придурок

Чонвон не знает, зачем в двенадцатом часу ночи выбрасывает из шкафчика в коридор собственные ботинки, плюхается в них без носок и наспех бросает соседу «закрой за мной дверь, я ухожу». И уходит. Бросает наполовину сделанную домашку, бросает недопитый чай у подоконника и правда уходит. Батареи в комнате и так не греют, так какая разница? Вставать в шесть, жутко ноет шея и трещит голова.

🐈

выйдешь?

23:28

Проходит пару минут, за которые Чонвон успевает спуститься вниз и шмыгнуть мимо вахтерши, прежде чем приходит ожидаемый ответ. 🐈‍⬛ сейчас? 23:30

🐈

я так заебался

голова болит

хочу подышать

23:31

🐈‍⬛ лечу, кошкин где будешь 23:31

🐈

у падика внизу

23:31

стой

захватишь сигарет?

23:33

прочитано

Чонсон, рысцой сбегающий по старым отбитым ступенькам в свете желтой лампы, ощущается в груди приятным теплом после кромешной пустоты. Когда видишь кого-то и вдруг понимаешь, что не осознавал сполна, но скучал; не думал постоянно и беспросветно, но вот он тут и… хорошо. — Взял? — Взял, — Чонсон хлопает по карману серых спортивок и оглядывает, в свою очередь, Чонвона. — Не холодно? Май берет свое. Вечерами прохладнее, конечно, ночью тем более. Но Чонвон грешным делом надеялся сыграть дурачка: притвориться, что не рассчитал с прикидом, и в конце концов оказаться у старшего под курткой. — Не знаю, — Чонвон поджимает губы и подходит ближе, инстинктивно вставая на носочки. — Поцелуешь? По-детски невинно подставляется, и Чонсон целует. Нежно, аккуратно, но по-свойски, сразу находя своим языком его — знает, как Чонвон любит больше всего и исполняет в самой желанной манере. — М-м, — тянет Чонвон, и, когда старший облизывает губы после поцелуя, внутри жжется. — Ты сладкий. — Я только только конфету закинул, и тут ты пишешь. Будешь? — Не, — пропускает мимоходом «зря» и лезет рукой в карман старшему. Знает, что может, и ничего ему за это не будет. — Курить хочу. — Курить вредно, Вон-а. — И ты поэтому мне сигареты вынес? Моралфаг типа… Чонсон подставляет для Чонвона зажигалку, а взгляд его прожигает почему-то хлеще, чем любой огонек. Стоит (не)позволительно близко и наблюдает, как Чонвон делает первую затяжку. Кончик сигареты чуть освещает его идеальный, блять, нос и идеальную, блять, челюсть, и Чонвон, разгоняемый ударом никотина в голову, там же борется с демонами, которые подбивают его глазеть смотреть в ответ. (есть опасность, что простыми гляделками это не закончится) — Не пялься, дурак. Смущаешь. — Не пялюсь, — Чонсон убирает зажигалку в пачку сигарет, пачку — в карман, нарочно не вытаскивая ни одной для себя. — Просто смотрю. Нарочно, чтобы курить на двоих одну, а всем всегда говорить, что так экономите деньги. Бедные-несчастные студенты. «Чтобы экономить на сигаретах, нужно перестать курить», — бросил как-то Джеюн и продолжил наблюдать, как Чонсон с Чонвоном смакуют изо дня в день один на двоих фильтр и точно так же делят пополам все, что в принципе получается делить, живя в разных корпусах одного общежития. — Не на что смотреть здесь, вон, небо глянь какое. Чистое, звездное, — Чонвон смущается, сердце загоняется, но черта с два он даст старшему об этом узнать. (и что, что и так все понятно?) Чонсон кидает взгляд вверх; небо и правда сегодня невпопад грозному (но теплому) маю чистое и без единого облачка. Смотришь — и дышится сразу легче, полной грудью, но Чонсон вдруг кладет на нее ладонь, чтобы ненавязчиво удержать на месте и второй выудить изо рта Чонвона губительницу; кладет меж своих губ. Смотрит опять на него, не на звезды. И ну как же пиздато он затягивается. — Ты все равно красивее. Дурак. — А мне звезды нравятся, — Чонвон закатывает глаза. — Хочешь, соберу их для тебя? Чонсон, придурок, руку на грудь положил не случайно — расправляет пальцы аккурат у места, где ощутимо бьется сердце, и смотрит на свою руку неотрывно. — Всё, молчу-молчу, кринжанул, — старший, выдержав пару секунд молчания, прыскает и, смеясь почти в голос, упирается лбом в чонвоново плечо и притягивает рукой к себе. Ближе, ближе — за талию, под футболку, по холодной коже теплой ладонью, пальцами к ребрам. — Хуйню всякую нести начинаю, когда тебя вижу. Нежность распирает. Ты замерз? Последнее предложение, шепотом, обжигает раковину уха, потому что Чонсон на плече разлегся и дышит томно, прямо туда. От прозвища внезапно тянет внизу живота. Следующая затяжка — подрагивающими пальцами. — Удобно тебе? — хихикает Чонвон и зарывается пятерней в волосы старшему. — М-м, очень. Ты мне не ответи-и-ил. Когда его нос утыкается в скулу, хочется, чтобы взял здесь и сейчас — простите молодому организму здоровое и в меру сильное либидо: любая нежность от него жжется, и начинает дышаться перерывами, горячо и неспокойно. А когда, кажется, делает все специально, говорит томно-томно, медленно, и протягивает носовые, хочется еще и втащить больно, можно и между ног, чтобы членом не