Поэма о мелочах

— Ты голоден? — голос человека, подсевшего за столик для пикника, показался мне смутно знакомым. — Можешь забрать: сегодня пятница, хозяин всё равно велит мне выбросить остатки выпечки перед выходными, потому что к понедельнику всё зачерствеет. И, ну, — тот заговорил тише, — ты минуты две сверлил взглядом последний пончик на витрине, будто я украл его у тебя, но так и не зашёл, и я решил, что… Погоди, ты ведь не узнал меня, да? — Простите, — я поправил маску, поднял взгляд на собеседника, — но нет. Возможно, вы перепутали меня с кем-то.       Молодой человек поставил на стол плетёную сумку-корзину с оливковым атласным бантом (абсолютно немужественный предмет гардероба), из которой достал несколько фирменных бумажных пакетов с эмблемой кофейни. Он пододвинул один из них ко мне и принялся медленно крошить синнабон из второго двум голубям, которые мирно поклёвывали землю до этого. Они, кажется, совсем не боялись: один взлетел, приземлился на стол, заворковал о чём-то на голубином, и мужчина улыбнулся сдержанно, кивнул, будто действительно понимал, о чём говорит птица. Его звали Ёсан, и я узнал его почти сразу. — О нет, я не, — тот запнулся. — Тебя зовут Минги, Сон, но я не уверен. Мы учились в одной старшей школе, и у нас были смежные уроки английского языка почти два года. Я тогда был щуплым, неразговорчивым и носил очки, в массивной чёрной оправе такие. Меня Ёсан зовут, — он протянул руку, — Кан Ёсан. — Ты дружил с Уёном, — я откусил слегка залежавшийся, но на удивление неплохой пончик с кремовой начинкой (вкус был знакомым, но точно не кастард или сливки). — Да, — ответил Ёсан, — но мало кто помнит друга-замарашку главного сплетника-тусовщика школы после выпуска, поэтому я и удивился, когда подумал, что ты мог бы узнать меня. Хотел бы верить, что сильно изменился за эти годы. — Ты всегда был, — легко признался я, — хорошеньким, но парадоксально скромным другом Уёна. Просто в школе мне не было до этого дела. Выпускные экзамены на носу, занятия в частной академии по шестнадцать часов в неделю, дома всё совсем не окей, я ещё и работал в ночную смену иногда… Знаешь, как это бывает у восемнадцатилетних? Куришь? — Нет, — Ёсан качнул головой, — бросаю, потому что баловаться этим стало мне не нужно и не по карману. Я постепенно выхожу из своей «эмо-фазы» и перестаю нуждаться в сигарете как в поводе завести с кем-нибудь разговор. Не знаю, безденежье так ощущается, улучшение социальных навыков благодаря работе в сфере обслуживания, или я банально повзрослел.       Он вытянул руку, полную мелких кусочков того, что изначально было дрожжевым тестом, покрытую пятнами корицы. Второй голубь, исклевав всё то, что было на земле, взлетел и приземлился на ребро ладони, наклонённой чуть вбок. И не было похоже, что Ёсан боялся подцепить от них какую заразу: он, очевидно, находил в этом успокоение, воспринимал как своего рода рефлексию и медитацию.       Ёсан выглядел спокойным, почти безмятежным в этом действе, но больше не походил на статуэтку из тончайшего фарфора, что разбилась бы от малейшего прикосновения. Его волосы отросли, стали немного реже и светлее. Небольшого родимого пятна под глазом, что раньше ярко контрастировало с тоном его кожи, видно больше не было, и меня почему-то слегка опечалило последнее. Ёсан, однако, не изменился лицом до неузнаваемости: не стал перекраивать плоский, с абсолютно по-корейски широкой спинкой нос, не подкалывал тонкие, слегка ассиметричные губы филлерами и не наносил макияж. Он остался обладателем тонкой, неброской красоты, которая свойственна от природы редкому человеку.       И я всё пытался вспомнить, почему откровенно недолюбливал и сторонился его в старшей школе: я ведь совсем не знал его, но тогда — почти ненавидел. Сквозь пучину времени это ощущалось глупым, незначительным: почти выдумкой или ложным воспоминанием, порождением ума уставшего, глубоко несчастливого человека, что винит в своих неудачах всех и вся, будучи бессильным перед роком.       Кроткий, немногословный Ёсан, что кормил голубей руками, был всё ещё далёким, словно Сигара. Тем не менее сейчас он был похож на простого человека, и осознание этого вызывало во мне амбивалентные чувства. Я боялся чего-то сокрытого за маской его безучастия, но не видел смысла бежать от этого снова. Я больше не был подростком. — Совсем скоро курить мне тоже станет не по карману, но не думаю, что смогу отказать себе даже в этом маленьком удовольствии, — пожал плечами я. Портсигар, однако, не достал.

