сириусу семнадцать через пару месяцев, родители Джеймса без колебаний его официально усыновили бы. Сириус Поттер. Звучит, а? В конце концов, Афинора взяла их обоих под свое крыло и заставила забыть о семейной драме Блэков. И черт его подери, он никогда не думал, что поучаствует в чем-то подобном, и особенно вместе с Сириусом, потому что, ну нет, нет, секс втроем звучал неплохо в теории, будь там помимо него еще две девушки (хотя Джеймс не представлял, как это должно работать на практике), но с другим парнем, да к тому же лучшим другом, практически братом… Неправильность этой мысли казалась совершенно непреодолимой. Вот только в тот момент он был согласен на всё, лишь бы вытащить Сириуса из его мрачных мыслей и затягивающей воронки депрессии, а Афинора просто никого из них не спрашивала — ее фишка, если подумать: девушка никогда не спрашивала разрешения, просто полагалась на прощение. И Джеймс не был уверен, горел ли он от ревности или от отчаяния, но он горел. Самый сюрреалистичный опыт в его жизни — смотреть, как девушка, с которой он провел все лето, уверенно целует Сириуса так, словно точно знала, что ему нужно что-то жестокое и болезненное, но вместе с тем успокаивающее и нежное, чтобы вернуть с того края, на котором он балансировал, все это время поощряя Джеймса раздеть ее. В какой-то момент все они в итоге оказались голыми, хотя Афинора с самого начала и до самого конца оставалась неким барьером между двумя мальчиками, стеклянной перегородкой, защищавшей их от всего неправильного, что они оба видели в подобном акте друг с другом. Да и, в конце концов, весь смысл был в том, чтобы Сириус почувствовал себя лучше, чтобы забыл обо всем том дерьме в его жизни, и Афинора знала, что делать. Знала, как быть с его другом и грубой, и нежной одновременно, знала, как дать ему то, в чем он нуждался, чего хотел. И Джеймс обожал ее за это, потому что она вернула ему Сириуса даже раньше, чем он сам успел придумать, как тому помочь. И теперь Сириус, развалившийся на кровати после весьма приятного, несмотря на всю неловкость, опыта выглядел почти счастливым, — резкий контраст его утреннему настроению. Сам Джеймс полулежал на мягком подоконнике, Афинора же устроилась между его ног, прислонившись спиной к груди. В этом своем шелковом халате, который она так любила носить после секса, с сигаретой, зажженной между пальцев, она выглядела довольной, как книзл, объевшийся сливок. И, да, окей, повод у нее определенно имелся, потому что это был, возможно, самый яркий опыт в жизни Джеймса — и она даже не стала возмущаться, когда он в конце рухнул на нее и очень долго не мог пошевелиться. — Просто травка. Каннабис, — пояснила девушка, когда они оба посмотрели на нее с недоумением. — Вот, держи косячок, у меня их еще много. Она встала, чтобы передать Сириусу свою зажженную сигарету — косячок? — и быстро приготовила себе еще одну, ловко орудуя пальцами. — Отличается от обычных, — заметил Сириус, выпуская струйку дыма через нос и губы. — И в лучшую сторону, — согласилась Афинора. — Хорошо снимает напряжение и не так сильно расслабляет, как часто бывает с не-магами. Они от нее чересчур кайфуют, что, на мой взгляд, не слишком приятно. Но, опять же, всё зависит от поставщика и качества продукта. В Бостоне есть одна очень милая оборотень, которая по большей части монополизировала магический рынок, у нее всегда всё самое лучшее. Что, конечно, неудивительно. Наступившая тишина была такой же тяжелой, как и запах дыма, висевший в комнате. — Ммм? Я что-то не то сказала? — через мгновение иронично поинтересовалась Афинора, возвращаясь на колени к Джеймсу. — Неудивительно? — переспросил парень, бросая взгляд на Сириуса, чтобы увидеть, как тот мрачнеет и морщится. — Ну да, травка творит чудеса с их тревожностью до и после полнолуния, очень помогает. Конечно, всё это нелегально, но легальность — переоцененное понятие. Я так понимаю, вы тоже знакомы с оборотнем? — Ну… — Уже нет, — злобно прорычал его друг, глубоко затянувшись дымом. — Мы, знаешь ли, не терпим предателей. — И что он сделал? — Сравнил нас с Пожирателями смерти, обвинил в каких-то злодеяниях. Выбрал ее вместо нас. — Ее? — Мисс Идеальную Старосту Хренову Святошу Эванс. Афинора чуть склонила голову и уставилась на Сириуса. — Не Лили Эванс случайно? Джимми ее упоминал. Какая-то история, где он унизил ее друга, стремясь доказать, что тот, в отличии от самого Джимми, ее не достоин. Друг внезапно выпрямился, а Джеймс слегка сдвинулся, чтобы лучше видеть девушку. — Ну, Ремус, которого ничегошеньки раньше не беспокоило, решил вдруг, что наши действия ему теперь неприятны, и попытался указывать своим друзьям. Заявил, что больше не позволит нам поступать как вздумается, будто у него есть какая-то власть над нами, будто он единственный, кто может отличить правильное от неправильного. — Некоторым не нравится мстительность, и он, похоже, как раз из таких, — пожала плечами Афинора. — Тут ничего не поделаешь. Эти люди обычно не могут понять суть мести и очень расстраиваются, когда сталкиваются с подобным со стороны близких им людей. Склонны считать, что она требует «исправления». — Мстительность? — повторил Джеймс, нахмурившись. — Мы не мстительные. — Разве нет? А выглядит похоже — как еще можно описать насилие из-за личной вендетты? — При чем тут личная вендетта! Это честная игра — он и сам постоянно на нас нападает. — Не понимаю, как одно исключает другое, — ответила девушка, выпрямившись, чтобы посмотреть Джеймсу в глаза. — И почему тебя так беспокоит, как я это называю? Ты выбрал его с целью вбить клин в их с Лили Эванс дружбу, потому что решил, что ей без него будет лучше. Твои чувства к ней делают всё это личным, поскольку, как я подозреваю, он конкурирует за ее любовь, а если это личное, это месть. Вендетта же означает длительную вражду с кем-то как раз из-за личных обид. Я просто называю вещи своими именами. — Просто в твоём описании он выглядит мелочным, — объяснил друг с ухмылкой. — Чего Эванс не одобряет. — Думаю, да. Хотя сомневаюсь, что ей и мстительность по душе. — А вот это очень вряд ли, — пробормотал себе под нос Сириус, которому наверняка, как и Джеймсу, вспомнилась ее ответная атака у озера. Боже, его до сих пор тошнило от одной только мысли о слизняках. — Ты правда думаешь, что мы мстительные? — спросил он девушку уязвленный, не до конца понимая, чем. Афинора, в отличие от Лили, явно ничего плохо в этом не видела. — Частый признак травли, — подтвердила та, затянувшись косяком и выпустив дым. — Когда вы вообще начали преследовать этого парня? — Да с самого начала. Скользкий Сопливус сам напрашивался, знаешь ли. — О, ничуть не сомневаюсь, много кто напрашивается, — подтвердила она с быстрой улыбкой. — Мне просто любопытно, поскольку Ремус, судя по всему, довольно поздно обрёл совесть, если это так. Немного слабохарактерно с его стороны. — Совесть — снова переспросил Джеймс, чувствуя себя глупо от того, как мало участвует в разговоре просто повторяя ее слова. У Сириуса, конечно же, таких проблем не возникало. — Я так ему и сказал! Это точно влияние Эванс. Забивает ему голову всяким говном, но Джеймс так ею увлечен, что ничего не замечает. — Хэй, неправда! Парень закатил глаза, как бы говоря: «Видишь, о чем я?», за что был награжден тяжелым взглядом, потому что Сириус знал, что он не потерпит подобных разговоров о Лили. Его лучший друг как обычно сделал вид, что не заметил, и вместо этого продолжил: — Ремус был нормальным, пока не начал с ней крутиться, и я вообще не представляю, в какой момент всё это началось. — Вскоре после того, как она наорала на тебя в общей комнате, чуть не спалив Ремуса перед всем факультетом. Сириус насмешливо фыркнул. — Ты про тот пустяк? Из-за нее же, кстати, Ремус зациклился на той херне. — Что за пустяк? — спросила Афинора. — Я пранканул Сопливуса во время полнолуния — дал