Моя супруга, мой супруг

Гермиона не знала, как Малфой провёл Рождество. Она сама присоединилась к празднованию в Норе — шумные, сумбурные, тёплые посиделки. Семья стала больше. Рон держал за руку Парвати; их вынужденные отношения преобразились в добровольные и желаемые. Джинни и Гарри привычно не отлипали друг от друга. Билл и Флёр глаз не спускали с Мари-Виктуар, которая суматошно носилась, радуясь подаркам. И даже Джордж был не так одинок, как в первые месяцы после войны, благодаря Анджелине. Гермиона весь вечер улыбалась, попивая свой пряный эль. Утром двадцать шестого декабря они обменялись подарками: Малфой оборудовал её место в лаборатории, она же выбрала для него утеплённую мантию и перчатки для полётов. Она не была уверена в размере, но как же повезло, что магия легко решала такие вопросы. Эти жесты вежливого внимания друг к другу были единственным намёком на праздник в их доме. В этом году Министерство воздержалось от рождественских и новогодних мероприятий — всё было сделано так, чтобы подтолкнуть молодые пары провести первые праздники вместе. Идея была не так плоха в теории — и, как многие подобные идеи, совершенно нежизнеспособна на практике. Случай Малфоя и Гермионы был прямым доказательством: они держались бы рядом на публике — приличное, но маленькое расстояние, — однако соблюдали гораздо большую дистанцию, находясь под одной крышей. Никого это, конечно, не заботило. В промежутке между Рождеством и Новым годом они ещё дважды переночевали вместе. Предложила опять она, а он лишь вздохнул и поспешно кивнул. Гермиона была так истощена предыдущим месяцем беспрестанной работы, что в оба вечера отключилась в ту же секунду, когда её голова коснулась подушки. А с утра — оба раза — Малфоя не оказалось в комнате. Она задумалась об этом, но не слишком надолго. Второго января они отправились в Испанию. По совету Агаты Гермиона выбрала коттедж на южном берегу неподалёку от Малаги. Критериев было немного, ведь едва ли она была специалистом по магической роскошной недвижимости. Решающим фактором послужил зачарованный пляж, на котором можно было купаться даже в январе. Гермиона любила море. В первый же день за полдником она поинтересовалась у Малфоя, как может попасть к воде. — Тинки проводит тебя, — было ей ответом. Домовик вывел её мимо пальм и кустов олеандра на полоску пляжа, спрятанную в скалах, как волшебный тайник. Сокровищами были блики, танцующие на поверхности моря, и солнечная дорожка, уходящая вдаль. Все следующие дни Гермиона расслаблялась в зачарованной воде или читала, грея ноги в мелком тёмном песке. Вокруг — большие шершавые камни, расчерченные временем, словно доски для неведомой игры, серые сосны на скалах и простор Альборанского моря. А также спокойствие, которого она давно не испытывала. Обратно к дому её провожали длинные тени от кипарисов и тёплый смолистый запах нагретой хвои. От соли кожу стягивало и волосы нещадно пушились, путались. Укрощение этого безобразия было непосильной задачей, и только некоторые обрывки детских воспоминаний заставляли Гермиону слегка приводить себя в порядок, прежде чем предстать перед Малфоем. «Теперь я понимаю, откуда у тебя такие волосы», — было ещё одним образом, более живым в памяти и более тревожным. Сам Драко на берегу так и не появился. Впрочем, и к лучшему, ведь время у моря оказалось её главным и единственным развлечением. Отпуск стал ещё одной нежизнеспособной идеей Министерства. Он проходил роскошно, но пресно. Гермиона слонялась по пространству, слишком большому, чтобы называться просто коттеджем. Высокие потолки, панорамные окна и светлые шторы, развевающиеся от порывов морского ветра; средиземноморская кухня, которой эльфы владели в совершенстве; тёплые вечера и полуденные часы — слишком январские, чтобы быть знойными, и слишком магические, чтобы в них ощущались сухость или холод. Ну, да, конечно, бедная она, невыносимый отдых. Однако скука прокралась в эти беспечные мгновения, и уже на четвёртый день однообразие заставило Гермиону предложить Малфою разобраться с министерским списком ночей. Совместный сон в далёких прибрежных владениях казался более приемлемым и безопасным — хотя чего бы им бояться, — чем супружеская спальня в стенах главного фамильного поместья. А ощущение, что кто-то есть в кровати рядом, на самом деле не было таким уж будоражащим и интимным. Гермиона спала с ребятами в одной палатке месяцами, и делила постель на Гриммо, и неловко засыпала на диване в гриффиндорской гостиной. Сон с Малфоем не должен был казаться более волнующим. Не должен был… По утрам её будили робкие, но воодушевлённые лучи; по вечерам звёзды заглядывали в окна, пока они бок о бок читали книги, едва ли обмолвившись хоть словом. Она знала, что он именно читал; но была без понятия, какие эмоции и мысли вызывало прочитанное; почему он выбирал те или иные книги и хотелось ли ему не спать всю ночь, лишь бы узнать, чем кончится дело. Ей вот почти всегда хотелось. А он, бывало, откладывал книгу первый, а если даже и задерживался дольше Гермионы, то всего на пару минут. Он словно следовал заданному ритму. Ночи были похожи одна на другую. Гермиона старалась радоваться хотя бы тому, что спала крепко и беззаботно. Временами она даже жалела, что они покончили с министерским списком, потому что больше построить разговор было как будто не на чём. Все вопросы, которые приходили ей на ум, казались либо сухими, либо требовательными, либо слишком личными, и одна мысль о них нарушала непринуждённое течение времени на побережье Коста-дель-Соль. А как начать диалог по-другому Гермиона и не представляла. Малфой тоже не пытался. Возникало ощущение, что он, как муха в паутине, покорился своей судьбе и даже не думал предпринимать какие-либо действия, а просто существовал. Или же он сам и был пауком — и терпеливо ждал, пока кто-то попадётся в его сети. Так прошло полторы недели — дни, не нуждающиеся в названиях, потому что суббота отличалась от среды только волнами, накатывающими на берег, а воскресенье и понедельник могли быть близнецами, которых разделила полночь.