***

      В лицо ударил поток холодного зимнего воздуха. Дождь стоял стеной, и это было так дико: как мог начаться ливень, даже не мокрый снег, под конец февраля? Стихия разбушевалась будто на пустом месте. Я выругался, наблюдая за тем, как школьный двор медленно превращается в озеро: разумеется, носить с собой зонт, дождевик или что-либо способное спасти учебники и телефон от дождя хотя бы чисто теоретически я и не думал.       Я не мог точно сказать, как долго бесцельно стоял на пороге, прежде чем почувствовал, что пальцы рук онемели от холода. Я едва мог шевелить ими, когда вернулся внутрь, не видя лучшего варианта, чем переждать непогоду в классе, и надеясь на то, что таки успею на последний поезд и не пойду полтора-два часа домой пешком. Занятия закончились за шесть часов до этого, и было непохоже, что, кроме меня, оставшегося дежурным в классе, и ночного сторожа, на три этажа придётся ещё хоть один живой человек.       Охранника на вахте я не застал. Возможно, он отошёл по нужде или искал что-то в одном из складских помещений. Я хотел сперва подождать его, предупредить, что не ушёл, но передумал почти сразу: что, если бы он оказался не очень понимающим человеком и выгнал бы меня на улицу в непогоду? Он не был бы неправ, поступи он так.       Я хотел просто вернуться в кабинет, ключ от которого не успел отдать, и переждать полчаса-час (прекрасно понимал, что не могу остаться ночевать в школе); но, поднявшись на второй этаж, заметил, что в музыкальном классе всё ещё горел свет. Это было странно, потому что никто не должен был использовать его после мелкого ремонта — покраски чего-то, может, лакировки пола (я не знал наверняка) — ещё несколько дней.       Я заглянул в кабинет, чтобы убедиться в том, что человек, который заходил за чем-то, просто забыл выключить свет днём, а никто до наступления темноты этого не заметил, но замер, стоило сделать шаг внутрь, потому что у меня закружилась голова. Я инстинктивно опёрся рукой о наличник двери, медленно сомкнул веки и снова открыл глаза, будто это действие изменило бы что-то, смахнул наваждение. Я не должен был видеть этого.       Уён сидел на учительском столе и с будничным выражением лица листал тетрадь на металлической пружине. Он окликнул Ёсана, который лежал головой на парте (так, что его я сразу и не заметил), и невнятно спросил о чём-то, что, видимо, в ней прочёл. Несколько секунд тот никак не реагировал, но после опёрся на локоть и переспросил хриплым усталым голосом: — На какой странице? Шестнадцатой? — зевнул, прикрывая рот рукой, и потянулся за футляром для очков к рюкзаку. — Покажи мне, — вздохнул Ёсан, поднимаясь из-за парты, — так будет быстрее, давай, — он подошёл к столу учителя, посмотрел через плечо Уёна. — Забей, — Ёсан отложил тетрадь на край стола (несколько брезгливо), — Бомгю всё сражается с ветряными мельницами и норовит переписать эту песню под бас-баритон. Я не пою уже года три-четыре, с тех пор как голос сломался, поэтому давно отказал ему и скажу «нет» снова, если попросит. Просто забудь о том, что только что увидел. — Не так уж просто, — усмехнулся Уён, — хранить чужие секреты. Но, если дашь мне правильную мотивацию, я, конечно… — Почему, — пробормотал Ёсан, — ты не можешь сделать то, о чём я тебя прошу, хотя бы раз без того, чтобы переводить серьёзный разговор во флирт? — он потянул Уёна на себя за предплечье, так, чтобы тот встал на ноги. — Из всех внеклассных активностей музыкальный клуб был единственным, на что я подписался не ради дополнительных баллов: мне правда нравилось, очень сильно, и ты знаешь об этом лучше остальных. Решение уйти, чтобы сосредоточиться на материальном, не было для меня безболезненным. Почему ты позволяешь себе, — тихий голос Ёсана прозвучал почти угрозой, — смеяться над тем, что ранит меня? — Прости, — Уён повернулся, положил ладонь тому на щёку, — я привык общаться полушутками и не подумал о том, что пересёк черту. Я бы никогда не стал болтать об этом у тебя за спиной. Мне жаль, что своей неуместной реакцией я задел тебя за живое. Мне правда очень, очень жаль, — прошептал он.       Ёсан выдохнул, притянул того за плечи, накрывая его губы своими. Уён замер, он заметно растерялся (словно не понимал, что делать с руками), но отталкивать не стал, позволяя утянуть себя в долгий неспешный поцелуй. Не отстраняясь, Ёсан взял его за руку и уложил ладонь себе на поясницу.       Это выглядело трепетно, почти любяще, совсем не как в японских дорамах с рейтингом повыше. Ни один из них, казалось, всерьёз не замечал меня, стоящего в дверях и готового со стыда под землю от всего этого провалиться.       То, как я бежал под дождём до железнодорожной станции с ключом от кабинета в руке, который чудом не обронил по дороге, я едва запомнил.