ему мельком увидеть Ремуса, чтоб чутка припугнуть. Все были в порядке, никто не пострадал, Джеймс оттащил его в сторону. Ублюдок постоянно сует свой большой нос в наши дела, он это заслужил. Но, видимо, мисс префект Святоша Эванс решила, что это как-то невероятно чудовищно, и Ремус теперь тоже так думает! — Ну, твои действия легко можно истолковать как попытку скормить другого мальчика своему другу, когда тот себя не контролировал, — саркастически заметила девушка. — Хотел ты этого или нет — была ли реально такая вероятность или нет — для него не существенно, потому что это угроза его пространству, ты нарушил его доверие, что, как я думаю, он не простит. Люди, как правило, не любят причинять кому-то вред, а оборотни, по моему опыту, особо щепетильны в том, кому они доверяют свое пространство во время полнолуния, что вполне ожидаемо, учитывая, на что их толкает их состояние. — Но ничего же не случилось! — Инстинктам плевать на логику или рациональность, Сириус. Твоя точка зрения не изменит того простого факта, что он больше не чувствует себя в безопасности рядом с тобой, особенно в моменты превращения. Угроза считывается подсознательно, и в этом вся суть ликантропии, если упростить. — Но все последующие месяцы он был в порядке, — счёл нужным отметить Джеймс. — Правда? Ну… ладно, не совсем в порядке. Ремус определенно не хотел выходить из коттеджа после случившегося — на самом деле, они провели в нем все мартовское полнолуние. Апрель и май тоже прошли так себе, поскольку они едва не проглядели оборотня и тот чудом не столкнулся с жителями Хогсмида. И на самом деле, если задуматься, Ремус довольно неохотно соглашался с идеей исследовать территорию Хогвартса. В итоге конечно согласился, как и всегда, но, да, возможно, он не был «в порядке». — Окей, может и нет, но он все равно молчал до самого июня, а тот случай был в феврале! — Ну, в феврале он не дружил с Лили Эванс, верно? — А при чем тут она? — Суть в том, Сохатый, что именно Эванс заставила его передумать и внедрила ему идею, будто мы какие-то психопаты! — Нет, я имела в виду, что он нашел себе другую безопасную опору, чтобы набраться смелости и сказать вам, что вы потеряли его доверие, случись то, что могло бы, — оборотни из всех волшебников наиболее подвержены риску самоубийства, особенно когда они так молоды, и им нужна очень сильная система поддержки, чтобы справиться с проклятием. Видимо, ваш друг что-то такое подсознательно чувствовал, раз достаточно рано пришел к решению и не довел себя до крайности. — И к чему ты ведёшь, — бросил ей вызов Сириус, в то время как разум Джеймса забуксовал на второй половине сказанного. — К тому, что ты, очевидно, не слишком-то о нем заботился, раз твой друг понял это на каком-то примитивном уровне, даже если, без сомнения, не хотел верить, — спокойно ответила Афинора, будто они просто погоду обсуждали, словно она и не замечала возрастающую воинственность Сириуса. Парень зарычал и вскочил на ноги, сжав кулаки. — Я заботился о нем! Он был одним из моих лучших друзей, и он предал меня! Девушка приподняла скульптурную бровь. — Какой уж тут лучший друг. Ты первый отрекся от него, когда он пытался поделится своими переживаниями, связанными с тобой. Ремус увидел в этом предательство и ожидаемо ответил тем же. Тебе действительно не нужно притворяться со мной, Сириус, я не начну думать о тебе хуже. В этом действительно нет никакого смысла, — протянула она задумчиво, затянувшись косяком. — Люди не меняются, и если ты не разобрался в человеке с самого начала, это только усложняет дальнейшие отношения. Подозреваю, что ты неправильно его оценил и решил, что выгоднее будет притворяться. Обычное дело для кого-то с проблемами доверия. — Думаешь, я ему не доверял? — Сириус произнес эту фразу с максимально возможной долей скепсиса. — Учитывая твою общую склонность не доверять Темной магии, я бы сказала, очевидно нет, — заметила девушка. — Оборотней не зря называются Темными существами. Ты правда думал, что смог бы, несмотря на его проклятие? С силой выдохнув, Сириус затушил косяк в пепельнице и вылетел в одних трусах из комнаты, напоследок хлопнув дверью. Афинора же никак не отреагировала, только задумчиво проводила его взглядом и затянулась дымом. Джеймс некоторое время беспокоился об ухудшившемся настроении друга и тем, стоит ли ему что-то по этому поводу говорить, но более насущная забота быстро взяла верх и он резко повернулся к девушке. — Так, погоди-ка. Что ты там говорила про риск самоубийства? — Оборотни очень часто кончают с собой, — повторила та чуть резче. — Они не могут справиться с чувством вины за заражение других, а, если рядом нет кого-то, кто мог бы их сдерживать, рано или поздно они нападают на другого человека. Добавьте сюда общественное осуждение, несправедливое, но не беспочвенное (они действительно одни из самых опасных существ во время полнолуния), поэтому меня ничуть не удивляет, когда они решают, что будет легче убить себя, чем месяц за месяцем вести безнадежную борьбу. Ну, либо так, либо окончательно превратиться в дикарей и просто перестать заботиться. Когда Ремуса обратили, недавно? — Нет, его… он, э-э, ему было четыре, почти пять, — слабо произнес Джеймс, внезапно почувствовав, как в легких заканчивается воздух. Услышав его ответ, Афинора подняла брови почти до линии волос. — Четыре? Мало того, что он пережил первоначальную атаку, он еще и… Я бы хотела с ним познакомиться. Даже несмотря на все его моральные колебания он, должно быть, необычный человек. — Ты… Афина, неужели ты имеешь в виду… — Что то, что он жив, — чудо? Да, разумеется. Количество детей-ликантропов, доживающих до взрослого возраста, ничтожно мало. Твой друг конечно не уникальный случай, но крайне редкий. — А что насчет… — Джеймс облизнул губы, сглотнув слюну, — насчет того, что безопасно нам рассказать, и прочее? — Вы его отвергли, стоило ему высказать свое несогласие с вашим поведением, из-за чего он и потерял к вам доверие, — пояснила она. — Если вы единственные, кто знает о его состоянии, то ему, естественно, будет трудно порвать с вами, ведь он останется один. И если я правильно поняла, Лили Эванс вмешалась, когда вы его подвели, и поэтому Ресурс почувствовал в себе силы сказать вам — он создал себе новую систему поддержки. И это действительно заслуживает уважения, что он смог довериться другому сверстнику после всего, что вы с ним сделали. — А если… если бы Лили не вмешалась? — Боюсь, он мог попытаться себе навредить, если не что похуже, — подтвердила Афинора. Джеймсу почувствовал, что его сейчас стошнит. — И ты говоришь, это было бы на нашей совести. — Дело не в том, как вы это видите, а в том, как Ремус на это смотрит, — покачала головой девушка. — Сириус, по-видимому, сильно перегнул палку и не осознает, как это ранило вашего друга. Учитывая его семейную жизнь, я не удивлена, что он не понимает, как работают здоровые отношения. Ко всему прочему, он, похоже, зациклен на том, чтобы не допускать ситуаций, когда ему разрешают или запрещают поступать по-своему — несомненно это связано с его контролирующей домашней обстановкой — и тебе лучше вмешаться и заняться этим, когда вы вернетесь в школу. Если, конечно, ты все еще хочешь дружить с Ремусом. — Нет, я хочу, я просто- Откуда ты все это знаешь? — У не-магов довольно много интересных книг, и кроме того, у меня есть опыт общения с людьми, чье восприятие мира не совсем совпадает с общепринятым. — Один из тех друзей, с которыми ты планируешь путешествовать? — Да, Крисси, среди прочих. Он… другой. Не очень хорош в общении с людьми. — Так ты поняла, что нужно Сириусу? — Нет, Джимми, это просто проницательность женщины, — ответила она, и ее губы изогнулись в сухой улыбке. — И это было весело, не так ли? В этом парень уверен не был и сомневался, что захочет сей опыт повторить, но ответил: — Да, что-то с чем-то.