***

Гермиона распахнула глаза. Её разбудили скрип кровати, чужие шаги. И чей-то крик. Кричала она сама. Гермиона лежала в постели, но ей почудилось, что за спиной кто-то есть; вдоль позвоночника ползли остатки липкого страха, и сердце билось глухо, словно затаившись. Лицо было мокрым от слёз. Гермиона села, прислонившись к изголовью кровати, и потянулась за палочкой прежде, чем успела сообразить, что делает. Вскинув её перед собой, как щит и единственное оружие, она замерла. Сизые тени облюбовали комнату, прячась лишь от лунного света, скромно заглядывающего с улицы; из окна сквозило и пахло оливковыми рощами и солью. Было свежо. Простынь под пальцами Гермионы была влажной и оттого вмиг стала казаться прохладной, но место рядом с ней было ещё тёплым. Малфоя в комнате не было. Гермиона поняла, что слышала, как за ним закрылась дверь. Он был здесь. И ушёл. Она медленно вздохнула, считая до четырёх, а затем зажгла огонёк Люмоса. Свет ласково лёг на её бледное лицо, подсветил покрасневшие глаза. В животе разлилась тревога, смутно похожая на обиду; пустая комната показалась вдруг то ли тесной, то ли слишком большой. Гермиона крепче сжала палочку. Она знала: это должно было произойти рано или поздно. Не уход Малфоя, конечно, а кошмар. Люди не были хозяевами своих снов, хоть и пытались контролировать их зельями, лекарствами, народными мудростями и ритуалами. Но любая тщательность в этом вопросе проигрывала прошлому, подсвеченному страхом и беспокойством, которое наводило свои порядки в сознании. В случае Гермионы кошмары не были чем-то конкретным. Скорее череда образов и ощущений. Голоса, которые она предпочла бы забыть; прикосновения, которые лучше бы никогда не чувствовала; картинки, которые она, не задумываясь, вырвала бы из книги. И отблески боли, окружённые ореолом тёмной магии, которые всегда вырывались из сна в реальность. На руке и на груди зудели шрамы. Гермиона шумно сглотнула. И как раз в этот момент раздался хлопок, испугавший её почти до новых слёз, и Тинки, о милый, милый домовой эльф, возникла посреди комнаты. — Вам что-то нужно, миссис Малфой? — спросила она, и Гермиона на миг прикрыла глаза, опустив палочку.