***

— Голубей никто не любит, потому что они якобы переносят тысячу и одну болезнь, но голуби не виноваты в том, что не родились воробьями или синицами: они просто живут свою птичью жизнь. Высокомерно со стороны людей осуждать тех, кто ещё сорок лет назад доставлял им лекарства, лишь за факт их существования, — поёжился Ёсан, кутаясь в кожаный плащ сильнее. — У этих ребят отменный вкус: круассаны без начинки едва клюют, им подавай синнабоны с корицей. Мне тоже слоёное тесто не особо нравится, поэтому я чувствую своего рода ментальную связь с ними и прихожу в парк, чтобы подкормить, каждую пятницу.       Он осторожно погладил голубя по голове. Птица продолжала сидеть на ребре ладони, словно и не была дикой, и, казалось, не собиралась улетать даже после того, как закончила трапезу. Ёсан зашевелил пальцами, сгоняя её, прошептал что-то нечёткое на сатури («не наглей», что ли) и отряхнул руку, на которой тем не менее осталась засохшая корица. — Похоже, ты работаешь в этом месте достаточно давно, — сказал я лишь для того, чтобы поддержать разговор (не то чтобы я питал такие же тёплые чувства к голубям). — Ты ведь не знаешь Чхве Хёнсоль, да? — прозвучало как утверждение. — Когда я и ты выпускались, она заканчивала только первый год старшей школы. Не напрягай ум, вряд ли вы общались. Хёнсоль встречается с Бомгю, моим давним приятелем, и мы всё ждём, когда он сделает предложение, — усмехнулся. — Бомгю — это тот, который носил брекеты с радужными лигатурами, потому что «выбирать новый цвет каждый месяц слишком утомительно»? — Ему их давно сняли уже, — Ёсан выглядел несколько удивлённым, комментарий его явно позабавил, — но да, носил некоторое время. Хёнсоль познакомила меня со своим братом, когда я искал подработку на несколько месяцев летом, перед поступлением в университет. Я так и не прошёл по баллам туда, куда хотел, а куда не хотел — поступать не видел смысла. «Подработка» затянулась на четыре года, сейчас я не только стою за прилавком, но и время от времени помогаю на кухне, закупаюсь на рынках и очень редко, но принимаю недельные поставки. Это маленький семейный бизнес, — он поправил серьгу-шандельер в ухе, — и то, чем я занимаюсь сейчас, мне нравится, даже если я мог бы зарабатывать больше.       Ёсан вытянул из сумки твидовый оливковый шарф, почти такого же цвета, как была лента. Он осторожно обмотал шарф вокруг шеи, провёл ладонями по свисающим концам на груди, разглаживая их: совсем простое действие без подтекста и конкретного посыла. — Ты веришь в счастливую бедность? — спросил я наигранно удивлённо. — Пожалуй? — Ёсан пожал плечами. — Есть чёткая грань между «бедностью» и нуждой: мне почти двадцать пять, я всё ещё живу с родителями в Янджу, не могу позволить себе хорошего косметолога и люксовые бренды, часто отказываю старым друзьям в предложении выбраться куда-нибудь и выпить, потому что это дорого для меня. Не то чтобы у меня есть всё, о чём я когда-либо мечтал и чего, возможно, хотел бы, но на данном этапе жизни я определённо счастливее, чем был когда-либо ещё. У меня особо-то и амбиций нет? — его голос звучал неуверенно. — Раньше меня это пугало: все вокруг так пеклись об экзаменах, мечтали поступить в крутой вуз. Я тоже пёкся, конечно, но