__________________________________________________

Примерно за неделю до начала занятий Северус вернулся из Хогвартса, так что у друзей оставалось достаточно времени, чтобы обсудить события лета и разработать какой-никакой план действий. Ее отец после разговора с ней начал потихоньку перевозить свои вещи в Манчестер, по одной коробке за раз, но жил пока дома — сказал, что не хочет впустую тратить последние несколько недель, пока его дочери не разъехались, и, видимо, никто не решился ему громко возразить, так что статус-кво, по большей части, сохранялся. Лили нужно будет сесть на Хогвартс-экспресс на станции Кингс-Кросс, поэтому за пару дней до этого они с Северусом решили заехать в Манчестер и помочь ее отцу обустроиться на новой квартире, тогда как Петуния, мама и семейство Доллуэй собрались на выходные в Лондон. Девушка так в итоге и не поняла, мама против этой идеи или нет. Перед отъездом Лили она практически приказала им с Петунией провести немного время вместе с ней (чего рыжая и сама хотела, так что охотно согласилась), так что в итоге все сошлись на том, что Лили и Стивен прибудут в Лондон во вторник утром, чтобы женщины провели остаток дня и следующее утро вместе, пока в одиннадцать ее не заберет Хогвартс-экспресс. Лили хотела, чтобы Северус сел на поезд в Манчестере и приехал с ними, так как им больше нельзя было появляться вместе на публике. Один из пунктов плана на неделю. Другие пункты касались ее семейной ситуации, того как Северус морозился касательно реакции его матери на почти месячное отсутствие сына и всего, чему он успел научиться в Хогвартсе. И, конечно же, нужно было решить, как они смогут поддерживать дружбу, скрывая ее. Лили ненавидела саму мысль. Проведя последние два года в попытках вытащить Северуса из той тьмы, в которую его затягивала компашка начинающих Пожирателей смерти, она чувствовала себя как никогда далекой от цели, как будто она его маленький грязный секрет. Но девушка знала, что он пошел на всё это ради нее и что больше всего ему сейчас требуется ее понимание и поддержка. Ей придется проглотить свои сомнения и быстро, и от этого она только сильнее тревожилась и нервничала, что было прямо противоположно нужному для обмана настрою. Вот только правда в том, что она ужасная лгунья. Ее основная стратегия заключалась в сознательном умалчивании и с этим Лили справлялась довольно неплохо, но вот лгать кому-то в открытую девушке удавалось редко, поскольку все ее эмоции всегда были на поверхности, у всех на виду. У нее получалось врать, если настроится заранее, но даже тогда это не было чем-то столь глобальным и всепроникающим, как сейчас. Северус настаивал, чтобы они в течение недели попрактиковались, разыгрывая сценарии, в которых они вынужденные партнеры по зельеварению, терпящие друг друга только ради оценки, но дело не увенчалось успехом — Лили то и дело взрывалась смехом от нервозности и смутного ощущения нелепости всей этой ситуации, пока Северус становился все более и более раздраженным. Наконец, примерно на третий день, друг вручил ей увесистую книгу. — Вот, прочитай, — поручил он ей, пока она разглядывала обложку. «Искусство ума, том 1: Окклюменция». — Я попрошу Дамблдора дать тебе парочку уроков. — Хорошо, — согласилась Лили, хотя и нахмурилась. — А почему ты не можешь? — Потому что я еще не умею легилимировать и смогу помочь только с упражнениями. А ты не поймешь, насколько хорошо у тебя получается, если никто не прощупает твои щиты. Лили прочитала первые две главы в тот же вечер и решила, что понятнее, скорее всего, не станет, потому что написанное не имело никакого смысла. Очистить свой разум? Чего блин? Но Северус считал, что это сработает лучше, чем все остальное, что они успели попробовать, например, вспоминать, как она себя чувствовала, когда злилась на него (чего девушка категорически не хотела делать, потому что, если она безо веской причины разозлится, Северус только снова замкнется в себе, и это будет слишком уж похоже на прошлую весну, с их подвешенными в воздухе спорами и нерешительностью, к чему Лили действительно не хотела возвращаться), поэтому она решила довериться его мнению. Мысли о прошлой весне и доверии заставили ее вспомнить тот случай, когда она бросила его, чтобы пойти исследовать окрестности с Ремусом, и как зол и обижен был друг — теперь вдруг стало гораздо понятнее, почему Северус был так ею недоволен (это наверняка произошло как раз в то время, когда он только начинал шпионить для Дамблдора), и парень уже тогда понимал, что не сможет долго дружить с ней открыто — Лили вспомнила их с Ремусом разговор об ультиматумах и опасности положения Северуса. И теперь, когда тайные встречи еще долго будут их единственной возможностью увидеться, Лили вдруг поняла, почему ее друг был так расстроен, и ей стало стыдно за то, что она ему солгала. Поэтому, когда утром следующего воскресенья они встретились на своем обычном месте, девушка приняла решение — они пытались стать лучше друг для друга, и Северус заслуживал настоящих извинений, даже если они запоздали на несколько месяцев, потому что она знала, он не забыл. Таких вещей друг никогда не забывал, и поэтому это будет правильно.

