Cliche

Sound: Luke Howard - I still dream about you

Десять. Потолок над постелью — бесконечное непроглядное небо, мерцающее сотней отблесков уже давно потухших звёзд, разгорающихся и затухающих, как нервные импульсы под кожей.

Десятки мыслей собрались в голове, сменяя одну на другую со скоростью гоночного болида. И с той же скоростью она пустела, оставляя только горячие, поджигающие, как фитиль, прикосновения — всё, что хотелось знать, всё, о чём казалось правильно думать. Они оба — склад с тысячью фейерверков, в котором кто-то по неосторожности уронил спичку.

Девять. Смятая маленькая постель — мягкая сахарная вата.

«Лучшее место на земле», — последняя мысль, которую осознанно поймал Тэхён, тут же её отпуская. Он навис над Чонгуком, слишком упоённо разглядывая обнажённый торс под уже приподнятой футболкой. В полумраке его комнаты тонкая белая ткань слишком хорошо выглядела на фоне чужой бархатисто-бронзовой кожи. Эта чёртова белая футболка как белёсая пена, облизывающая горячий песчаный берег, весь раскалённый от летнего зноя. И Тэхён понял, что хочет смотреть, хочет изучать каждый изгиб, запоминать, вырезать на подкорке собственного сознания, выжигать сварочным аппаратом, так, чтобы искры ослепляли, чтобы, если этому суждено будет случиться лишь однажды, тысячи раз прокручивать в фантазиях, которые теперь чуть больше, чем реальны. Фантазиях, что с каждой секундой становятся воспоминаниями: настоящие, переливающиеся, плавящие.

Восемь. Плечи и ключицы сгорают от прикосновений.

Чонгук неторопливо, специально растягивая момент, аккуратно обогнул кончиками пальцев острый подбородок, проводя вдоль шеи, спускаясь к чувствительным ключицам, напоминающим лезвие ножа, зарисовывая их ладонью, слегка нажимая, чтобы чувствовать их остроту. Очертил медленно вздымающуюся грудь, хорошо заметный напряжённый пресс, огладил линию косых мышц, упираясь в тазовую косточку, которая ему нравится, в которую вдруг хочется впиваться пальцами, губами, зубами. Завёл ладонь под тугие джинсы, ткань которых казалась самой жёсткой и мешающей, проводя вдоль выступающего бедра, сжимая его, несильно, но с желанием, оцарапывая короткими ногтями. Тэхён тихо выдохнул, лишь на секунду прикрывая глаза, словно блаженный тонко улыбаясь, умирая и рассыпаясь вновь и вновь, пытаясь не сорваться и не разорвать Чонгука от желания в данную же секунду. Это мгновение должно длиться, а лучше пусть оно застынет, запечатлеется в вечности. Предвкушение и эйфория, разливающиеся по жилам плавленым воском, уже давно охватили всё тело, впрыскиваясь в клетки, словно яд, кружа голову, затуманивая взгляд, размывая мир вокруг.

Семь. Ближе. Ещё ближе. Ощущать чужую кожу.

Тэхён больше не хотел и не мог ждать, давая всем этим невинным на первый взгляд ласкам окончательно свести с ума. Все эти касания слишком нежные, омут мягких, почти тёмных, а в тот момент почти чёрных глаз под ним опасно сильно дурманил. Он опустился на локти, целуя под скулы, в плечи, спустился ниже, касаясь губами изгиба локтя, ведя невесомо языком по цветастым рисункам, выбитым на руке Чонгука, двигаясь к идеально гладкому животу, почти неощутимо прикусил тонкую кожу, оставляя на ней свои еле заметные следы, опаляя влажный укус дыханием. Кончиком языка, чересчур аккуратно и неспешно, с тянущим наслаждением повторил линию брюк, чувствуя, как чужие бёдра сильнее вжимаются в постель. — Позволишь? – завёл кончики пальцев под мягкую резинку. Чонгук лишь слегка прогнулся, приподнимая бёдра, – лучше любого ответа. Тэхён обхватил одной ладонью талию поперёк спины, продолжая водить губами вдоль выступающих рёбер, а второй – одним движением стянул такой ненужный элемент одежды, откидывая, отправляя его куда-то во мрак, к пиву, коробке пиццы и своей одежде. Чонгук чуть поёжился, ощущая внезапную прохладу, пробежавшую по бёдрам, но в ту же секунду изогнулся, чувствуя, как пламенеющий жар волнами отзывается вспышками под кожей. Ким медленно, слишком, преступно даже, накрыл невесомую ткань нижнего белья горячей большой ладонью, с лёгким нажимом оглаживая большим пальцем от основания к самому верху, повторяя контур, чуть сжимая, ловя до потрясающего ломающееся дыхание Чонгука. Восхитительный звук. Лучший из написанных человечеством. Тэхён внезапно стал таким жадным, ему нужно больше, слышать всё. Чонгук тут же откинул голову, приоткрывая губы, тяжело сглатывая, вскидывая бёдра навстречу, ближе к руке. Всё внутри сжалось и вспыхнуло. У обоих. Тэхён прислушивался как обезумевший, как голодный зверь, выслеживающий свою добычу, притаившийся, чтобы сделать прыжок. Он ловил рваный, секундный и такой губящий возбуждённый вдох. Он вздрогнул всем телом, закусывая собственные губы. Этот голос... Этот сладкий мягкий тенор, это дыхание, кажется, похоже на пение, ласкающее сильнее лёгкого морского бриза в иссушающую жару. Чёрт возьми. Он, кажется, перестал дышать сам. — К- кольца... – выбилось шёпотом из груди, почти неслышно для всего мира, но так отчётливо для одного съезжающего головой Ким Тэхёна. — Снять? – Ким на секунду остановился, подтягивая ладонь к лицу, цепляя одно из колец губами, намереваясь стащить и скинуть куда угодно, и плевать, если он их потом не найдёт. — Нет! Оставь, — сильнее откинул голову, вжимаясь затылком в подушку, торопливо и часто облизывая губы, терзая их зубами. Тэхён, не торопясь, слишком аккуратно провёл пальцами снова, лаская, а Чон подался ещё ближе, пытаясь ощутить сильнее каждый изгиб руки. Как хорошо. Словно выкрутили тумблер, отвечающий за ощущения, поднимая их с нуля до отметки «кипящая магма». Он еле сдержал подкатывающийся глухой звук, застревающий в гортани. Ему хочется быть тихим, хочется играть с Тэхёном, заставлять его ждать. В этой интимной тишине молчание кажется таким запретным и горячим. Одни эти поглаживания понемногу отключали рассудок Чонгуку, но, когда Тэхён, незаметно для него, спустился ниже, подцепляя зубами ткань белья, чуть приспуская, провёл кончиком носа, а затем едва ощутимо расслабленным кончиком языка, следуя за витиеватыми венами по давно твёрдому напряжённому члену, Чонгук с силой, почти до синяка, стиснул длинными пальцами чужое плечо, прогибаясь и, наконец-то, отпуская гулкий несдержанный стон. Тэхёну смертельный электрический разряд пустили по позвоночнику, что разлетелся на тлеющие искры, разбиваясь о затылок. Его закоротило и затрясло, а новый разряд, ещё более заряженный, спустился обратно вниз, но не распадаясь, а концентрируясь в самом низу живота. Он ухватился за мятые простыни ладонью, стискивая их с силой, сводя резко колени, распахивая губы в немом крике, не способный справиться со вспышками. Ему потребовалось полминуты, чтобы снова вернуться в мир. Этот стон – лучшее доказательство, что Тэхён делает всё правильно. Идеально даже. И не имеет значения, что у него нет опыта, что это его первый раз, базовую теорию он знает, готовился сегодня, а всё остальное — всегда происходит интуитивно. Кому как не мужчине знать, где и как правильнее касаться другого мужчины. Тэхён вновь расслабил и облизнул горячие губы, через секунду смыкая их на гладкой, потрясающе нежной, горячей и уже влажной головке, обводя её по кругу языком. Касался самых чувствительных мест, толкался языком и раскрывал, слизывая солоновато-горькие капли, игрался с уздечкой, ведя плавно губами вниз, а затем вверх, посасывая. И когда он скользнул увереннее, чуть быстрее и глубже, втягивая щёки, плотнее обвивая губами, Чонгук был готов поклясться, что его грудную клетку никогда так не спирало; воздух застревал в лёгких. Все чувства, копившиеся в нём месяцами и годами: обиды, страхи, сомнения, подавленность — все, которые он когда-то считал важными, перестали что-то вдруг значить. Когда он, оказывается, может так чувствовать, безвозвратно утопать в желании. Он что-то бессвязно шептал, тяжело дыша, на грани стонов, выгибаясь, поджимая пальцы на ногах. Он, теряя рассудок и мысли, не знал, куда деть собственные руки: хватался то за простыни и подушку, то за мягкие пряди Тэхёна, сжимая их, но не подталкивая, а лишь слегка царапая, то запускал пальцы в свои собственные волосы.