скорее за компанию: так было правильно. Все же спят и видят это, других тем для разговора в старшей школе просто нет. Мне понадобилось время, чтобы признаться себе, что работа, которая не требует слишком уж сильной эмоциональной вовлечённости, но позволяет мне оплатить коммунальные счета и оставляет силы, чтобы наслаждаться любимой музыкой и смотреть по сторонам, а не себе под ноги, — именно то, в чём я нуждаюсь. Очень простые вещи могут сделать мой день лучше, — тот улыбнулся. Не мне, скорее чему-то в своих мыслях. — Например, когда Сан-и «невзначай» кладёт в маффины дополнительный изюм и предупреждает меня об этом. Сушёный виноград классный, почему дети выковыривают его? — Не знаю, — я рассмеялся, прижал тыльную сторону ладони к губам, — когда я был младше, всегда просил маму купить булочку с сахаром. Помнишь, были такие в виде зайчиков с глазами-изюминками? Я съедал только изюм, иногда отламывал ушко и оставлял маме всё остальное. Она очень ругалась тогда, но всё равно каждый раз покупала мне эту булку. — О, эм… ей уже лучше? — Ёсан в секунды изменился в лице, утратив прежнюю весёлость. Я посмотрел на него в недоумении, и тот пояснил: — Многие знали, что у тебя болеет мама и что у вас проблемы с деньгами, поэтому те, кому хватало совести, лишний раз не лезли с расспросами и комментариями. И было непохоже, что ты вообще пытался скрывать, что у тебя, ну, не всё в порядке. Я хорошо общался с Уёном. Это означало заочно быть знакомым с половиной школы, по меньшей мере.       Ёсан выглядел встревоженным и несколько виноватым, и мне не нравилось осознание того, что я заставил его чувствовать себя подобным образом неоднозначной реакцией на вопрос, заданный лишь из вежливости. Он нахмурился, протянул мне ту руку, которая не была испачканной корицей. Я накрыл его ладонь своей прежде, чем задумался об этом действии всерьёз. — Она умерла через неделю после выпускных экзаменов. Я пошёл в армию, потом жил и работал на фабрике в Миряне три года, но попал под сокращение, поэтому вернулся на какое-то время в Сеул. Здесь очень дорогое жильё, и мужчине проще найти место в пригороде, но я хотел побывать на могиле матери перед тем, как двигаться… куда-то. Думал о том, чтобы позвонить старшему брату: я с ним со дня похорон не разговаривал, но я не смог заставить себя набрать его номер. Мы не были особо близки ещё с детства, и, возможно, подсознательно я обижен на него за то, что он просто бросил меня в девятнадцать решать «взрослые» проблемы самого, мол, уже совершеннолетний. Не то чтобы он, однако, был мне что-то должен, — я отпустил руку Ёсана, — и, знаешь, Сеул так изменился за эти пять лет. Я иду по улице, на которой вырос, и вообще ничего не узнаю, будто попал в другой город. Я никогда не чувствовал себя здесь «как дома», потому что грязно и слишком много откровенно несчастных людей, которые поколениями живут в нищете и о большем, чем деньги, да так, чтобы шестизначная сумма, даже не мечтают, но я хотел вернуться сюда ненадолго и понять, от чего таки убежал. — Обрёл ли ты покой в воспоминаниях? — спросил Ёсан тихим вкрадчивым голосом. Он хотел добавить что-то ещё (я заметил, как тот сжал губы), но не стал. — Мой покой будет вечным, — ответил я неопределённо.