__________________________________________________

Погода начала меняться, наконец-то. После нескольких месяцев ясного неба появились тяжелые черные тучи, и воздух ощущался электрическим от предвкушения спрятанного в них ливня. Лицо Лили соответствовало мрачному горизонту, когда Северус встретился с ней в воскресенье утром на их месте, и, честно говоря, его настроение не сильно отличалось, потому что уже в среду им садиться на Хогвартс-экспресс, а он понятия не имел, как они собираются всё это провернуть. Парень сомневался, что Лили сможет освоить Окклюменцию по книгам, учитывая все, что он успел узнать об искусстве разума, она была совершенно не приспособлена для этого — всегда такая яркая в эмоциях, девушка никогда их не прятала. А если они облажаются на полпути, это будет еще подозрительнее, чем если бы они просто притворились, что помирились летом. Северус не жалел, что рассказал ей о своих обязанностях перед Дамблдором, но был полон плохого предчувствия. Он не ждал возвращения в Хогвартс. — Северус, мне нужно тебе кое-что сказать. Мгновенно напрягшись, парень настороженно посмотрел на нее. — Лили? Она нервно теребила подол рубашки, избегая его взгляда. — Помнишь тот день, когда мы должны были вместе варить зелья, но я забыла и вместо этого тусила с Ремусом? Я думала, ты расстроился, что мы не смогли поэкспериментировать, но ты сказал, всё дело в том, чтобы провести время вместе, только вдвоем. — Да, — нахмурился Северус, скрестив руки на груди. Какого черта она заговорила об этом сейчас? Он ругал себя за то, что остался недоволен тем, как все разрешилось, говорил себе, что ведет себя нерационально. Ее слова… не предвещали ничего хорошего. — И к чему ты ведёшь? Лили облизнула губы и помедлила, прежде чем наконец встретить его взгляд с ясной решимостью. — Во-первых, мне жаль, что я тогда не поняла, что ты на самом деле имел в виду. Теперь я знаю… о Слизерине и о том, как это давит на тебя. Я просто… Прости. — Хорошо. — А во-вторых… — Она глубоко вздохнула и чуть не споткнулась на полуслове. — В тот день, когда мы встретились за обедом, я сказала тебе, что мы попали в ловушку замка и поэтому я не смогла вернуться вовремя, и это правда, но в то же время… Я лгала. Я забыла о встрече, опять, и боялась признаться, потому что… потому что ты и так был зол на меня за прошлый раз, и мне казалось, что если я скажу, ты только сильнее отстранишься, и я чувствовала себя такой дурой, что снова подвела тебя, и мне так жаль. Я знаю, что с тех пор прошло несколько месяцев, но я просто… мы оба пытаемся стать лучше друг для друга, и это было… это было некрасиво с моей стороны, поэтому я просто… хотела, чтобы ты знал. Прости меня. — Забыла? — шипящие слова вырвались из него раньше, чем Северус успел их обдумать. Признание Лили ощущалось пощечиной, и вся обида того дня вырвалась наружу, как гной из плохо зажившей раны. — Да, и ужаснулась, как только поняла, — ответила Лили, шагая к нему и протягивая руку. Северус отшатнулся назад, глядя в ее зеленые глаза, в которых неверие боролось с предательством. — Приятно знать, что наше время вместе так мало значило для тебя тогда, на контрасте с возможностью потусить с чертовым оборотнем, — злобно прорычал он. — Прости меня, Северус. Мне нет оправдания, я все испортила. Я тогда много чего испортила. Этим летом я пытаюсь исправиться и не хочу причинять тебе боль, но, думаю, мы оба согласимся, что жестокая правда лучше сладкой лжи, а за последние несколько лет мы достаточно врали друг другу. Я была несправедлива ко многим вещам из-за собственного эгоизма, и я не хочу быть таким человеком. Ты заслуживаешь знать, и я должна была рассказать тебе правду. Я просто… Мне очень, очень жаль. Что толку от ее «жаль», раздраженно подумал Северус, когда она успела дважды забыть о нем в пользу чертового Ремуса Люпина. Парень отлично помнил ее аферу, ох как помнил — он дважды обвинил подругу в том, что она пропустила их оговоренную встречу, и Лили… Лили сменила тему, не так ли, вместо того, чтобы хоть что-то сказать, просто сменила тему… Блядский боже. Осознание, что он должен был сделать, убежденность в том, что именно вырвется из его уст в следующую минуту, пронзило его до глубины души. Глядя на неё, полный паники, отчаяния, гнева и боли, Северус не знал, решится ли он на это потому, что она первой сделала шаг к откровенности, или потому, что искреннее сожаление в её глазах что-то скрутило в его животе, или потому, что, хотя это очень сильно ранит его, ее заденет тоже, а в этот момент он хотел, чтобы ей было больно, действительно хотел, больно так же, как ему. Для слизеринца у Северуса, несомненно, дерьмовое чувство самосохранения. — Я тоже должен тебе кое-что сказать. Судя по тому, как она ушла в себя, Лили понимала, что ничего хорошего ее не ждет. Парень понятия не имел, что она видит на его лице, какие хаотичные мысли ей открыты. Слова застряли в горле, не желая выходить. Северус сглотнул и сгорбился, боевой настрой начал покидать его, пока гнев не вспыхнул в свете растущей паники. Он принял решение, и ухватившись за заверения Дамблдора, какими бы слабыми они ни были, выбрал довериться Лили, потому что его знания о ней орали ему, что это их последний разговор, и парень не мог, не мог этого вынести, не после всего, через что они прошли за год. Поэтому Северус глубоко вздохнул и закрыл глаза, а затем снова открыл их — он заслужил увидеть лицо Лили, когда она поймет правду, увидеть отказ в реальном времени, как это было у озера два месяца назад, потому что он все еще чувствовал себя ужасно из-за того, в чем участвовал, он заслужил эту боль. (Другая его часть, маленькая, застенчивая часть, которая тянулась к Дамблдору за уважением и плакала от унизительных оскорблений матери, тоже хотела увидеть, но по совершенно другой причине — эта часть доверяла Лили, а не его знаниям о ней, и эта часть горела надеждой, что не всё будет потеряно. Горела так сильно, что казалось, будто она обжигает его изнутри, пока он пытался запереть ее за замками Окклюменции, потому что разочароваться намного, намного больнее, чем принять неизбежное.) Лили потеряла цвет щек еще до того, как Северус произнес хоть слово. — Я участвовал в том нападении на семикурсников. Глаза подруги