***

За завтраком Драко Малфоя гораздо больше интересовало содержимое тарелки, чем что-либо вокруг, а если он и поднимал голову — то смотрел куда-то мимо Гермионы. А позже она впервые увидела его на берегу. Он стоял на возвышении среди скал и глядел вдаль, задумчивый и нечитаемый. Гермиона бы отвела взгляд, но образ был до того непривычный — белые шорты и светло-зелёная льняная рубашка, — что она застыла на долгие мгновения. Его волосы, спадавшие на лоб неидеальными прядями, выглядели влажными, и это было самой выделяющейся деталью. Солнце подсвечивало фигуру, ветер играл с одеждой, тень от пинии, что стояла наподалёку, потихоньку кралась к нему. Но едва ли что-то из этого привлекало его внимание. В конце концов, конечно, Гермиона не успела отвернуться — или не захотела, — и они встретились глазами. Он смотрел на неё несколько ударов сердца. Гермиона не смогла бы описать, как именно. Затем его взгляд скользнул по её телу. Ей подумалось, что раздельный купальник, хоть и скромный, наверняка был вопиюще скандальным по меркам магической аристократии. Ей подумалось, что они были супругами почти год, делили кров и постель, но впервые видели друг друга такими — столько кожи, залитой светом, столько небрежности, столько простоты. Ей подумалось… Малфой, кажется, сказал что-то, но тут же мотнул головой. Затем кивнул ей и направился прочь. А Гермиона, отказавшись наблюдать, как он уходит, вернулась в воду и лежала на спине так долго, что шрам на руке начало пощипывать от соли. Вечером Малфой не спустился к ужину, и оставшиеся ночи они провели каждый в своей спальне. Так за время отпуска они насчитали всего семь ночей из необходимых восьми. И в день отъезда Гермиона по той или иной причине ощутила укол разочарования — лёгкий, но пронзивший самое её нутро.

***

Остаток зимы — туман, затянувший поля и меловые холмы Уилтшира. Линия горизонта в основном скрывалась, и всё вокруг было серым, приглушённым. Овцы, приспособленные к холоду и влаге, терялись на склонах; деревья тянулись ветвями к низкому небу. Природа была заторможенной, но время летело незаметно: день не успевал расцвести, как его глушили ранние сумерки. Гермиона чувствовала себя под стать. Она нередко ощущала себя немного потерянной, когда заканчивала одну часть своих исследований и приходило время приступить к следующей. Она не сбивалась с пути — ведь путь в виде плана всегда был у неё в голове, но домыслы и сомнения о том, насколько верен следующий шаг, всё равно донимали её. Гермиона завершила часть зелий, которые работали на растениях и грибах, а затем провела несколько увлекательных дней, перекладывая свои выводы с магловского научного языка на более магический. Хотя упоминания клеточного старения, протеостаза и митохондриальной дисфункции пришлось оставить. Теперь эксперименты были на паузе, пока в Мунго проверяли уже полученные результаты. Это могло занять больше времени, потому что Гермиона не состояла в штабе и формально не работала ни в одной из их лабораторий. Но могло и меньше — потому что она была собой. Подобное подвешенное состояние нервировало её и добавляло досады и раздражения к и так не самому стабильному эмоциональному фону. Она пыталась отвлечься. Но долгими вечерами ею всё равно завладевали воспоминания о том, как на маленьком зачарованном пляже волны набегали на берег, затемняя и уплотняя песок. Непрерывный бой, нескончаемое движение. Это напоминало ей что-то. Но Гермиона каждый раз прерывала свои размышления до того, как успевала сформулировать, что именно.