***

— Хочешь персиковый сок? — мальчик, который сидел за партой спереди, неуверенно протянул мне бутылку с ярко-розовой этикеткой Lotte. Его волосы, тонированные, явно светлее природного цвета (школьный устав не разрешал этого), странно топорщились, будто тот только встал с кровати и не подходил к зеркалу. На несколько секунд я растерялся: я впервые видел его так близко и не при параде. Было что-то безобразно трогательное в том, как Кан Ёсан то и дело щурился и кусал губы. Без свиты друзей, сидя в одиночестве, он производил впечатление маленького обычного человека. — Ты думаешь, я настолько убогий, что не могу позволить себе даже это? — спросил я прежде, чем задумался, не звучало ли это необоснованно грубо. — Спасибо, воздержусь, пожалуй. — Подумал, что у меня есть упаковка персикового сока, который я случайно перепутал с апельсиновым второпях, но понял это слишком поздно. Ещё о том, что ты — единственный извращенец в округе, способный поглощать эту слишком сладкую дрянь с мякотью. Ты ведёшь себя грубо, поэтому другие тебя и задирают, — Ёсан (видимо, неосознанно) потёр родимое пятно на виске. Он выглядел скорее расстроенным, чем взбешённым. — Не все вокруг такие же мелочные, как ты. Ты был моим партнёром для диалога неделю-полторы назад и «заказал» персиковый сок в ресторане, я запомнил это. Ты высокий, лицо у тебя очень, очень недурное, но это ничего не значит в долгосрочной перспективе, — произнёс тот ровным голосом. — Если с кончика твоего языка капает яд, рано или поздно тебя примут за тайпана и захотят отрубить голову. Мысли шире и будь хоть немного добрее к людям, когда можешь позволить себе это. Ты на самом деле не хочешь быть один на один со всем миром.       Я ничего не ответил на это, Ёсан отвернулся и почти сразу уткнулся в телефон. Он улыбнулся чьему-то сообщению на экране, принялся печатать ответ. И я поморщился: то, как просто он вернулся в привычную безмятежность, меня откровенно взбесило. Я словил себя на иррациональной мысли, что хотел бы схватить его за горло и со всей силы приложить головой о деревянную парту, безмолвно наблюдать, как Ёсан прижимал бы ладонь к измазанному кровью виску и смотрел на меня зло, ничего не понимая. Я не хотел видеть его счастливого лица, потому что это вызывало во мне странные, противоречивые эмоции, и у меня не было ни сил, ни духа со всем этим разбираться. Подобное проявление беспочвенной жестокости в мыслях вогнало меня в дрожь: я ведь не был таким человеком.       Учитель, опоздавший на урок, пробубнил что-то в своё оправдание на английском и начал раздавать проверенные работы, иногда отпуская комментарии о тех, что его удивили (приятно или не очень). Он задержался у стола Ёсана, который даже не поднял головы, продолжая переписываться с кем-то, кто, видимо, интересовал его многим больше, чем анализ ошибок в тесте. Учитель всё говорил, возмущался, а я не мог разобрать и слова.       И не то чтобы я совсем плохо знал язык: всё просто смешалось в неясную мозаику звуков, пурпурным шумом звучало на периферии сознания. Я зажал уши: хотел, чтобы это издевательство прекратилось, и был раздражён тем, что никто будто не замечал, что я сижу весь серо-зелёный на грани нервного припадка. На секунду действительно показалось, что я вот-вот потеряю сознание и свалюсь из-за парты, но странное состояние прошло так же быстро, как и началось. Возможно, это было лишь следствием хронического недосыпа. Работа ночным сторожем на складе давалась мне особенно тяжело на третьем году старшей школы.       Ёсан отложил смартфон на край парты, но так и не поднял глаз на учителя. Он протёр очки рукавом пиджака и снова надел их. Я находил в этом абсурдное удовольствие: наблюдать, как тот прячет себя за оправой, неосознанно стремясь отгородиться от чего-то неопределённого, отдающего на губах дрожью — нелепый механизм самозащиты, что делал его временами странно притягательным. В такие моменты я чувствовал себя в безопасности и недоумевал, как мог быть в бешенстве от слов и поведения столь тихого, миролюбивого существа за несколько минут до этого. В конечном итоге Кан Ёсан был всего лишь человеком, даже если целовал мальчиков всерьёз и говорил вещи, которые я не хотел от него слышать. Из нас двоих я был не единственным, кто искал ответы на сотни невысказанных вопросов в своей голове.