расширились, а ее и без того бледное лицо стало белым как полотно. Северус наблюдал, как, почти в замедленной съемке, ее рука поднеслась ко рту, и она отступила на шаг, уставившись на него так, словно не могла смотреть никуда больше, и в то же время будто бы не способная вынести его взгляда ни на секунду. — Нет. Одно это слово заставило его непроизвольно шагнуть вперед, и они закружились в танце — шаг вперед, шаг назад, но больше всего Северус хотел бы чтобы это прекратилось. — Я не знал, Лили, клянусь тебе, не знал- это была миссия-посвящение для Малсибера, чтобы присоединиться к Пожирателям смерти, и он никому из нас ничего не сказал, только Эйвери был в курсе- и я, я ставил защиту, пока они- меня даже не было в комнате- а в тот момент, когда я понял, что происходит, я сразу же- я заставил их остановиться, заставил их остановиться, как только понял- но было уже слишком поздно- и у меня не осталось выбора, ты должна понять, у меня не- я нашел Розье, чтобы замести следы, он был-, — По щеке Лили скатилась слеза, потом еще одна. — Это он предложил их Мальсиберу- я думал, это обычная стычка с гриффиндорцами- и сразу же рассказал всё Дамблдору- я, я, я не мог смириться с тем, что мы натворили, и я- поэтому перешел на твою сторону- я не мог- Мерлин, Лили, клянусь, я бы никогда— если бы я знал, я бы никогда не допустил этого, я бы- прости, Мерлин, прости меня, хотел бы я- хотел бы вернуть всё назад, вернуться в тот день, хотел бы- пожалуйста- — Ты солгал мне, — процедила она сквозь стиснутые зубы, и Северус замер, пригвожденный к месту выражением всепоглощающей ярости, поднявшейся на ее лице. — Я просила тебя сказать мне правду, а ты солгал мне в лицо! — Я- Прости меня- Дамблдор настоял, чтобы ты услышала это от меня, что- и, и я знал-, — с трудом сглотнув, парень сжал кулаки, скрывая трясущиеся руки. — Лили- — Клара не могла ходить шесть недель! — воскликнула девушка, агрессивно наступая, и нога Северуса сама собой шагнула назад, но он заставил себя остановиться, не отступать, пока она надвигалась на него. — У Джаспера до сих пор не восстановился голос! А Холланд- Она подавилась рыданием, покачала головой и сердито ударила его кулаком в грудь, заставив вздрогнуть. — Я знаю, — прошептал Северус, склонив голову перед ней и глядя, как её кулаки скользят по его груди, обтянутой рубашкой, и безвольно обвисают. Он плотно закрыл глаза и сжал челюсти, но не попытался прогнать воспоминания о том дне. В горле стоял привкус желчи. — Я должен был что-то сделать. — Должен был, — тихо выдохнула Лили, сглотнув и вновь отступая. — Я не могу смотреть на тебя сейчас, — выплюнула она, яд шипящей разъяренной змеи, и Северус вскинул голову, черные глаза встретились с зелеными, и он опять шагнул к ней. — Лили- — Прямо сейчас я блядь видеть тебя не могу. Просто… стой там, Северус. Я серьезно, не иди за мной. И она убежала прочь, обратно к своему дому, ноги Северуса подкосились, колени ударились о твердую, пересохшую землю. Парень почти не чувствовал стреляющей боли, его сознание было заполнено выражением отвращения на ее лице и яростью в голосе. Как бы подчеркивая полное отчаяние, которое он в тот момент испытывал, в небе сверкнула молния и землю сотряс оглушительный раскат грома. И пошел дождь, впервые за несколько месяцев. Но Северус ничего из этого не заметил. Сидя там, с руками, безвольно сложенными на коленях, и мокрыми волосами, свисающими на лицо, он думал только об одном: Я потерял ее Он не знал, как теперь дышать.

__________________________________________________

— Если отбросить ее ошибочные представления о Ремусе, она мне нравится. Подходит тебе гораздо лучше Эванс, — сказал он Джеймсу, когда они бродили по Косой аллее, покупая школьные вещи. Друг взял с собой свою Мантию, потому что Сририус не собирался вступать ни в какие конфронтации с кем-либо из своей семьи, но, с другой стороны, он не мог и дальше жить без палочки, плюс им все равно нужны были книги и всё такое. Дядя Альфард предоставил ему доступ к своему хранилищу — парень не особо протестовал, потому что дядя Альфи, по крайней мере, ему родственник, в отличие, как бы им всем ни хотелось, Поттеров. Сириус понятия не имел, как будет решать денежный вопрос, когда его полностью лишат наследства через два года, но разберёмся. Именно это чаще всего парень себе и повторял в последние дни: он разберется, и Джеймс поможет ему, а еще у него есть дядя Альфард, а также Флимонт и Юфимия, и этого вполне достаточно. Неизвестно, как долго у него еще будет дядя, поскольку, когда Регулус сказал ему, что дела плохи, он тогда не понял насколько всё действительно ужасно, но он постарается извлечь весь доступный максимум. Дядя Альфард при встрече обнял его и поцеловал в висок, неспособный самостоятельно встать с кресла (что для человека сорока шести, мать его, лет просто безумие), и первое, что он сказал: они по-прежнему семья, никто и никогда не сможет заставить их перестать ею быть, и что он любит своего племянника. Тогда Сириус сломался и немного поплакал, а потом заставил дядю поклясться, что он никому не расскажет, никому, и когда дядя Альфи это сделал, превратился в Бродягу. Тот очень долго ничего не говорил, но в его глазах в равной степени смешались гордость и печаль, и в конце концов Бродяга положил голову ему на колено и слушал, как тот рассказывает о событиях на Гриммо той ночью и после. А потом, когда парень вернулся к Поттерам, случился тот довольно сюрреалистичный трах, с которым Сириус понятия не имел, что делать, поэтому решил ничего собственно и не предпринимать, разве что твердо для себя обозначил, что: если уж так случилось, что он перепихнулся с девушкой, и друг перепихнулся с девушкой, и что оба раза это была одна и та же девушка, и что два этих события произошли одновременно, всё это абсолютно точно не означало, что они с Джеймсом занимались чем-то даже отдаленно напоминающим секс друг с другом, слава гребанному Мерлину, потому что ни одна его часть не прикасалась ни к одной части другого парня, а смотреть — не трогать. Да и к тому же, это был, возможно, лучший перепихон в его жизни, поэтому он просто не будет об этом больше думать. Афинора в любом случае принадлежала Джеймсу, Сириус повторения подобного опыта не