***

В середине февраля они посетили мероприятие во французском Министерстве Магии. Рука Малфоя на её пояснице, её имя на его губах. И множество неловких комментариев про город любви в день всех влюблённых. Французский бомонд, казалось, невероятно волновал факт брака маглорождённой талантливой исследовательницы и именитого чистокровного. Малфой, впрочем, ничем не выдал своей реакции на чужие взгляды и комментарии. Гермиону тяготило это равнодушие. В первую очередь по глупой причине — потому что она сама не могла играть в эту игру так же убедительно. Она завидовала его уверенности, холодной, но не грубой; завидовала образцовым манерам, дающимся ему вроде бы с лёгкостью; завидовала тому, как лица людей становились несколько завороженными, когда он обращался к ним, а их голоса менялись на более заискивающие. Это было… удобно. Гермиона отчасти хотела походить на него — своего супруга, своего бывшего врага. Украдкой она наблюдала за ним весь вечер, стараясь сформулировать, что именно отличало его поведение и его внешний вид. Она пыталась составить перечень черт и деталей; препарировать этот образ и понять, мог ли хоть кто-то другой заметить те противоречия в Малфое, которые наблюдала она. Возникали ли у других вопросы о том, что скрывается за ровной осанкой, небрежной ухмылкой и взглядом, который то и дело затягивало окклюменцией? И конечно, Гермиона не могла не вспоминать слова Джинни и Гарри о том, что они с Малфоем выглядели как гармоничная пара. Ей оставалось гадать, считала ли французская публика так же. К концу вечера истощённая социальными активностями и размышлениями о своём супруге Гермиона отбросила все эти мысли. У неё не было ответов, только предположения и подозрения. И главным подозрением было то, что, несмотря на выступление единым фронтом в обществе, едва ли они с Драко Малфоем были заодно.

***

За полтора месяца он ни разу не предложил переночевать вместе. Зубы Гермионы почему-то скрежетали при мысли об этом.

***

Первого марта камин перенёс Гермиону в гостиную Малфой-мэнора. Хотя, наверное, было уже второе. Её шаги были твёрдыми, но руки вот приходилось сжимать в кулаках, чтобы скрыть дрожь в первую очередь от самой себя. Алкоголь ещё бурлил в её крови. Но дело было даже не в нём, а в усталости, раздражении и накопившихся деталях. И в линзе — невидимой линзе, через которую Гермиона смотрела на мир весь вечер и которая искажала восприятие. Вечеринка в честь дня рождения Рона была весёлым, беспечным праздником. Но Гермионе казалось, что последние два месяца выпали из её жизни, и это время в Норе стало лишь отражением Рождества. Те же люди, те же взгляды, те же тёплые слова. Только в этот раз она сама едва была способна выдавить улыбку, пока пила свой джин-тоник. Теперь она чувствовала странное облегчение от того, что больше не нужно притворяться, пока шла по коридору к покоям. Но не своим, а малфоевским. Она позволила себе зайти без стука. Гостиная была пуста, но за приоткрытой дверью в кабинет шёл разговор. Малфой звучал предельно серьёзно, остро и немного злобно. — …слышал про традиции… — …обстоятельства… Голос, который вторил ему, казался слегка насмешливым, может, пренебрежительным, но было в нём и что-то нервное, какая-то готовность сорваться. — …ни капли, ни малейшей… — …глупо и даже оскорбительно… Обрывки слов не имели никакого смысла. — …ничего не значит… — донеслось отдельными слогами, будто говоривший пытался подчеркнуть свою мысль. — Значит! — рявкнул Малфой в ответ. — Время моей жизни… Повышенный тон, который она так давно не слышала, придал Гермионе сил, почти воодушевил её. Звук протянулся в её сознании, как линия, соединяющая две реальности. Она постучала, и воцарилась тишина. Где-то тикали часы; секундная стрелка шагнула раз, ещё раз и ещё один. — Войдите, — голос принял другие оттенки, и Гермиона нахмурилась, толкнув дверь. Он стоял лицом к ней и спиной к портрету, с которого грозно взирал какой-то прапрапра… Гермиону это мало заботило. Она стрельнула в него взглядом, и он скрылся с холста. Малфой смотрел на неё с опасением. Она на него — с неодобрением. Привкус ярости щекотнул в горле. Малфой скользнул взглядом по её телу, с прищуром всмотрелся в лицо. — Ты… — он подвесил единственное слово в пространстве, как будто и сам не знал, что хотел сказать. Гермиона могла поклясться, что различила в его глазах непонимание, беспокойство, досаду и тревогу. Затем всё скрылось в тумане. — Уже март, — проговорила она… «Время моей жизни». Что бы это могло значить? …И добавила: — Я буду в общей спальне. Не дожидаясь ответа и даже отголоска реакции, она развернулась и вышла из кабинета. Где-то в глубине дома часы пробили дважды; оставалось надеяться, что Министерство засчитает такую ночь.