***

      Ёсан улыбнулся школьнице, которая подошла к стойке бариста, чтобы забрать заказ для компании подруг. Он сиял похлеще небесного светила, будто познал житейскую истину, вобрал её в себя и не нуждался в доказательствах. Я хотел знать, был ли он так беспечен, как хотел казаться со стороны, или лишь хорошо отыгрывал комфортный образ на публику, потому что прятать себя и соответствовать всегда было его естественной реакцией. Как я мог быть спокоен рядом с человеком, что норовил расколоть мою личность послойно?       Он не прилагал к этому, казалось бы, никаких усилий: просто смотрел спокойным, выдержанным взглядом, который ничего конкретного не выражал. У некоторых людей в глазах вселенская печаль, чьи-то пылают страстью, и на таких людей бывает тошно смотреть: они глупы в идиллии собственного достатка. Есть беглый взгляд полицейского, проверяющего документы, презрительный — школьного задиры, взгляд ребёнка, что впервые пришёл в зоопарк. Глаза Кан Ёсана, с кем бы он ни говорил и что бы ни делал, не выражали совершенно ничего. Я его совсем не понимал, и мне не нравилось осознание этого. — Почему твой друг решил открыть кофейню, где все столики одиночные? Это несколько… нелогично, — спросил я через некоторое время, когда толпа посетителей рассеялась. За несколькими столами остались студенты с ноутбуками. — Я слышал, что подобные заведения популярны в Японии, но, не знаю, светлое, пропахшее выпечкой помещение с приятной ненавязчивой музыкой — это не то же самое, что суши-бар с закрытыми кабинками, где лиц официантов не видно и слова сказать нельзя. — Мне приятно знать, что ты оценил мой плейлист, — ответил Ёсан, раскладывая оставшиеся пирожные по витрине. — Мой друг любит жареную свинину, а людей — жалует не особо. Хёнсоль как-то пошутила, мол, его выгнали из заведения, которое находилось в помещении раньше, поэтому он выбрал эту локацию, как подвернулась возможность. Очень тонкая издёвка над корейской культурой коллективизма, никаких тайных маркетинговых стратегий, — он хмыкнул, — хотя расположение действительно ничего. Сан — человек натуры тонкой, творческой, в меру балованный тем, что вырос в небедной любящей семье. Немножко ебанутый, но готовит классные десерты, умеет вести бухгалтерию и в целом весьма талантлив и очарователен. Реально похож на пекаря, пока не снимет футболку. Он выдержал мою «уродливую фазу взросления» в семнадцать-девятнадцать, научил социально приемлемо улыбаться и пользоваться кофеваркой, которую я в свой первый день едва не сломал. Я очень благодарен ему за это: многие люди не были столь же бескорыстно добры по отношению ко мне тогда.       Он глянул на часы над входом в помещение, осмотрел полупустой зал и кивнул той самой девочке, которая забирала заказ до этого. Подруга шепнула ей, и та внезапно заробела, опустила взгляд и ответила себе под нос что-то неразборчиво (я не слышал её). Ёсана сцена, видимо, позабавила: он усмехнулся, прикрыл рот ладонью, стараясь скрыть внутреннее веселье, потому что рассмеяться в этой ситуации было бы неуместно. Его реакция всё же привлекла внимание ещё нескольких посетителей.       И я подумал, что взросление, несомненно, пошло ему на пользу. В школе Ёсан был одним из тех, кто явно не желал лезть на рожон и отличаться слишком уж сильно. Он, казалось, намеренно создал себе образ тихони-замарашки и молча наблюдал за всей драмой, что происходила вокруг, не становясь её частью и умудряясь ни одну из сторон конфликта намеренно не задеть. И не то чтобы все любили его: скорее, каждый в лицо знал, но игнорировал существование, если рядом не было друзей. Ёсан был лишь дополнением в компании популярных подростков. Я всегда считал, что эту роль он выбрал себе сам и вполне сознательно, потому что она упрощала ему жизнь. — Ну давай, — Ёсан ухмыльнулся, — колись, спрашивай то, зачем пришёл: у тебя на лице всё написано. Постараюсь не быть задетым твоей бестактностью слишком уж сильно и притвориться не особо понятливым, если надо. — Не то чтобы это бестактно, мне просто любопытно, — я несколько смутился от пристального, ожидающего чего-то взгляда, которым тот окинул меня, параллельно вертя в руках пластиковый пакет со странной жидкостью голубого цвета. — Почему ты сделал лазерную шлифовку кожи и перестал носить очки? То есть, — я осёкся, — я понимаю, что у тебя раньше было плохое зрение и, наверное, очень. Это глупо, но… мне казалось, что родимое пятно на виске было в большей степени