Шесть. Имя на губах.

Чонгук приподнялся на дрожащих локтях, опуская вниз взгляд, туда, куда магнитило больше всего. Он хотел видеть, зная, что это, скорее всего, не оставит ему больше ни единого шанса, но он жутко хотел. Если Тэхён, как он сегодня после травки рассказывал, аудиал, то Чонгук визуал, ему нравится наблюдать. И встречаясь с глубоко чёрными глазами, отливающими морской волной, осознал, что не видел ничего более пошлого, горячего, откровенного и ещё сильнее возбуждающего, чем Ким между его бёдер. Изогнутые острые плечи, усеянные редкими родинками, выступающие и такие красивые ключицы, растрёпанные волосы, светящиеся словно звёзды глаза, кроваво-алые губы на нём, серебрящиеся влажные дорожки бегущие от уголков губ. — Т-Тэхён... – он выдохнул сквозь зубы, почти шипя, протягивая пальцы к чужой щеке, спускаясь к подбородку, мягко размазывая чужую слюну по уголкам губ и щекам, маня подняться к себе, иначе ещё немного таких ласк — и он отключится. Тэхён с типичным влажным звуком выпустил член изо рта, демонстративно растягивая длинную белёсую паутинку, подхватил её языком и хищно улыбнулся, различая в темноте, как брови Чонгука непроизвольно сводятся к переносице, а губы складываются в самую идеальную в мире букву «О».

Пять. Чужие губы на губах.

Они целовались жадно, оголтело, глубоко и горячо, живо, но и аккуратно и медленно, словно осознанно, распаляя друг друга всё сильнее. Пытаясь впитать друг друга и друг другу отдать что-то слишком важное и невысказанное. Губы таяли на губах, языки слились в едином сладострастном ритме, голодно перебивая один другой. Они зарывались пальцами в уже влажные от пота волосы, оглаживали выступающие угловатые позвонки на шее и спине, прикусывали нижнюю губу, нервно обмениваясь давно сбившимся дыханием в лёгких. Обжигая им кожу.

Четыре. Одним рывком все ограничения оказываются стёрты.

Чонгук, ломающийся под напором собственных желаний, быстро стащил с Тэхёна уже давно ставшие ненавистными ему джинсы, касаясь кончиками пальцев нежной бронзовой кожи под коленом, скользя по слишком чувствительной внутренней части бедра, выводя понятные лишь ему рисунки, дразня, не касаясь чужого члена, заставляя Тэхёна почти поскуливать от ожидания и предвкушения. Чонгуку нравится доводить до исступления, до точки кипения, они в эту игру слишком долго играли. Нравится подводить к обрыву, чтобы потом с него толкнуть и прыгнуть следом. Чем дольше стоишь над пропастью, вглядываясь в её темноту, тем сильнее она завладевает сознанием. А Чонгуку хотелось влезть Тэхёну в голову. Как и Тэхёну хотелось влезть в голову Чонгука, опутать его рассудок, стать наваждением, манией, единственной хоть что-то значащей целью. Он очень хочет быть значимым. Нужным. Желанным. Перестать быть ничтожным для самого себя. Чтобы впервые в жизни шептали в темноте его имя от чувств. Чтобы его знали, ждали и, может быть, хоть немного, может, и не по-настоящему, но тоже любили? И когда ладонь всё же скользнула выше, Тэхён с глубоким вздохом упал в изгиб чужой шеи, прикусывая её, почти больно, втягивая дурманящий аромат сладкого зелёного чая и влажной листвы с чужой кожи. Судорога пробежала по ногам, вынуждая пальцы поджиматься и раскаты поражать кожу. Осознание, что нескольких таких прикосновений этих длинных угловатых пальцев хватит, чтобы подтолкнуть к краю, словно из дула вылетело прямо в висок. Невыносимо. — Я не... Чонгук, — имя звучало так невозможно интимно, выворачивая сильнее, ломая кости, — не торопись.

Три. Руки на бёдрах. Губы на шее. Язык на коже.

— Дай руку, – нетерпеливо прошептал. Чонгук перехватил запястье, сжимая чужую ладонь в кулак, оставляя лишь два пальца, поднёс их к губам, медленно целуя, облизывая и погружая их в рот, сначала только кончики, прикрывая от трепета глаза, а затем целиком, посасывая, проводя языком вокруг каждой фаланги, прикусывая. Тэхён, кажется, окончательно завис. Система дала сбой, выводя синий экран смерти, констатируя факт полного краха. Он не в состоянии шевелиться или даже моргать. Просто заворожённо разглядывал, как губы растягиваются и сжимаются, блестящие, искусанные и припухшие, задерживая дыхание, словно выпусти он воздух — всё смажется и исчезнет, как дымка над водой, как лёгкие клубы пара от горячей чашки кофе, что вдруг рисуют перед глазами неподвластные осмыслению картины. Слишком эстетично и упоённо. Слишком чарующе. Слишком эротично. Если бы Тэхёна попросили описать Чонгука одним словом, он бы просто выдал тихое «слишком». Во всём. В каждом движении, звуке, взгляде. Освобождая, наконец, пальцы из плена губ, Чон потянул его руку ниже, разводя и приподнимая бёдра, давая понять, чего хочет. Тэхён словно в гипнотическом трансе коснулся самого напряжённого и сокровенного места на теле Чонгука, понимая, что тот перед ним стал максимально открыт, податлив и сейчас здесь отдаётся всецело. Он. Доверяет. Ему. Тэхён тихо усмехнулся в шею Чонгуку, стискивая челюсть, тут же отнял руку и проскользнул под подушку под чужой головой. Не то чтобы он наверняка знал, но он точно планировал. Поэтому он нашаривает ладонью небольшую бутыль уже давно тёплой смазки, щёлкая большим пальцем крышкой, легко выдавливая, кажется, даже немного переборщив её содержимое, Чонгуку на живот, чуть выше пупка. Почему-то это кажется забавным, он хрипло смеётся, откидывая бутыль и подхватывая смазку всё теми же влажными пальцами, растёр её, скользя всё же в ямку пупка, ниже и ниже. Ощущение чужого проникновения почти сводит с ума, крошит кости в мелкую крошку, наливая голову тяжёлым плавленым металлом и дофамином каждую клетку тела, которые ощущаются сейчас только в одном месте в мире, под чужими пальцами. И все эти эмоции не от простого, ещё не дошедшего до основного акта секса, а от чувств, внимания и осторожности, что дарит кто-то рядом. От того, как они давят на грудь. Как открытость друг перед другом, перед некогда «врагом» сделала уязвимым и чувствительным. И когда после непродолжительных и дрожащих ласк добавился уже второй палец, всё в телах обоих изнывало и пульсировало.