хотел, и она подходила другу гораздо лучше Святоши Эванс. Афина понимала их и была с ними согласна, даже учитывая то, как она видела действия Ремуса и реакцию Сириуса на них. Американка ошиблась в части про недоверие — его нисколько не волновало состояние друга, — но, учитывая, что она особо не была с ними знакома, ей простительны предположения, особенно когда она не использовала эти предположения, чтобы вести себя высокомерно, как некоторые другие птицы, которых имел честь знавать Сириус. — У нас с ней без обязательств, — напомнил ему Джеймс, закатив глаза. — Только потому, что она американка. Уверен, ты сможешь убедить ее попробовать что-то посерьезнее, и я знаю, что ты и сам этого хочешь. — Нет, не хочу, — ответ пришел почти автоматически. — Я хочу, чтобы Лил- — Ой, да завали. В последний раз, когда ты говорил с Эванс, она заставила тебя блевать слизняками. Афина же здесь, готовенькая, и ты в нее влюблен. — Да не влюблен я в нее. — Твои слова, приятель, не мои. Джеймс остановился и посмотрел на него с тревогой на лице. — Нет! Немного подумав, Сириус был вынужден склонить голову в знак согласия. — Окей, но она тебе очень нравится, гораздо больше, чем большинство других девушек, которых ты цеплял в Хогвартсе. Слегка расслабившись, друг кивнул. — Наверное, да. Просто, мы же договаривались? Что это только на лето, и потом я вернусь к Лили, а она отправится дальше по своим делам. — Вот только: А — у тебя нет Лили Эванс, и вряд ли будет, учитывая, как она носится с Ремусом, и Б — ты понятия не имеешь, что там думает Афинора, если не спрашивал ее. Им пришлось зайти к Олливандеру, где, к счастью, мужчина достаточно быстро подобрал Сириусу другую палочку, а затем они немного побродили по Флориш и Блоттс собирая учебники к Ж.А.Б.А — он завалил Историю Магии, в то время как Джеймс прошел — где, конечно же, наткнулись на члена семьи Блэк. Точнее, бывшего члена семьи, и Сириус вдруг обнаружил, что не уверен, хочет ли он ухмыляться, как сумасшедший, или спрятаться под мантией Джеймса. — Привет! — сказала маленькая девочка, широко улыбнувшись Сириусу, после того, как врезалась ему в ноги. Волосы ярко бирюзовые, но черты лица определенно Блэковские. — Прости! — Ничего страшного, — немного сдавлено ответил парень, и перевел взгляд на ее мать, которая замедлила шаг и полностью остановилась, как только их глаза встретились. — Привет, Дромеда. — Сириус, — мягко и осторожно произнесла Андромеда Тонкс. — Угадай, что? — выпалил он с фальшивым и, вероятно, слегка безумным выражением лица. — В последнее время я чутка обуглился. Кузина с минуту его разглядывала, затем кивнула и, сделав два быстрых шага, обняла. — Добро пожаловать на темную сторону. — У нас есть печеньки! — воскликнула девочка и захихикала, не обращая внимания на то, что ее немного зажало ногами. Андромеда наклонилась и подхватила дочку, ловко усадив ее на бедро, так что теперь она оказалась на одном уровне с ними обоими, ну, по большей части. — Нимфадора, это кузен Сириус. Сири, познакомься с моей дочерью. — Хэй, Нимфадора. Девочка скорчила рожицу, и Сириусу пришлось моргнуть, когда он понял, что для нее эта фраза означала фактическое изменение структуры лица на недовольную лошадь. — Дора, — строго поправила она. — Только мама зовет меня Ним-фа-дора. Сириус подмигнул ей и кивнул, после чего переключил внимание на женщину. — Метаморфомаг. — Прошу прощения, у нас сейчас как раз фаза крылатых лошадей. И да, мы понятия не имеем, откуда это взялось, учитывая родословную Теда и полное отсутствие подобных навыков в нашей семье, — подтвердила Андромеда. — У кого ты остановился, у дяди Альфарда? — Нет, он… не совсем здоров. У Джеймса и его семьи, следующим летом к ним же и вернусь. Слушай, раз уж меня выжгли, я тебе напишу, окей? Могли бы вместе навестить дядю Альфи, я знаю, он будет рад тебя увидеть, на его дом все равно никто не обращает внимания. Тетю Лукрецию, наверное, тоже стоит позвать, ты же знаешь, что они с Орионом терпеть друг друга не могут, и, насколько я понял, она все еще переписывается с Седреллой. — В нашем поместье есть крылатые лошади, — почтительно заметил Джеймс. — Приглашаем вас в гости, матушка любит компанию, а Дора могла бы провести некоторое время с этонцами. — Спасибо за приглашение, мне нужно будет посоветоваться с мужем, — уклончиво ответила Андромеда, тогда как Дора воскликнула: — Лошадки! Мама, давай посмотрим! Утихомирив дочь, Андромеда вновь обратилась к Сириусу. — Спасибо за приглашение на свадьбу. Я полагаю, это твоих рук дело? — Ага, ты его заслуживаешь, даже если не собиралась на самом деле приходить, она ведь твоя сестра, ну а если в процессе это немного подняло матушке давление, что ж… — парень пожал плечами. — Хотя, какие бы слухи до тебя ни доходили… это был не я, окей? Это Беллатриса. Он должен был убедиться, чтобы она знала. Сириус никогда не хотел портить свадьбу Нарциссы, и не мог допустить, чтобы Андромеда подумала на него. Он знал, что они с сестрой были близки до того, как старшая сбежала и от нее отреклись, и не сомневался, что до нее успели дойти слухи о том фиаско. Поэтому нужно было, чтобы она знала, что это не он. Потому что он не хотел, чтобы она из-за него расстраивалась. Первой реакцией Андромеды было неопределенное моргание. — Что ж, я не удивлена. Я послала Цисси цветы, надеюсь голова Матушки не лопнула. Как я поняла, выходка Беллы испортила не всё и сама свадьба была очень милой — они сделали все возможное, чтобы скрыть обстоятельства твоего загадочного отсутствия. Я не ожидала… случившегося… хотя и не удивилась. — Рыбак рыбака, а? — вновь пожал плечами Сириус. — Слушай, нам уже пора, но я на связи, хорошо? Мы, отреченные Блэки, должны держаться вместе. — Конечно. Хорошего дня, Сириус. — Пока, Сириус! — воскликнула Дора, махнув ему маленькой рукой, и парень поахал в ответ, придвинувшись поближе к Джеймсу, чтобы пропустить их. Как только они скрылись из виду, он довольно резко выдохнул, за что получил хлопок по спине от своего лучшего друга. — Больше семьи выползает на свет. Вот видишь, я же говорил, что все наладится. — Да. Да, ты был прав. Дора такая очаровашка. — Просто персик, Сири. Думаю, ты ей понравился, дядя. Сириус ухмыльнулся так широко, что у него заболело лицо.