***

Они не завтракали, не обедали и не ужинали вместе оставшееся время до годовщины свадьбы. Все условия были выполнены. Двенадцатого марта Гермиона сидела в своих покоях, когда раздался стук в дверь. Год назад в Министерстве магии она сыграла роль, которая была написана не под неё. Двенадцать месяцев, следующие за этим спектаклем, были противоречивы; они заставили её держаться на грани между самой собой и той, кем она в теории должна была быть, как супруга Драко Малфоя. Это было не так сложно, как в её самых страшных опасениях, но и не так официально, как в её планах. Их брак всё же не был чисто номинальным. — Да, войдите. Малфой показался на пороге. Гермиона продолжала цепляться за формальности. Родители спросили, что она подарит ему на годовщину, и вот теперь в ящике её стола лежал свиток. Она опустила ладонь на край столешницы, ногтем большого пальца царапая бронзовую ручку. Она была полукруглой, гладкой, с орнаментом у основания. Малфой жестом указал на кресло у стола, и Гермиона кивнула ему. Он сел и положил перед собой папку с фамильным гербом. Он тоже пришёл не с пустыми руками. Однако происходящее напоминало не праздник, а скорее очередной раунд переговоров. — Ты что-то хотел? — Мы женаты уже год. Ну, сразу к делу. Рука сдвинулась, сама собой потянув ящик, и Гермиона достала свиток и положила его на стол рядом с папкой. — О, да, у меня даже есть кое-что для тебя, — она постаралась придать голосу беззаботный тон. — Что это? «Любовное письмо», — захотелось пошутить ей, но едва ли кто-то из них нашёл бы это смешным. — Это работа по целительному зельеварению, на которую я наткнулась в ходе своих исследований. Она не слишком популярна, так что я решила, что вряд ли ты читал её, но она описывает ряд очень любопытных экспериментов и возможных модификаций, которые можно обобщить на разные случаи. — Она перевела дыхание, зная, что существует разница между кратким описанием и подробным пересказом. Взгляд Малфоя застыл на свитке, и он, казалось, обдумывал услышанное с интересом, но всё же в его позе и выражении оставалось некоторое напряжение. Прочистив горло, Гермиона добавила с теми же легкомысленными, но немного ироничными нотками: — Свиток — потому что бумажная годовщина свадьбы. Ну, знаешь, хрупкость отношений и вроде как возможность написать совместное будущее с чистого листа. Он поднял на неё взгляд. Его лицо было как пустой холст; ни намёка на узнавание или понимание. — Это… — голос Гермионы дрогнул, — вероятно, магловская традиция. Плечи Малфоя опустились, когда он выдохнул, и черты на миг исказились в почти болезненном выражении. Затем он мотнул головой и приоткрыл рот, но Гермиона опередила его: — Предполагаю, что в магическом мире могут быть свои… Его челюсти на мгновение напряглись. — Ритуалы, да. Малфой подтолкнул папку в её сторону, и Гермиона с опаской открыла её. Пальцы скользнули по гербу на обложке, и горло сжала необъяснимая, но мощная эмоция. Ей стоило догадаться, что волшебный мир затаил больше секретов, чем она могла представить. Ей стоило подозревать и сомневаться — хотя куда уж больше. Ей стоило быть готовой ко всем нюансам, которые нёс с собой брак с Драко Малфоем. Но она стала жертвой своего интеллектуального самодовольства. — На что именно я смотрю? Что-то в комнате было не так с воздухом; Малфой снова громко вздохнул и расстегнул верхнюю пуговицу своей мантии. Она мельком глянула на него поверх бумаг, которые пыталась прочесть; он был бледнее, чем обычно, но еле заметные розовые пятна проступили на скулах. — Это то, что подразумевает первая годовщина свадьбы. Не бумажные сувениры и подарки, не романтические глупости, не слова, которые так легко произнести и так же легко забрать обратно. Боль от недосыпа, недопонимания и недоговоренностей кольнула в висок. — Мы обсуждали тот факт, что свадьба — не просто бюрократическая процедура. И она не является финалом, а лишь запускает процессы. Спустя год чары выходят на новый виток. Магия расширяется. Во время церемонии два отдельных