Два. Ты во мне, я в тебе. Все чувства слились воедино.

И Тэхён медленно вошёл, совсем неспешно, аккуратно и ласково, давая привыкнуть и привыкая к раздирающим ощущениям сам, прикрыл глаза, слыша два срывающихся оглушающих стона, смакуя первые, самые яркие и важные секунды новой, немного болезненно-сладкой узости, обволакивающей, а Чонгук весь натянулся, как оголённый нерв, впиваясь пальцами в простыни до треска. Воздух осел в груди, позволяя лишь тягучим скрипам раздаваться вокруг. Чонгука не волнует режущее чувство, лёгкая боль, ему плевать, он хочет глубже, ещё ближе, если честно, запредельно близко, чтобы слиться и раствориться. Чтобы завтра никогда не настало, а он вновь не был опустошён и растерян, чтобы чужой жар под кожей, чужое сердцебиение в собственной груди, имя в чужих губах, как тайна всего неразгаданного мироздания. Он толкнулся навстречу, впуская до конца, захлёбываясь собственным голосом и стоном. — Тише, – сбивчиво и задушено выдохнул Тэхён, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть в полыхающее и отчего-то растроганное лицо. — Почему ты так нежен со мной? – почти задыхаясь, шептал Чонгук, цепляясь за влажные плечи. — Потому что полчаса назад я осознал, что мне тебя не хочется трахать... В тебя хочется влюбиться, — он смазал тонкую серебрящуюся полоску, бегущую от уголка глаза к виску, целуя в скулы, в крохотную родинку на щеке, в кончик носа, и в сладкие губы. — Пожалуйста, — сам не осознавая, чего на самом деле просит, чужой ли любви, или того, что озвучивает вслух, — прошу. Я так хочу тебя. Хочу, чтобы ты был везде, — притянул ближе, почти до кровоподтёков впиваясь в бедро пальцами, как чужие слова впились острием прямо под рёбра.

Один. Стон, сорвавшийся губы в губы. А затем ещё один, и ещё с полсотни, звучащих в унисон.

Никто больше не сдерживался и не хотел, им обоим глубоко плевать на возможных соседей, звук проливного дождя из открытого окна смоет их голоса с этих улиц, сотрёт со стен здания, заглушит в чужих умах, но они впитаются в постельное бельё, в чугун каркаса кровати и дерево паркетных половиц. Они залезут под кожу, и рассосутся в крови, устремляясь к единственному бьющемуся за грудиной. Им плевать на севшие с утра голоса, на царапины от кровати на идеально отциклёванном полу, на упавшие фотографии и надорванные наволочки. На всё. У Тэхёна от чужого голоса все известные и неизвестные человечеству созвездия распадаются на отдельные звёзды, квантовые струны растягиваются, позволяя их видеть и касаться. И всё, что существует, – горячие тела, общее дыхание и оголённые чувства. Бестелесное невысказанное словами и глазами. Тэхён завёл руки Чонгуку над головой, перехватывая одной ладонью запястья, в другой приподнимая его мягкие бронзовые бёдра, ускоряясь, без желания прекращать хоть на чёртову секунду. Упираясь дрожащими лодыжками в край постели, чувствуя, как ноги от напряжения сводит судорогой, двигаясь всё быстрее. Глубокие и точные движения, заставляющие Чонгука прогибаться, глотать вздохи с каждым скользящим движением, выдыхать чужое имя и просить ещё. На грани слышимости. Тэхён бросил секундный взгляд в сторону, ловя отражение их силуэтов в своём огромном зеркале. И фейерверки над Марсовым полем уже не такие яркие, как те, что сотней огней разлетаются по уголкам тела, наполняя их до краёв чистейшим неразбавленным удовольствием, походящим на мучительно-сладкое забвение. — Не останавливайся ни на секунду, — словно в агонии, низко хрипел Чонгук, больше не способный на стоны, и Ким ощущал, как темнеет в глазах, как яростно заходится под рёбрами, как все имеющиеся в теле нервные окончания сбегаются в самый низ живота, а рассудок ему больше окончательно не принадлежит. И принадлежал ли, после настоящей встречи с ним? — Ещё, чёрт, блять, ещё немного, молю, — голоса и мыслей не осталось, только инстинкты и желания. — Прикоснись ко мне. Ещё несколько последних тяжёлых и вымученных стонов, неотличимых от рычания, пальцы, проскальзывающие между их животами, лёгкое движение ладонью совершенно не в такт, и красивое тело под Тэхёном сжалось, пробиваясь вспышками оргазма, содрогаясь целиком. Все мышцы жжёт. — Чо... Чонгук. Блять. Чонгук, я сейчас, сейчас... — Тэхён шептал словно в бреду, не понимая, что произносит вслух, сквозь полуприкрытые ресницы ловя сладострастную гримасу, в которую сложилось идеально красивое лицо: приоткрывшиеся, высохшие от учащенного дыхания и застывшие губы, трясущиеся ресницы, вытянутая напряжённая шея, сдвигающиеся к переносице брови, и взорвался сам, падая, бесконечно падая в бездну, вскидывая голову сам, почти срывая голос. Никогда до не было так сильно, никогда не хотелось умереть от чувств. Он не знал, как это бывает, до встречи с Чонгуком.

Ноль. Хочется исчезнуть и возродиться, сотню раз, бесповоротно.