__________________________________________________

Лили промокла насквозь к тому времени, как наконец вернулась домой. Но плевать. В голове все еще бурлил острый, зазубренный гнев и кисловатое на вкус отвращение, челюсть болела от всего того, что она хотела сказать Северусу, выплеснуть на него. И хотя изнурительная пробежка и последующая долгая прогулка помогли ей немного прийти в себя, гнев почти не утих. Возвращение под проливным дождем помогло привести в порядок некоторые мысли. Теперь ей нужно было разобрать всё, что Северус успел выпалить, пока она стояла там потрясенная, с шипящим, как сломанный телевизор, мозгом, всё то, что она едва ли услышала из-за шума крови в ушах. Но что-то разум всё же уловил, потому что часть ее сознания понимала, насколько важны его слова. И как только девушка преодолела желание сделать что-то, о чем в будущем пожалеет, — вот почему ей пришлось буквально убегать от Северуса, потому что иначе она бы наговорила много лишнего, эти едва правдивые вещи, всплывающие из-за эмоций, их не стоило произносить, никогда — Лили пересмотрела его объяснения, и все соединилось в ее сознании, и теперь девушка злилась по совсем другой причине. На ее друзей напала группа чертовых Пожирателей смерти пятого курса, и Малсибер с Эйвери конечно же тоже были в этом замешаны, когда они вообще общались с кем-то из ребят постарше? Никогда блин, вот вам и ответ, поэтому она должна была догадаться, что и Северус принимал участие. Но невозможно было поверить, что он мог сделать что-то настолько мерзкое, совершенно порочное и абсолютно лишенное сострадания или сочувствия, даже просто представить подобное, поэтому она и не поверила. Северус сказал, что не понимал, во что ввязывается, но Лили знала, что это лишь отчасти правда — он точно был в курсе, что они что-то подобное затеяли. Он назвал это «обычной стычкой с гриффиндорцами», за что ей хотелось его придушить, ведь оно звучало до боли похоже на «развлечься со слизеринцами» от Блэка. Девушка знала, что он участвовал в этих маленьких сражениях между двумя Домами, конечно же участвовал, поэтому она вполне допускала, что он не сразу догадался, что это будет по-другому. Правда в том, что Северус был жестоким мальчиком, в определенной степени — он регулярно и с удовольствием мстил Поттеру и его компашке, преследовал других студентов со своими друзьями слизеринцами, ему нравилось придумывать болезненные сглазы и проклятия и он точно знал, что нужно сказать, чтобы ранить эмоционально — Лили очень, изо всех сил, старалась на этом не зацикливаться, даже когда он был жесток к ней, потому что иначе они бы давно перестали быть друзьями. Но этим летом он вел себя лучше — по отношению к Петунии, Ремусу и особенно к Лили, что в свете сказанного выглядело логичным, ведь друг явно раскаивался в нападении на семикурсников и даже сказал, что именно поэтому в конечном итоге выбрал Свет. Возможно, он и был жесток, но у его жестокости определенно были границы, которые его слизеринские друзья переступили, заставили Северуса переступить, и теперь он навсегда принадлежал ей. И каждый раз, когда Лили начинала спрашивать себя, какого черта она с ним дружит, если это так трудно, она возвращалась к этому простому факту. Северус был жестоким мальчиком, но Дамблдор каким-то образом заставил его увидеть границы этой жестокости, и с тех пор, как он невольно их переступил, Северус очень старался держаться от них подальше вопреки природным склонностям — Лили и мучительно жаркое лето тому свидетели. И это имело значение, как бы она ни хотела обратного, полная ярости, обиды и отвращения. Ну правда, с его родителями и домашней жизнью не удивительно, что он вырос жестоким, ведь ему не у кого было поучиться состраданию. Конечно же, он не мог научиться доброте у Лили, не тогда, когда последние несколько лет она только и делала, что навязывала другу свое мировоззрение — прямо как в тех страшилках, которыми пугали на его факультете. Но он мог измениться, хотел измениться, и Лили держалась за это, как ради себя, так и ради их дружбы. Она понятия не имела, как научить Северуса состраданию, особенно сейчас, когда он еще глубже опустится в жестокость и порочность, которыми славилась группа Лорда Волдеморта, но она должна была попытаться. Он отправлялся в адский лабиринт ради неё, он выбрал её своей Ариадной, держащей конец путеводного клубочка нитей, который поможет ему выполнить задачу и вернуться к ней невредимым. Девушка поверила в него безоговорочно, и согласилась со своей ролью без колебаний и сомнений. Ей просто нужно переварить то, что он сделал, и не только с семикурсниками, но и с ней. Ведь Лили спрашивала его, знает ли он хоть что-нибудь о том дне, и друг солгал, хотя уже тогда работал на Дамблдора. Он ничего ей не сказал и продолжил молчать всё лето, все эти долгие месяцы ее запутанной домашней ситуации. Северус был рядом, играл роль лучшего друга, поддерживал ее так, как она и мечтать не смела — он даже терпел Ремуса ради нее, ради Мерлина! — и все это время хранил от нее секрет, позволяя ей думать, что она несправедливо обвинила его тогда, что она не доверяла ему. И Дамблдор был тем, кто убедил его признаться! Потому что Лили и их дружбы недостаточно, потому что всего того, через что они прошли этим летом, ему было мало, чтобы решиться на откровенность. Дамблдор убедил его, человек, с которым у Северуса, судя по всему, настолько глубокие отношения, что слова директора заимели вес, такое откровение, что можно ничего про их встречи не рассказывать, человек, чей вклад в грандиозные изменения жизни Северуса был настолько огромным, что друг чувствовал необходимость спрятать их от Лили. Это ранило. Очень. Лили переоделась в старые треники и майку на бретельках, выжала воду из волос и пошла в свою комнату собирать вещи, резко и небрежно скидывая их в чемодан. На полпути, она вспомнила, что вещи, необходимые ей в Манчестере, нужно сложить в отдельный рюкзак, и принялась рыться в сундуке, вытаскивая их обратно. И как им быть с их планами на ближайшие дни? Северус должен был приехать с Лили и ее отцом в Манчестер, но она не могла видеть его сейчас, пока нет, а ей придется делить с ним пространство в течение сорока восьми часов. И отец заметит, конечно, заметит, и обязательно спросит, а Лили не собиралась ничего ему рассказывать, потому что если он узнает, что Северус за человек, какие вещи он творил, на что смотрел сквозь пальцы, что собирался сделать и как всё это отразится на жизни его дочери… — Лили, просто чтобы ты знала, мы выезжаем очень ранним утром, мы с Мартиной договорились… что ты делаешь? — Собираю вещи. Нет, ее отец не должен узнать, он один из немногих известных Лили взрослых, кто хорошо отзывался о Северусе, даже если им редко удавалось пообщаться. И это было важно, для нее важно, потому что это ее отец и ее лучший друг, и она всегда хотела, чтобы Стивен был впечатлен Северусом, еще с тех пор как она была маленькой девочкой… — Почему сейчас? Ты уезжаешь только в среду, через четыре дня. Боже, ее отец был так честен с ней, уступал ее потребности в правде и выборе, поддерживал и открывал свои чувства, потому что считал достаточно взрослой, чтобы с этим справиться. Считал, что дочь сможет понять и не осудит его, и посмотрите на нее сейчас — планирует умышленно солгать ему б одной из самых важных вещей в ее жизни. — Лили? — Хм? — Я задала тебе вопрос? Будь проклят Северус Снейп, будь он проклят за то, что заставлял ее лгать и испортил два дня, которых она так ждала. — Я собираю сразу всё в Манчестер, возвращаться нет смысла. Ей нужно было придумать, что сказать отцу, как объяснить, почему Северус не поедет с ними. — Манчестер? И когда именно ты собираешься в Манчестер? Резкость тона заставила Лили вернуться обратно в реальность, и девушка резко подняла голову, чтобы встретиться взглядом с прищуренными глазами Петунии. — Ты помогаешь ему с переездом, да? — Я… — Значит, ты