человека соединяются душевно, объединяют свои… дома. И магические следы. Это требует времени. И требует последовательности. Некоторых правил. — Правил? — полувопросительно шепнула Гермиона. Это уже стало их общей шуткой: она любила правила, но ещё больше любила их нарушать. Малфой поморщился. Его голос мог бы звучать сухо, если бы Гермиона не замечала усилие, которое он предпринимал. — Фамильный дом нередко имеет в этом большое значение. Наша… Магия Малфоев и их супругов поколениями питала поместье. Считается, что когда новый человек входит в семью, магии места требуется около года, чтобы ознакомиться, понять, принять. Шея Гермионы покрылась мурашками, и она спрятала глаза за папкой, сделав вид, что тщательно вчитывается в строки. Она знала, о чём речь; в конце концов она изучала магию. А также она ощущала потоки энергии и в Малфой-мэноре, и в Хогвартсе, и даже в Норе. Они были разные — каждый со своим оттенком. Но Гермиона раньше не слишком задумывалась, каким образом это относилось к ней. — Здесь говорится о защите. Он кивнул. — Формально ты прожила в поместье меньше года, так что у нас ещё есть время, но я решил, что имеет смысл рассказать тебе об этом сегодня. Годовщина подразумевает, что ты должна сблизиться с магией дома и наложить свои защитные чары на поместье. Это делается определённым образом, чтобы вековое наследие не сочло твои действия угрозой. Но ничего слишком изощрённого и тем более опасного. «Ничего такого, что вызовет кошмары по ночам», — вдруг подумалось Гермионе, и эта мысль полоснула изнутри. Она вздрогнула. И осознала, что Малфой не сводил с неё взгляда; то ли пытался предугадать реакцию, то ли в точности понимал, какая она будет, и просто выжидал. Гермиона прикусила губу. У неё было много вопросов, но один был важнее остальных. Она посмотрела на Малфоя исподлобья. — Ты можешь этого не делать. Это не является условием брака или жизни в поместье. И всё же она могла это сделать. Потому что была хозяйкой в этом доме, потому что была его супругой. Потому что этот брак был не только юридической случайностью, но ещё и прожитым годом. — Если я откажусь… — Твоя связь с поместьем будет слабее. Есть тонкости, связанные с силами, и защитой, и потомством, — его голос звучал слишком ровно. — Но для тебя лично особо ничего не поменяется. — А если пойду на это… Он молчал полминуты, не меньше. Затем провёл рукой по мантии, разглаживая ткань, тёмную, гладкую. — Ты сможешь обратить всё в любой момент. Чудо волшебства: она может произнести одно заклинание, чтобы создать связь, но после воспользоваться другим — и разорвать её. Что-то подсказывало Гермионе, что всё было не так просто, и снова Малфой скрывал детали, оставляя её в неведении. И снова его мотивация могла иметь разные трактовки, и даже подслушанный накануне разговор, хоть явно и имел отношение к происходящему, не проливал света — а лишь нагонял больше таинственных теней. И снова Гермиона чувствовала себя уязвимой и неуверенной, а от этого росло раздражение, даже злость. Которые, впрочем, она пока не могла облечь в слова, потому что все её вопросы и претензии балансировали на грани с жалобами и полуиспуганными причитаниями. Малфой оставлял открытой дверь, но не только не звал её за собой — а скорее предостерегал, что, возможно, ей не стоит заходить. — Когда мне нужно принять решение? — У тебя есть как минимум два с лишним месяца. Щедрый срок. Но время имело склонность заканчиваться слишком быстро. Гермиона кивнула. — Тогда я подумаю. Он кивнул в ответ. Малфой, конечно, не предложил ей более подробной лекции о традициях и о том, что они подразумевают. Он просто посмотрел на неё, на папку и вновь на неё. А после поднялся с места и замер на несколько мгновений, будто сам и не знал, какое действие собирался предпринять следующим. Этот момент был примечательным, но коротким. Словно решившись, Драко всё-таки забрал со стола свиток и удалился из кабинета, оставив Гермиону один на один с мыслями, сомнениями, информацией и разгорающейся досадой.