Так странно забывать своё имя, забывать, кто ты есть, и просто сливаться в одно мгновение с другим человеком, выжимая себя до остатка. Они будто выточены друг под друга и друг для друга. Искали всю жизнь. Тэхён словно по наитию, машинально, сделал ещё пару движений бёдрами, шипя от стрел в пояснице, расслабляясь и падая лицом в изгиб плеча и в подушку, утыкаясь щекой в щеку. Разморенный, уставший и отдавший, кажется, всё, что в нём было, все эмоции, Тэхён задремал достаточно быстро. Чонгуку же не удавалось уснуть ещё где-то полчаса. Он ощущал, что, несмотря на усталость и тянущее чувство в ногах и пояснице, его всего просто распирало от шквала эмоций, которые даже не получалось нормально осмыслить. Невероятный подъём, эйфория, какое-то счастье вперемешку с тоской и меланхолией. Сердце колошматилось, как пленённая птица, которую заперли в слишком тесной клетке. Если бы врач поднёс сейчас к его груди стетоскоп, он бы явно в ужасе отшатнулся, собирая скорее консилиум, чтобы объяснить, почему это парень вообще ещё жив. Но Чонгуку сейчас хотелось сворачивать горы, кричать на весь мир, что, похоже, он не будет против умереть, потому что лучше, чем в данную секунду, наверное, уже не будет. В мягкой постели, под невероятно приятным одеялом, сжимая в объятиях Тэхёна, который вжался в него спиной, переплёл их пальцы, подтягивая ладони к груди, и тихо сопел. Чуть приподнявшись, он даже мог видеть его идеальное лицо в зеркале. Мягкие расслабленные черты, приоткрытые губы, ресницы, которые, кажется, не заканчиваются никогда, растрепавшиеся и шелковистые волосы, прикрывающие один глаз. Если бы только Чонгук мог навсегда оставить этот кадр у себя в голове. Это, возможно, даже походило на приступ мании. Просто он больше не хочет разжимать руки и отпускать его, не хочет больше ненавидеть и обходить стороной Тэхёна. Он даже, если честно, не помнит того времени и того чувства, словно этого никогда и не было. Он не очень хорошо помнит себя до того момента, как понял, что ненависти больше нет. Что там, внутри него, на той полочке со стикером «Ким Тэхён» теперь что-то другое. Более светлое, но и более тяжёлое. — Мне кажется, я в тебя влюбился. Слишком быстро, — тихо, на грани, прошептал Чонгук куда-то в затылок Тэхёну, втягивая аромат волос и закрывая глаза. Он счастлив. Они так и проспали всю ночь, не просыпаясь, ворочаясь, иногда меняя положение, но не отлипая друг от друга. Несмотря на раннюю весну, в комнате было тепло, а под одеялом и от прижимающегося тела — почти невыносимо жарко, но на это было плевать, хотелось ощущать друг друга. И самое интересное, что прошло так мало времени, но им обоим казалось, что так было всегда, что так должно быть. Что они шли к этому всё это время и, сидя всего в трёх метрах, искали только друг друга. Утро для них началось ближе к полудню. Свет пробирался в комнату лениво, будто не желал мешать, но мешал. Тэхён не хотел открывать глаза, всеми силами пытаясь игнорировать то, что надо вставать. Потом — сморщился, зарычал и спрятал лицо в подушку. — У тебя голос как у старого джазмена, — сонно, не открывая глаз, пробормотал Чонгук, с усмешкой. — И дышишь, как будто марафон пробежал. — Я и пробежал, — выдал Тэхён не поднимая лица. — Причём по тебе. — Ты ужасен. — Я честен. Это, кстати, говорят, признак взросления, — Тэхён через силу поднялся, потёр глаза и не удержался, ткнул пальцем Чонгуку в щёку. — Просыпайся давай, ботан. У тебя там наверняка по утрам душ, медитация и план на день. — Мм, — мягко растянул Чонгук, всё ещё не открывая глаз. — Лезет твоя мудацкая сущность. С самого утра. Как будильник. — А у тебя — ботанская. Ты даже во сне, кажется, аргументировал что-то. — Чонгук хмыкнул, открыл один глаз, широко и без смущения зевнул. — Я тебя цитировал в голове. Было мучительно. — О нет, буллят в собственном доме. Прекрати, сейчас расплачусь. — Хочешь, ещё тебе на тачку нассу? Чтобы достойно завершить утро? Тэхён резко рассмеялся, упал снова на спину и скатился ближе, уткнувшись носом Чонгуку в шею. — Ммм, так вкусно пахнешь. И всё вокруг тобой пахнет. Приятно с этим запахом просыпаться. А ещё приятнее просыпаться с тобой, чем в твоей толстовке. Думаю, надо бы позавтракать, — сжался и засмущался Тэхён, слыша, как громко на всю комнату заурчал его живот. — Хорошая идея. Только пиццы у нас не осталось, а кухни я как-то не увидел у тебя тут, — вопросительно поднял брови Чонгук, потягиваясь и наконец-то принимая вертикальное положение. — Да, — спрыгнул с кровати Тэхён, разминая плечи. — Она в родительском доме. Придётся пробежаться в трусиках по двору, — дёрнул бровями, поправляя бельё, демонстративно оттягивая и шлёпая резинкой на бёдрах. — А... — раскрыл рот Чонгук, собираясь задать очевидный из всех вопросов. — Их нет. Они бывают только поздно вечером, да и то не часто. Еду в холодос закидывают, за свет платят — и уже хорошо. Я привык. Так даже лучше, чем если бы они вечно тусовались рядом и лезли в мою жизнь, — стал причитать Ким, ходя по комнате, ища что накинуть на плечи. Кухня в доме оказалась огромной и полутёмной — шторы не открыты, лампа над плитой еле светила. Долго возиться и запариваться совсем не хотелось, поэтому Тэхён чуть посуетился и накрыл скромный стол. Две кружки, поджаренные тосты, банка арахисовой пасты и остатки апельсинового сока. Тэхён стоял босиком, в рубашке, застёгнутой на одну пуговицу. Чонгук — уселся на табуретку, подтянув к себе ноги, волосы смешно торчали в разные стороны. Он ел медленно. Задумчиво. Тэхён наблюдал за ним с видом человека, который пытается не показывать, что они ещё не расстались, а он уже скучает. — У тебя хлеб с характером, конечно. — выдал Чонгук, откусывая. — Подозреваю, ты сжёг первый тост, а потом назвал это своим особым рецептом. — Я — художник, — рассмеялся Тэхён, с жадностью уплетая жаренный хлеб. — Моё оружие — случай. А кухня — поле битвы. — Бля, возьму на заметку. Твоя философия пригодится мне в эссе. — Чонгук вдохновлённо покрутил в воздухе пальцами, изображая манерного критика. — «Как жареный хлеб помогает отражать внутреннюю пустоту героя». — Я — гений. Говорил же. Не забудь процитировать только: «... по Тэхёну, 2025». Они оба улыбнулись, смотря друг на друга и продолжая лениво жевать. Чонгук перевёл взгляд на часы на микроволновке и тяжело вздохнул, словно не хотя, чтобы время двигалось вперёд. Чтобы время вообще было. — Мне надо идти, — тихо и как-то виновато произнёс, поджимая губы и пальцы на ногах от лёгкой прохлады. — Уроки. Школа. Уборка. Ворчливый Юнги. Рюкзак, уныние, здравствуй, реальность. — Можешь остаться. Стать котом. Я тебя буду кормить, чесать за ухом, носить на руках. Будешь спать у меня на подушке клубком. — А ну не искушай меня, змей хитрожопый. У меня завтра итоговая контрольная, от которой будет зависеть годовая оценка. Тэхён обречённо вздохнул, строя наигранные, но в чём-то даже правдивые жалостливые глаза, посмотрел так несколько минут на Чонгука, а затем ушёл на добрые пять минут, возвращаясь с одеждой, худи и рюкзаком. — Вот, — аккуратно сложил всё на стул рядом. — Формально я делаю вид, что поддерживаю твою жадную тягу к знаниям и учебную дисциплину. Хочешь, подвезу тебя? — Да не, забей. Настроение, знаешь, прогуляться. Как очарованный болван пройтись тёплым весенним утром половину города. — Чудной ты всё-таки болван, — беззлобно хмыкнул Тэхён, убирая Чонгуку прядь волос за ухо. — Очевидно. Но тебе же нравится, — Ким не ответил, а только улыбнулся, проводя кончиками пальцев Чонгуку по бровям, спускаясь им до кончика носа, нажимая на него и издавая смешной звук «буп». Раньше он говорил, что этот нос «угарный». Теперь же он кажется милым и чудесным. Целовательным. Уже через несколько минут Чонгук стоял в дверях, одетый и чуть помятый, но какой-то свежий, похорошевший и сияющий. Он немного топтался. — Я... Не буду прощаться. — Почему? — Потому что тогда будет хотеться вернуться. Тэхён сделал шаг ближе. Положил ладони на шею, большими пальцами оглаживая нежные щёки. Он не целует, не тянется, просто держит, поочерёдно заглядывая в каждый глаз. — Возвращайся, даже если не хочешь. Даже если будешь думать, что не должен. Просто… приходи. Когда угодно. Чонгук кивнул и ушёл. Без поцелуев, обниманий, без показухи, будто просто выходит на полчаса до магазина. Но уже стоя за дверью улыбался. Тепло. Счастливо. А Тэхён остался. С подгоревшими тостами, в пустом холодном доме, со слишком громкой тишиной. Но эта тишина впервые другая. Не одинокая.