думал, придурок. — Не буду. — Так, значит, холодно? Когда талию окольцовывают две руки, стоять ровно уже неудобно — по инерции приподнимаешься на носочки, в сторону более высокого из вас двоих; еще чуть-чуть, и не доглядел бы за сигаретой, что повисла меж фаланг в самый удачный момент. Чонвон не сдерживает выдох — случайно или нарочно, но так, чтобы звучало максимально развязно. Чтобы, блять, понял, что с Чонвоном делается из-за него! — Идем под курточку… И, в совершенно противоположном направлении своих прошлых действий, нежно и без подтекстов утягивает под свою куртку. Как Чонвон и хотел. — Стой, сигарета. — Давай мне. Младший послушно протягивает ее Чонсону, но тот лишь пожимает плечами, мол, «занят, держу ценный груз» и что ж. Резонно. Поэтому приходится самому поднести ее к его потрескавшимся губам, придерживая за фильтр. Чонсон много нервничает и кусает губы: ленится учиться, но все равно беспокоится за успеваемость — оттуда и рассеченная ровно посередине (!) губа, корочка на которой никак не сходит. Но целоваться прикольно. — Так что ты там говорил про нежность..? Чонсон, неуклюже сгребя Чонвона в охапку, словно ребенок, который крепко-крепко обнимает своего плюшевого мишку в саду, чтоб никто не отобрал, улыбается и держит сигарету одними губами. Неудобно и надо пытаться не дышать Чонвону в лицо, но видок того стоит. — Много чего, вообще. Но конкретно сейчас мне хочется тебя затискать и наговорить всяких глупостей милых, — он затягивается, не используя руки, и выдыхает дым вправо. — Не чтобы тебя засмущать или назло, а потому что правда внутри кипит каждый раз, когда вижу твою моську сладкую. Или когда ты делаешь что-то милое. — М-м, например что? — Чонвон хитро улыбается и смотрит на старшего неотрывно. Так хорошо в душе, кто бы знал, правда. Так тепло, будто только что не пиздострадал в комнате, думая о том, чтобы бросить высшее здесь и сейчас, забыть всех и уехать в деревню к бабушке, работать дворником. Хочется Чонсона укусить. — Блин, не знаю. Ну, даже когда ты улыбаешься вот как сейчас, — Чонсон смотрит вдруг на губы, и младший шмыгает от внезапной неловкости носом, но продолжает улыбаться так же. — Да-да, вот так — я хочу сказать с бухты-барахты о том, что у тебя очень милые зубы и глазки щурятся смешно и... мило. И вообще ты вроде сам по себе и не милый и не сахарный, но весь съедобный, Чонвон. Когда я думаю о том, что ты только мне так искренне улыбаешься, аж… — Словарный запас на высоте, Чонсон, — пытается не смеяться младший. — Я только что подумал о том, что хочу тебя покусать, но скажешь еще что-нибудь такое и я правда... Чонсон смеется и выбрасывает бычок куда-то в сторону клумб — их обычно в порядке содержит одинокая бабулечка, что живет в их общежитии. По выходным или просто теплым весенним дням принимается за уборку во дворе: узоры из разноцветных камней, поделки из пластиковых бутылок или шин — всё ее работа. Скучно на пенсии — радует глаз. А Чонсон, придурок, не ценит. — Видишь? Ты тоже всякую херню говоришь. — Ну, это все твои альфа-феромоны, придурок, — прыскает Чонвон. — Омегаверса перечитал? — Чонсон вдруг приближается к уху и, сука, снова шепчет. — Или хочешь, чтобы я реально альфа-феромоны распылил? Чонвону не впервой дрожать в руках у старшего, ну потому что он пиздец даже когда по-тупому шутит. Тянет носом от уха к шее и влажно целует где-то в районе бьющегося пульса. — Блять, Чонсон, — тонет у старшего в плече прежде, чем Чонвон вытягивает шею и поддается, вешаясь почти всем весом. — Я сейчас прямо начну стонать, предупреждаю. Младший тяжело дышит и снова запускает пятерню в волосы Чонсона, но на этот раз чтобы притянуть ближе к себе, чтобы продолжал, чтобы провел по шее языком и чтобы заставил разгореться больше. Но он лишь улыбается Чонвону в кожу и продолжает нежно-нежно касаться губами. Шея, челюсть, щека, скула, ключица; шея, челюсть, щека... — Вот так я на тебя действую, да? — смеется он. — Давай не на улице только, солнышко? Тут и камеры... Чонсон как всегда призывает младшего к, ебись его рот, здравому смыслу, и лишь продолжает обнимать. Обнимать крепко, с чувством, тыкается носом, словно котенок, в шею и мурчит. Чонвон обязательно расскажет ему, что и его тоже распирает от нежности и тепла каждый раз, когда Чонсона видит; и что хочется зацеловать каждый миллиметр, и сделать своим ну вот навсегда. Обязательно даст знать, что он для него — идеал, правда, без преукрас; что самый милый и интересный человек на свете; что, может быть, глупо и неправильно на втором курсе университета называть кого-то любовью всей своей жизни или просто на полном серьезе задумываться об отношениях с кем-то в долгосрочной (вечной) перспективе, но пока не взошло теплое солнце, объявив о новом дне и причине снова быть среди людей и выживать в гонке за хорошей жизнью, все нормально. А пока на Чонсона можно и обидеться. Обломщик. Придурок.