***

«Тебе стоит поговорить с Драко». Таков был ответ Агаты, когда Гермиона спросила о свадебных годовщинах и традициях Малфоев. Уловка, на которую Гермиона надеялась, не сработала. Агата была готова говорить с ней практически о чём угодно, кроме этого. «Не думаю, что я вправе объяснять всё то, что должен объяснить он сам». А сам Драко больше не напоминал ей о защитных чарах. Он снова отступил за границы безопасных и безразличных предписаний. Такой понятный и ожидаемый паттерн — и почему-то такой нервирующий. …Перо в пальцах было хлипким, и Гермиона не упрощала его жизнь: она крепко сжимала и быстро строчила, стараясь дописать мысль, пока оно не треснуло. Она вернулась к работе с двойным рвением и упорством. Бумага скрипела под пальцами, словно жаловалась на острый кончик, который мог вот-вот оставить дырку… Где-то между его холодным взглядом и равнодушным выражением лица Гермиона поняла, что забыла, как Малфой выглядел, когда эмоции выплёскивались наружу; когда он злился, боялся или веселился. Она знала его с детства и видела разным, но воспоминания затягивала дымка времени. …Дырку или чернильное пятно; в любом случае опасность была велика и разрушение было близко. Бумага всё же хлипкая. Стол тоже слегка дрожал, и ножки издавали едва-едва слышные звуки от трения с полом… Она знала, что Драко Малфой был живым, наполненным, и видела отголоски чувств в жестах, в мимике и в том, как он подбирал слова, не способный просто сказать ей, что думает напрямую. Не способный или не желающий. …Сквозняк стучал створкой окна, занавески шелестели, где-то вдалеке слышались разговоры, даже пол под ногами, казалось, вибрировал. В воздухе разливалась свербящая, активная, призывающая магия… И конечно, это не должно было волновать или возмущать Гермиону. Но вот незадача: в той же мере, в какой Драко мог контролировать свои чувства, она была не хозяйкой своим. …А дом жил своей жизнью и говорил своим голосом — и теперь Гермионе всё чаще думалось, что он обращался именно к ней. Перо резко хрустнуло в её руке, издав жалобный и одновременно упрекающий звук, и с острия сорвалась большая, тёмная капля. Гермиона замерла с обломками в руках и единственной мыслью в голове: «Хотя бы этот беспорядок можно было исправить магией».