➖

Понедельник. Блядский понедельник. Чонгук проснулся от надоедливо вибрирующего телефона где-то около головы. Еле открыв глаза, глянул на дисплей. 6:59. И звонок. — И вот чего тебе не спится? Уроки только через два часа, — прохрипел Чонгук, потирая глаза руками, пытаясь понять, где он вообще очнулся. — Я внизу, выходи, — лишь бегло протараторил Тэхён и сразу же сбросил. Чон откинулся обратно на подушку, прикрывая глаза и улыбаясь. Так тепло было осознавать, что его ждут, что не успел он проснуться, как Тэхён уже почти совсем рядом. Они вроде не виделись и не общались чуть меньше дня, занятые своими бытовыми заботами, но время словно растягивалось и растягивалось. Он кое-как собрался, аккуратно перемещаясь по квартире, чтобы не разбудить Юнги, который всю ночь работал и очень громко шёпотом матерился в своей комнате, но всё равно наткнулся на того, заспанного, опухшего, помятого и смешного, выползающего из своей лачуги, называемой комнатой. — Жесть ты слон, конечно, — он широко зевнул, запахивая свой любимый халат. — Как было хорошо, когда ты был мелкий и тощий. Отожрался на моих харчах. — Да, бля, я ж тихо совсем. Даже душ на полный напор не врубал, чтобы не разбудить. У меня слишком хорошее настроение, а ты ж демон с утра. Надо мне ещё себе его портить? — Потрахались? — сонно и с ехидной ухмылкой снова зевнул. Весь вчерашний день Мин проспал перед сменой, чему Чонгук, на самом деле, был несказанно рад, потому что тот не приставал к нему весь день с дебильными и смущающими расспросами. Он надеялся избежать этого и сегодня, но, как говорится, хер ему. — Потрахались... — уныло закатывая глаза, пробурчал Чонгук, всовывая ноги в кроссовки, желая скорее слинять. — Понравилось? — Понравилось, — кивнул. Он ощущал себя как подросток, что в сотый раз выслушивает от родителей унылые и надоевшие наставления по типу: «С незнакомцами не разговаривай, в чужую машину не садись» и всё в этом роде. — НУ ВОТ ЧТОБЫ БОЛЬШЕ НЕ ПИЗДЕЛ, ЧТО Я ОЗАБОЧЕННЫЙ И ЧТО-ТО ПРО МОИ ШУТКИ, ПИЗДЮК, — внезапно заорал Юнги, тряся кулаком, в котором сжимал пояс от халата. А потом так же резко заржал, увидев ахуевшее на миг лицо друга. — А какой реакции ещё ты от меня ждал? Серьёзно, Гук. Ты выглядишь как человек, которому показали смысл жизни, и он нашёл его... в постели у Тэхёна. — Может, и нашёл, — буркнул Чонгук. — Но я не обязан в семь утра обсуждать подробности своей сексуальной жизни с тобой, о великий повелитель мужских эрекций. — Поздно. Ты прошёл обряд посвящения. Добро пожаловать в клуб. У нас три правила: 1. Проверь свои чувства через утро. Если хочется с ним утром кофе, а не чтобы он ушёл — ты попал. 2. Один раз — случайность. Два — совпадение. Три — отношения. 3. Если после секса вы оба не голодные и не хотите съесть чан лапши — значит, секс был не очень хороший. Чонгук закатил глаза, но улыбнулся, думая о том, что что-то есть в этом странном своде «правил гейской жизни Мин Юнги». — Знаешь, — смягчился Юнги, убавляя громкость и экспрессию в голосе, снова превращаясь в мягкого сонного друга. — На самом деле я рад за тебя. Правда. Он пытался сжечь тебя, а ты выжил. И теперь снова такой живой. Это видно. Даже когда ты молчишь, и вот так нахально закатываешь глаза. — Спасибо, — вообще, хотелось сказать намного больше и то, как на самом деле важны для него эти слова, но хватило только на это. — Ладно, я тороплюсь, — Чонгук ухватился за ручку двери, уже выйдя за порог, как на мгновение обернулся, останавливаясь. — Юнги. — Мм? — Он... Не такой, как я думал. Он лучше. И, кажется, я — тоже. — Вот и всё, чего я хотел от тебя последние годы, — ласково и по-отечески улыбнулся Юнги уголком рта. — Чтобы я переспал с мужчиной? — Чтобы ты перестал бояться быть собой. Чонгук хмыкнул и захлопнул за собой дверь. Юнги впервые за долгое время гордился. Но не собой. А им. — Я мог спать ещё как минимум час, — зевая, запрыгнул в тёплую машину Чонгук, откидывая голову на сиденье и снова прикрывая глаза. Но тут же получил звонкий поцелуй в щеку, затем в нос, затем в глаз и наконец в губы. Открыв глаза, увидел довольного, слишком активного и ненормально счастливого Тэхёна. Тот словно на месте усидеть не мог, весь светился, как рождественская лампочка. — А я вот не мог спать. Проснулся в шесть утра и понятия не имел, чем себя занять. Не мог терпеть ещё несколько часов и решил, что будет хорошей идеей тебя разбудить, — хитро улыбался, чуть краснея и потирая рукой руль. Он нервничал. Так невероятно мило и трогательно нервничал. — И чем предлагаешь заниматься столько времени? — Чонгук тут же проснулся, протягивая руку и подхватывая чужую ладонь. — Ну… Мы можем покататься, не знаю. Или припарковаться у школы, залезть на заднее сиденье и, например, пообниматься, — Тэхён повернул ключ в зажигании и поиграл педалью газа. — Решай сам, мне без разницы, главное — с тобой, — растекался по сидению Чонгук, разглядывая то, каким красивым казался Тэхён, когда счастлив. Они подъехали к школьной парковке, и Тэхён без всякого стеснения перелез и удобно расположился на задних сиденьях. Успевший задремать Чонгук сонно открыл глаза, когда почувствовал мурашки, вызванные настойчивыми поцелуями в шею. — Иди ко мне, — с немного наигранной сексуальностью прохрипел Тэхён, продолжая водить губами под челюстью, оттягивая свитер и оставляя нежные поцелуи на плече. Чонгук с горем пополам перелез через сиденья в сопровождении смеха и тут же стиснул его в объятиях, нарочно сильно сжимая рёбра. — Бля, ты вот вроде зубрила, а какого хрена оказался таким сильным? Задушишь, — счастливо смеялся Тэхён, подставляясь под поцелуи. Они разминулись на входе, уплывая каждый в свой мир. В школе всё было как всегда. Толпа кровожадных девичьих глаз на входе в здание. Звонки. Толпы шныряющие по коридорам. Шум. Крики из раздевалки. Сплетни в столовке. Запах мела, дезика и дешёвого кофе. Хосок, скачущий вокруг Чонгука с довольной и заинтересованной моськой, задающий с полсотни вопросов, шкафчик, забитый учебниками, повторение материала полушёпотом себе под нос перед занятием. Как будто ничего не случилось. А случилось. Как минимум для двоих человек. Всё вокруг стало казаться другим. То ли более важным, то ли вообще потерявшим смысл. На втором уроке, общем, Тэхён вошёл в класс с привычной походкой — наглой, вальяжной, будто всё под контролем. Улыбка — лёгкая. Рубашка расстёгнута ровно настолько, чтобы привлечь пару ненужных взглядов. Но на самом деле один и теперь нужный. Чонгук привычно сидел у окна. Капюшон. Наушники. Сосредоточен. Лицо в тетрадке. Всё как обычно. Но когда Тэхён сел на своё место — всё было уже не так. Взгляд. Быстрый. Заискивающая улыбка. Полсекунды — и оба отвернулись. Каждый думая о своём, но одновременно о чём-то общем. На перемене в коридоре Тэхён облокотился о шкафчик рядом с классом и ждал. Вроде так же стоял совсем недавно, но совсем с другим настроением, настроем и чувствами. Кажется, всё было в прошлой жизни. — Эй, ты… — окликнул он Чонгука, когда тот снова последним вышел из кабинета, — сегодня кофе пил? — Было дело. Если что, я пью только с молоком, — ответил Чонгук не сразу. — Но ты всё равно забудешь. — Нет. Теперь запомню. Вдруг снова будешь у меня утром. Никто вокруг не понял. Никто не услышал. Только Чонгук чуть дёрнул уголком губ. — Ты не боишься, что кто-то догадается? — тише нужного сказал Чон, сжимая лямку своего рюкзака и подходя ближе. Так захотелось коснуться выбивающих у виска прядей чужих волос. Только сейчас Чонгук подумал о том, какие у Тэхёна на самом деле безумно очаровательные кудряшки. Эти маленькие завитки на кончиках. — Если и догадаются — позавидуют, — самодовольно хмыкнул Ким, складывая руки на груди. — Я так-то с лучшим учеником школы. Это успех. — Ты всё ещё козёл, — сдерживая улыбку, смущённо отвёл глаза в сторону Чонгук. — А ты всё ещё дышишь как после поцелуя, — захотелось засмущать ещё больше. — Пообедаешь со мной? — Чон лишь кивнул. Они сидели во дворе вдвоём. Не на скамейке в центре, не на парадной лестнице. В углу. За кустами. Где никто не будет смотреть. Хотя, если честно, будут. Главная звезда школы и ботаник, которые всю школьную жизнь друг друга на дух не переносили, и вдруг сидят вдвоём, словно прячутся ото всех, мило улыбаются — привлекает ещё куда