частью твоего образа, чем досадным недоразумением? Я только по нему тебя запомнил (это не было правдой). — Мир выглядит исключительно враждебным, когда в девятнадцать ты неожиданно заваливаешь вступительные экзамены в университет, а вчерашние шалопаи вдруг становятся «перспективными студентами» факультета бизнес-управления Йонсея или Сеульского Национального, потому что родились в правильной семье. В то время я был помешан на культе богатства и «успешного успеха» больше, чем ты можешь себе представить. В какой-то момент я разбил свои очки: случайно, на самом деле. У меня была лютая истерика тогда, я понятия не имел, что должен был делать со своей жизнью. Я не делал лазер, пигментация просто стала менее заметной с возрастом, возможно, из-за агрессивной косметики, а линзы носить оказалось удобно. Я так привык к ним, пока откладывал поход к офтальмологу, чтобы выписать новые очки, что начал носить каждый день, честно говоря, даже когда приболею. Считай это символическим переходом в новую эру, принятием себя, — Ёсан улыбнулся как-то невесело. — Не то чтобы я, однако, когда-либо сомневался в своей внешности.       Тот принялся вытирать чашку, которая была и без того сухой и чистой. Мне было неловко, я чувствовал, что бессознательно задел в нём что-то, спрятанное давно и в полной мере. Ёсан снова выглядел серьёзным и погрязшим в размышлениях о чём-то, только ему самому известном: таким же, каким я запомнил его пять лет назад, до того, как юность начала утекать сквозь пальцы, а дни смешались в цикле из сна и работы. — Знаешь, — я поморщился, — в школе я думал, что ты встречаешься с Уёном. Я видел вас, когда… Но не то чтобы я хотел увидеть, это вышло случайно, и я, — сглотнул, — ну, просто не мог перестать думать об этом. Ты ведь всё время крутился рядом с ним: ты улыбался только ему, ты сиял. Мне было тошно, потому что под веками всеми цветами радуги переливалась картинка того, как вы… Я был так зол на самого себя за то, что не могу перестать прокручивать эту сцену у себя в голове, и я проклинал себя, что заглянул в музыкальный класс в тот день. Это мне всю картину мира в восемнадцать лет перевернуло, и я не знаю, почему был так зациклен. Сейчас мне так стыдно: не то чтобы у меня был повод обоснованно думать о тебе плохо. В конце концов, отношения едва знакомых людей никогда не были моим делом. — Я не встречался с Уёном, — Ёсан звучал почти возмущённым, — я вообще ни с кем и никогда не встречался. Я не фригидный и не помешанный на работе трудоголик. Мне просто не нужна «вторая половинка», чтобы жить полноценно? Я целый: у меня другие приоритеты в жизни и здоровые отношения с отцом, который воспитывал меня своим маленьким принцем, никогда не винил за не очень мужественные увлечения и не наказывал безразличием, поэтому я вырос достаточно уверенным в себе геем, чтобы не тянуться к мужскому вниманию слишком уж сильно. У меня нет эмоциональной травмы, поэтому ни один парень не рискнул бы встречаться со мной в старшей школе. Но, конечно, я зажимался с симпатичными мальчиками, — он поставил начищенную до блеска чашку на барную стойку, — из спортивного интереса. Хочешь выпить что-нибудь? Моя смена закончится через десять минут, я сделаю себе лавандовый раф и буду мыть кофемашину. Не думаю, что кто-то придёт за две минуты до закрытия в среду. Людей много в основном в обед, не вечером: рядом офисы, одна средняя школа. — Что у вас в меню самое приторное? — я задержал взгляд на длинных, тонких пальцах, обвитых вокруг ручки металлического сосуда, в который Ёсан перелил часть странной голубой жидкости. — Вот чтобы челюсть свело от сладости.       Ёсан ничего не ответил, сосредоточенно разравнивая молотый кофе маленьким круглым прессом. Он добавил в сосуд с голубой жидкостью две ложки сахара и вернулся с ним к кофемашине. В вечернем полумраке кожа Ёсана казалась полупрозрачной и будто подсвечивалась изнутри. Я наблюдал, как тот выверенными, быстрыми движениями человека, что делал подобное сотни раз до, перемешивал содержимое металлической ёмкости с кофе в стеклянной кружке-шейкере и ничего не говорил. Происходящее казалось сюрреалистичным: я будто смотрел на всё это через сонную пелену, принимая данностью и не предавая деталям особого значения. — Слаще, чем раф? — всё же переспросил Ёсан через некоторое время. — В меню — ничего, но можешь поцеловать меня, когда допью свой. Будет сладко, и челюсть сведёт, — тот усмехнулся. — Через некоторое время.