на него уже не злишься? — потребовала Петуния, делая шаг в комнату и скрещивая руки на груди. — После всего, что он сделал этим летом, после всего того, что он сделал с мамой, ты хочешь помочь ему бросить нас?! — Ты говорила, что хочешь, чтобы он уехал, — ответила Лили, вставая во весь рост. Ее мысли о Северусе отступили на второй план, уступая место бурным чувствам по поводу ситуации дома. — Он уезжает, как ты и просила, в чем проблема? — В том, что ты не видишь ничего плохого в помощи ему! — Он бы не ушел, если бы мама хоть что-то сделала, чтобы наладить отношения между ними! Думаешь, он не пытался донести до нее, что он несчастлив в их браке, Петуния? Пытался, годами! — Это он тебе сказал? — усмехнулась Петуния. — Да, так старался, что бросил ее ради какой-то шлюхи-студентки! Вот и все его попытки! — Все было не так, ты бы знала, если бы хоть раз поговорила с ним! Именно она уговорила его попытаться наладить отношения с мамой! Как ты думаешь, какая любовница предложила бы что-то подобное? — О, не будь наивной, Лили! Он хочет, чтобы ты так думала, потому что ты его драгоценная маленькая девочка, и он не может вынести, чтобы ты на него сердилась! — Думаешь, ему легко, когда ты на него сердишься? Думаешь, отец не мучается от того, как ты даже не смотришь на него?! И он, по крайней мере, хоть чем-то со мной поделился! Мама не сказала мне ни слова ни об их браке, ни о разводе, ни даже о своих собственных чувствах! Как я должна догадаться, что ей не плевать на развод, если ее мысли заперты крепче, чем- — Ты слепая? Или тупая? Потому что ты не можешь всерьез думать, будто она не страдает из-за всего этого! — С таким же успехом она может страдать из-за потери удобного мальчика на побегушках, которого можно было запугивать, затыкать и заставлять со всем соглашаться! Или, может, ее самолюбие уязвлено тем, что он не только изменил, но и ушел первым, раньше, чем она успела принять хоть какое-то решение! Или, может, всё дело в деньгах, социальном статусе и в том, что подумают соседи! Я, черт возьми, не знаю, Петуния, она со мной не разговаривает! — Разуй глаза! — воскликнула сестра, с силой взмахнув руками в воздухе. — Просто оглянись! — И ты тоже, Петуния! Он все еще твой отец, хочешь ты этого или нет! Пойми, что это разбивает и его сердце тоже! — Он это заслужил! Рыча под нос, Лили выпрямилась и сжала руки на бедрах. — Не больше, чем мама, так что либо они оба заслужили, либо ни один из них. Этот брак они разрушили вдвоем, и я не позволю их раздору повлиять на мои отношения с кем-либо из них. Петуния насмешливо хмыкнула. — О, ну как обычно, миленькая идеальненькая сестренка, строишь из себя великодушную и праведную, жалеешь всех вокруг! Стоило догадаться, что ты долго не продержишься! — О чем ты? — девушка осеклась, сверкнув глазами. — Типичная Лили! Именно этого я от тебя и ожидала! Притворяешься, будто ты на стороне каждого и никого не осуждаешь, чтобы почувствовать себя милосердной, когда встаешь на сторону прелюбодея, бросившего свою семью, бросившего женщину, которая оставалась с ним рядом двадцать пять лет. Пока он строил карьеру, она содержала их дом, растила детей и была идеальной женой! А ему всё не так, у него кризис среднего возраста! — Я не выбирала его сторону, Петуния, я вообще стараюсь держаться подальше от любых сторон. — Ты не можешь! — почти закричала сестра, тяжело дыша. — Не можешь не выбирать, Лили! Перестань обманывать саму себя и меня не пытайся обвести вокруг пальца! Либо ты согласна с ним, либо с мамой! — Я не могу соглашаться или не соглашаться с мамой, если не знаю, на что именно я соглашаюсь, Петуния! Ради святого Мерлина, неужели это так трудно понять?! Единственный, кто поделился со мной информацией, — папа, и всё, всё, что он мне говорил, мама подтверждала своими действиями, когда вела ведя себя так, будто мое мнение не имеет значения! — Значит, все дело в твоих обидах, да? Ты — пуп земли, поэтому всё должно крутиться вокруг тебя, как и всегда в этом чертовом доме! — О, а вычеркивание отца из жизни ни разу не связано с твоими обидами, да? — спросила Лили, окончательно разозлившись на сестру. Кто тут еще лицемерка. — И раз уж мы заговорили обо всем остальном в этом доме, дело только во мне? Ты ни при чем? Никогда не подпитывала свою идею, будто я от тебя отвернулась, тем как они восхваляли меня на каждом шагу, чтобы чувствовать себя оправданной, когда проезжалась по мне при каждом удобном случае? Ты хоть раз говорила им о том, как это задевает твои чувства, когда они говорят только о магическом мире и моем обучении? Говорила? Потому что я ни на секунду не поверю, что папа спустил бы это на тормозах, если бы знал, как сильно тебя это задевает. И, напомни-ка, кто чаще всего подобным промышлял? Ах да, мама, которую ты так рьяно защищаешь. — Мама хотя бы заботилась о моей жизни! С тех пор как ты уехала, папа только и делал, что бегал вокруг тебя кругами и навязчиво читал твои письма, и ему не было дела до моей школы, моих друзей и моих интересов! Так было всегда, с самого детства, тебе, с твоей кучей тупых вопросов, он потакал, а от меня, за то, что я ни черта не смыслю в его драгоценной истории и политике, просто отмахивался! — Разве я когда-нибудь говорила, что он идеален и не совершает ошибок? — Лили бросила вызов, недоверчиво подняв брови. — И твои слова, — вопиющая неправда, потому что именно папа отправлял мне письма со всей информацией о твоих оценках, твоих друзьях и твоих интересах! Не мама, он! Так что, объясни мне, как, черт возьми, такое возможно, если его никогда не заботила твоя жизнь! — Мерлин, это совершенно бессмысленно. Лили резко сдалась. — Нет, знаешь что? Ты вольна верить во что хочешь. Если думаешь, что я выбрала папу вместо мамы, это твое дело. Но твоя убежденность не сделает это правдой, и твое мнение никак не повлияет на то, как я буду выстраивать отношения с родителями в дальнейшем. Если ты готова позволить случившемуся между двумя взрослыми среднего возраста разлому рассорить тебя с отцом, то это твое дело, Петуния, но я этого не хочу, и если ты начнешь осуждать и ненавидеть меня за это, то всегда пожалуйста. Но завтра я поеду с ним в Манчестер и помогу с обустройством в новой квартире, а когда вернусь домой в следующем году, проведу половину лета с ним, и плевать мне, что обо всём этом думаешь ты, папа или даже мама, потому что это моя жизнь, мои отношения и мой выбор. Петуния отступила назад, выпрямилась, лицо ее приняло насмешливое, лошадиное выражение, которое сестра надевала всегда, когда считала, что кто-то ниже ее. Видимо, они начертили свои линии на песке и оказались по разные стороны. Пусть так. У нее и без того полно забот, чтобы потакать мелочности и эгоцентризму Петунии, особенно когда те вторгались в другие сферы ее жизни. Именно об этих линиях она говорила Северусу ещё в июле, что узнает их, как только они до них дойдут. И теперь, наблюдая за тем, как сестра выбегает из комнаты, девушка решила, что не собирается отступать. Если Петуния хочет считать их врагами, то это ее прерогатива, но Лили не собиралась позволять сестре подталкивать ее к такому мышлению из простой обиды. Ведь одно дело — прогибаться и меняться ради других, и совсем другое — позволять им топтаться по себе и влиять на тебя способами, которые тебе не нравится. Она не собиралась становиться такой, как Петуния и их мама, но и такой, как папа, быть не хотела. И если это означало, что между ними с сестрой всё кончено, то так тому и быть. Множество вещей в жизни требуют отступления, но есть и те, что стоили слишком многого, чтобы идти на компромисс. И если сегодняшний день и последние шесть месяцев ее чему-то и научили, так это тому, что нужно уметь различать разницу. Петуния, их родители, Северус, Ремус, компашка Поттера, Пожиратели смерти, Дамблдор с его Орденом — все они могут катиться к черту, если попытаются вылепить из нее кого-то, кем она не хотела быть.