больше внимания, интереса и перешёптываний. У Тэхёна — недоеденный сэндвич. У Чонгука — кола, уже тёплая. Рюкзаки свалены в кучу, между ними — бутылка воды и обёртки от мюслей. Разговаривали они мало. Паузы были длиннее фраз. Не потому что нечего сказать, а потому что в этой тишине приятно и спокойно. Тэхён откинулся на спинку, закрыл глаза. Солнце пробивалось сквозь листья. Тени дрожали на его лице. — Слушай, — начал Тэхён, — ты когда-нибудь… — и замолчал. Потом криво усмехнулся, будто отмахиваясь от мысли. — Ладно, херня. Забей. — Нет, говори. — Ты когда-нибудь боялся, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой? — Последнее время даже слишком часто. Точнее, постоянно. Особенно с тобой. — Я просто… не знаю, как быть. Ты — не случайный. А я всё время зачем-то делаю вид, будто это всё ничего не значит. Но ты уже значишь. Слишком много. Чонгук подтянул одно колено к лицу, сложил на него ладони одна на другую, положил на них щеку, разглядывая руки Тэхёна, которыми он перебирал края рубашки. — Я не прошу как-то громко называть всё... Это... Но я хочу знать, что я не один в этом. Тэхён обернулся. И впервые — глаза не отвёл. — Ты не один. Я просто… не всегда знаю, как вести себя, как быть с чем-то настоящим. — Мы можем пока не говорить «мы», — сказал Чонгук. — Но просто… не делай вид, что это всё — игра. Ладно? — Я не делаю, — почему-то виновато прошептал Тэхён. — С тобой уже не умею. И после слов — не поцелуй. Не объятие. Просто Чонгук взял его за руку. Молча. И держал. «Мы» — это пока не слово. Но уже ощущение. Тепло. Постепенность. Дыхание между строк. — Мне нужно встретиться с командой, — произнёс Тэхён, нехотя отпуская руку Чонгука. — Встретимся после урока? Я б сходил куда-нибудь вдвоём, — он быстро огляделся по сторонам и так же быстро коснулся чужой щеки губами и двинулся в направлении спортзала, не дожидаясь ответа. Он знал, что отказа он не примет. Идя, Тэхён чувствовал на спине тепло. Будто в нём сейчас дыру прожгут. Он обернулся, и... Чонгук. Сидит, смотрит ему вслед, улыбается, такой мягкий, нежный, открытый, красивый. Просто невероятный. Влюблённый как будто даже. Окрылённый Тэхён только быстро подмигнул и скрылся за дверями школы. Зайдя в раздевалку, выдохнул и сел на лавку, растирая горящее лицо чуть повлажневшими ладонями. Думал о том, что, несмотря на все «прятки», люди вокруг наверняка видели, как они общаются, как смеются, улыбаются друг другу, как касаются невзначай. Это очевидно. Это видно. Он же не совсем дурак. Раньше стоило ему просто поздороваться с какой-то рандомной девчонкой, как об этом уже через полчаса шушукались по углам и строили теории, было у них что-то с ней или нет, а тут... Тут Чонгук утром выходит из его машины, тут Чонгук сидит с ним за одной партой, тут Тэхён уводит Чонгука под руку с вечеринки, тут Чонгук полушёпотом мило воркует с ним среди толпы в общем коридоре, тут Чонгук сидит с ним в углу за кустами и держит его за руку. Тут Чонгук везде. И Тэхёну вдруг почему-то сейчас на это так наплевать. На сплетни, разговоры. Он всегда уж слишком остро и вспыльчиво реагировал на намёки об ориентации, на шутки такого рода, а здесь... Как будто то, что сейчас любой человек и в любой момент может спокойно его каминг-аутнуть на всю школу, стало не таким жутким. Его не трясёт нервно при мысли об этом, не злит, не заводит. Это... На втором плане его эмоционального фона. Наверное, дело просто в человеке рядом. Который не боится, привыкший сражаться за свою жизнь, закрывая глаза на все чужие слова, крепко держащий за руку, помогающий и учащий тому же самому. Теперь Тэхён просто по-настоящему чувствует, что не один. У него есть как минимум два человека, что увидят его за маской и поймут. — Ебать, ну поздравляю, я до последнего был уверен, что это анриал. Я и сейчас уверен, что ты всё равно где-то схитрил, но всё же, — сзади послышались медленные хлопки. Тэхён обернулся. И тут же машинально поймал летящий ему в лицо предмет. Он развернул ладонь. Брелок. Точнее, ключи от машины. От Camaro. Он поднял взгляд, натыкаясь на улыбающегося Намджуна, а за ним до глубины души разочарованного и скривившегося Чимина. Не злобно, скорее капризно. Тот подошёл ближе, похлопывая по плечу, полностью признавая своё поражение. Тэхён растерялся. Что происходит? Он же ещё ничего не доказал. Ну помиловались немного, даже не открыто, и что, это считается выигранным спором? Если честно, он вообще о нём забыл. Напрочь. — Я думал, твоя раздутая до размеров вселенной самоуверенность просто напрочь затмила тебе рассудок, не позволяя трезво оценивать свои возможности и во что ввязываешься, а оказалось нет. Я в тебе ошибался, — он легко толкнул Тэхёна кулаком в грудь. — Я хуй знает, как это называть, но ты, похоже, гений? Иначе у меня нет объяснений. Легенда просто. Научишь? Дашь пару советов? Если ты за пару недель уломал блюющего от твоего имени задротика, то сможешь с лёгкостью научить меня уламывать девчонку за пару часов. Но это было красиво, должен прям признать. Знаешь, как в добротной студийной порнушке. Я пидорскую, конечно, не смотрю, но думаю, она так же и выглядит. — Согласен. Это было хорошо. А как ты якобы забыл про наш субботний вечер кино — аплодирую. Красиво. Урыл. Я восхищён твоим упорством. Заслуженно выиграл, да, Чимин? Давай, не надувайся, — Намджун подтолкнул друга плечом. — Тебе батёк новую купит. Спор честный, он поймёт. Бля, Тэ, ну надо было видеть, как мы с ним с этими пакетами, с звенящими бутылками из-под твоего окна съёбывались, чтобы не спугнуть. Чисто как в боевичках. Мы там у тебя ток лужайку чуть потоптали, потому что Чимин чуть об забор не разъебался. Ну и... Ты теперь должен нам подробности. А то, извиняй, досматривать мы не стали. Тэхён потерял дар речи. Просто забыл, как слова в предложения складываются. Что? Чимин и Намджун их... Видели? Как они? Пиздец. Он правда забыл, что эти два придурка каждую субботу припираются к нему в восемь? Как это могло произойти? Блять. — Нет. Погодите. Нет, нет, нет. Намджун? — Ким испуганно уставился в лицо друга, ища на нём ухмылку, фальшь, ответы, да хоть что-то, что подтвердит, что всё это ложь. Что они просто пальцем в небо ткнули и угадали. Потому что ладно Чимин, но этот не умеет врать, он сразу палится. — Вы... Нас видели? — он не нашёл ничего умнее, как переспросить. — Ну да. Чё ты дурачком прикидываешься? — друг приподнял брови в замешательстве. Тэхёну резко захотелось блевануть. От нервов и мерзкого холода в руках. Это... Полный пиздец. Стало так мерзко, что аж тухлятиной во рту отдавало. Нет, ему не стыдно за секс, не стыдно за то, что его видели голым в постели, с парнем, как он целовал, сосал, стонал и вся хуйня, на это вообще наплевать. На себя, на свою вдруг репутацию, ориентацию, прострацию, сенсацию, хуяцию. Нет. Они видели Чонгука... Таким открывшимся, уязвимым, со всем тем, что было только ему доверено. Будь это секс ради секса, с кем угодно, как угодно, хоть грязно и унизительно, но тут... Это были их эмоции, их чувства, слишком личное, особенное, недоступное. Важное. Хрупкое. Первое. А теперь это будто стало чужим. Просто секс. Просто игра. Просто сцена, которую можно вот так вслух и пренебрежительно обсуждать другим людям. Стало ещё более тошно. Не от того, что было, а от того, что их «настоящее» оказалось испачканным чужими взглядами, словами. Что это перестало быть только «их». Хотелось смыть, стереть это чувство. Прямо с кожей. Ненависть начала закипать под кожей, такая болезненно острая. На себя. Что он облажался. Допустил это. Что не стал безопасным местом для Чонгука. — Нет, парни. Это не то... — Ой, да хорош скромничать и прибедняться, а. Спор был. Ботаника соблазнил. Тачку получил, что, — он не договорил, ощущая, как за спиной приоткрывается дверь, с размаху грубо толкая её ладонью. — Ээ, мы тут разговариваем. Занято, нахер. У Тэхёна от ужаса глаза округлились. Голова начала мутнеть, а конечности наполнятся жаром. Хватило тонкой щели, чтобы увидеть только нос... Чтобы понять, кто был за дверью. — Потом поговорим, — рыкнул Тэхён и молниеносно полетел к двери. Он в долю секунды осознал, кто он есть на самом деле. Чонгук был прав. Он мудак. — Чонгук… А Чонгук... Он хотел вернуть так стремительно убежавшему Тэхёну наушники. Тот оставил их рядом с ним на лавке на улице. Он не собирался слушать, стоять за дверью, как какой-то сраный шпион, и ловить чужие слова. Он никогда таким не был, и вообще не любил все эти слухи и сплетни, ему мало дела было до других. Но когда услышал знакомый голос, потом смех, «задротик», «спор», «субботний вечер», «видели», его будто парализовало, пригвоздив к месту. Всё, что он услышал, — он узнал против своей воли. Сердце провалилось глубоко в грудь, плечи опустились. Он не верил. Не хотел. Не в то, что услышал. Это же… Он что, выгодная цель? Ради какой-то тупой тачки? Все-таки Тэхён такой меркантильный муд… Даже в голове язык не поднимался больше назвать его этим словом. Он правда такой? Его Тэхён? После всего.. В голове за секунду проносились сотни и сотни мыслей, не задерживаясь, но заставляя вжиматься в себя всё сильнее. А потом хлопнула перед лицом дверь, Чонгук отшатнулся назад, ощущая, как всё просто падает и рушится, как стены сжимаются вокруг него, свет тускнеет, а школьники, обтекающие его, больше не существуют. Он один в этом огромном, пустом, холодном и тёмном коридоре. Будто кто-то начал выкачивать всю радость, весь свет и тепло из его души. Он не может так. Не сможет смотреть ему в глаза или даже сидеть в одном классе. А если сейчас Тэхён выйдет и потянется к нему? А если он сейчас выйдет и на всю школу застебёт его? И все они будут смеяться. Все эти глаза. Боже. Это была не зависть в глазах десятка его бывших девушек, а сочувствие? Насмешка? Они все знали, что Тэхён просто использует его, играет? А как же все эти слова, сообщения, взгляды, прикосновения? Как же то, что он приезжал, так сладко целовал, шептал комплименты, делился личным? Чонгук, кажется, видел влюблённость в его глазах. Видимо, ему показалось. Видимо, он просто никогда не знал и не узнает, как в глазах этого мальчонки могла бы выглядеть настоящая влюблённость. И так больно, ужасно больно от того, что он легко, слепо и так глупо поверил ему. Пытался убеждать себя и своих друзей в том, что Тэхён другой. Что с ним он будет другим. Говорят, ломать, например, руку — больно, и Чонгук сталкивался с этим, но разбивающееся и осыпающееся внутри груди сердце, осыпающееся доверие — в тысячу раз больнее. Особенно когда осознаешь, что с твоей стороны всё всегда было по-настоящему. Без игр. Тэхён, кажется, был первым, в кого он смог правда влюбиться. С которым не боялся сам себя. Наивно было думать, что из «тупого задрота» он вдруг смог стать для главной звезды школы кем-то. «Ты когда-нибудь боялся, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой?» И Чонгук ощутил... Ничего. Пустота. Только бы не скатиться в депрессию. А она как будто снова на пороге. Чонгук просто развернулся и ушёл. Не бежал, но исчезал между людьми, желая уйти как можно дальше, куда-нибудь туда, где он будет один, сможет снова забраться в свою уютную раковину одиночки и попытаться не думать. Не думать о Тэхёне, каждую ебаную секунду. Кажется, сегодня он впервые прогуляет уроки. — Чонгук! Пожалуйста! — Тэхён сразу всё понял, видя опущенные плечи, капюшон на голове и удаляющийся к дверям силуэт. То, как он кричал его имя, слышала вся школа. Все затихли и глазели. Но ему было плевать. Он рванул следом.
Ноги гремели по плитке, дыхание — сбито, сердце стучало в ушах. Он нагнал его на пороге. Аккуратно уцепился пальцами за рукав. — Всё не так. Я просто не успел сказать всё сам. Я не врал. — Я правда поверил, что ты другой, — слишком тихо и безэмоционально произнёс Чонгук. — А оказывается, ты просто и правда не умеешь проигрывать. — Он дёрнул руку, вырвал свой рукав и вышел на улицу. Только Тэхён хотел шагнуть за ним, как дверь перед его лицом с силой захлопнули, подпирая ногой. — Слушай, блять, сюда.
Это мой друг,
— совсем не похожий на себя Хосок стоял перед ним. Будто нависал. Словно он стал выше и шире. Глаза блестели за стёклами очков. Его сообразительность давала свои плоды, и ему даже не пришлось догонять Чонгука и спрашивать, чтобы понимать, что произошло. — Он слишком долго вытаскивал себя по частям из той грёбаной ямы, в которую вы, уёбки, его так старательно заталкивали все эти годы.
Ты обещал! Обещал мне, что не навредишь ему. Я твоей репутации и твоему слову поверил. Ты, блять... Если ещё раз к нему подойдёшь... Мне будет плевать кто твои родители, кто ты сам и что может быть со мной. Тэхён молчал. — Ты опоздал, понял?
Твоё «по-настоящему» надо было говорить до того, как он начал верить тебе. Блять. А он ведь оправдывал тебя перед нами. — Он опустил руку, отошёл в сторону, проговоривая уже намного тише и обречённее: — Ему все говорили, что ты мудила фальшивая, а он защищал. Верил... в тебя. Хосок толкнул Тэхёна плечом и просто ушёл. Всё распалось за секунду.
Как будто кто-то дёрнул шнур — и лампа погасла.
 Чонгук исчез из коридора, из школы, из его поля зрения.
Из его жизни — тоже. Почти. Тэхён остался стоять.
Сначала ничего не чувствовал, просто смотрел на закрытую дверь.
Руки дрожали. От всего и сразу, от всех эмоций, но больше всего — от злости. Он развернулся и рванул обратно. — Ты тупой? — влетел он в раздевалку, толкая Чимина в грудь. — Сука, ты ТУПОЙ? Чимин опешил, делая шаг назад, поднимая ладони, словно сдаётся, и замер. — Какого хрена? Я… Я думаешь знал, что он... — Конечно, не знал. Ты вообще никогда нихуя не знаешь. Только как рот свой открывать, когда лучше молчать. Ты сломал всё. — На самом деле Тэхён знал, прекрасно понимал, что разрушил и испортил всё он. Что виноват только он один. Но ненависть на себя, злость, обида диктовали защититься. Спрятаться. Сбежать. Снова. Переложить вину на других. — Просто разрушил. Всё. Всё, блять. Я только-только живым себя начал ощущать. — Так это не по приколу было? Ты в него чё, реально влюбился? В зубрилу Чонгука? В парня? — Чимин свёл брови к переносице, сомневаясь в своих же вопросах. Но это было без подъёба. Он искренне хотел знать, что происходит. Но для Тэхёна это звучало пренебрежительно, брезгливо. — ЗАТКНИСЬ.
 — Тэ, погоди, — Намджун попытался вставить слово и не успел. — Не трогайте, блять, меня. Тэхён схватил со скамейки портфель и рубашку, вышел. Из школы. Если Чонгуку после всего случившегося наплевать на уроки, то Тэхёну-то и подавно. На улице было холодно. Мелкий дождь неприятно разбивался о кожу, но Тэхён его не чувствовал, просто не замечал. Он дошёл до машины, сел, даже не включая зажигание. Просто сидел, смотря перед собой. Он ушёл.
 Ушёл, потому что я не успел.
 Потому что не рассказал первым.
 Потому что опять соврал. Опять испортил всё. Он ударил по рулю. Один раз. Со всей силы. А затем закрыл лицо руками
и впервые — захотел позвонить. Не написать, а просто услышать. Чужой голос. Даже дыхание.
Просто:
«Скажи, что с тобой всё хорошо. Что у нас может быть». Он не позвонил. Он поехал к себе.
В доме снова темно и тихо. На кухне — два пустых стакана, в которых ещё вчера был завтрак на двоих.
Он взял один. Поднёс к лицу.
И не смог поставить обратно. Просто сел на пол.
И держал.
Как будто это что-то исправит. Будто Чонгук появится рядом. Чонгук же шёл, не глядя под ноги.
Сначала — быстро. Потом — просто уходя.
Из школы. Из мыслей. Он не знал куда.
Просто надо было уйти от него.
От себя. Спор.
Игра.
Как идиот, поверил в слова. Во взгляды. В губы. В смех. В «ты не один». Хотелось уйти куда-то, где никто не найдёт, где останется один, но ноги всё равно привели к собственному дому. Он поднялся, не разуваясь, прошёл в комнату. Закрылся. Сел на кровать. Идеально.
Вернуться туда, где безопасно. Где никто не трогает.
Где тихо. Он не включал свет.
Юнги спал, да он и не зайдёт — знает, если закрыта дверь, не нужно трогать. И Чонгук за это благодарен даже. Меньше всего хотелось смотреть Мину в глаза и что-то объяснять после своих собственных утренних слов. Он достал из рюкзака тетрадь. Полистал.
Наткнулся на строчку.
Старую. Написанную, когда всё, что ещё мог испытывать, — это ненависть и раздражение: «Никто не станет твоим домом, если ты сам в нём не живёшь». Усмехнулся, захлопнул.
Закинул обратно. Достал из кармана телефон, посмотрел на экран и бросил его туда же, в рюкзак.
Упал на спину, обнял подушку. Не плакал.
Не злился.
Просто — не чувствовал. И остался так.
Пока день медленно сменялся ночью.

➖

Чонгук не блокировал номер. Не удалял переписку. Он просто не отвечал. Тэхён писал. Один раз. Второй. Идиот 21:17: Дай мне сказать. Идиот 21:21: Ты не всё знаешь. Идиот 21:46: Хочешь — молчи, только будь рядом. Молчание. Глухое. Пустое. Будто человек ушёл с радаров. Растворился. На третий день Тэхён не выдержал. Встал, собрался и поехал к чужому дому. Не знал зачем, просто было нужно. Словно необходимо. Он остановился, постоял на углу. Не вышел, не поднялся, не позвонил, не постучал. Просто... ждал. Пока внутри, в нужном окне включится свет. Свет не включился. Он спрашивал у Хосока. Тот молчал. Он пытался поймать его в школе. Да просто увидеть. Но Чонгук не приходил. А Чонгук… Он не исчез вовне — он исчез внутрь. Закрыл дверь. Закрыл рот. Закрыл мысли. Себя в собственной камере. Просыпался поздно, засыпал рано, ничего не ел, только пил иногда. Книги не брал в руки. Даже те, что раньше спасали. Он не чувствовал ненависти, обиды, злости, отчаяния. Не чувствовал ничего. Он почему-то даже не мог никого винить. Не получалось. Только, как на заезженной плёнке мысленно повторял: Сам виноват. Сам впустил. Сам поверил. Сам теперь тону. На четвёртый день ничего не изменилось. Было ощущение, что мир просто замер. Превратился в один очень очень долгий день, который никак не может закончиться. Будто опустившаяся ночь никак не хочет сменяться утром. Солнце просто упало за горизонт и заблудилось в долгой дороге до небосклона. Чонгук лежал, как и все последние дни. Лицом к стене. Обняв подушку. Телефон где-то в одеяле — разряженный. Или выключенный. Комната — не жила. Окна закрыты, шторы плотно занавешены, как будто чтобы ни один луч света не смог проникнуть внутрь и заставить Чонгука "проснуться". Он этого боялся. Он этого просто не хотел. Потому что тогда придётся снова бороться. Заставлять себя жить. Было паршиво. Или, скорее, никак. Просто... Пусто. Словно у Чонгука забрали всё, что можно было забрать, и эмоции в том числе. Вскрыли, вывернули, выпотрошили целиком, набили ватой или синтепоном, зашили, придавая обратно форму человека, и уложили на постель. Дверь приоткрылась. Совсем тихо. Как будто её качнуло ветром. Юнги чуть помедлил на входе, но прошёл. Не постучал. Не спросил. Не позвал. Поставил что-то на тумбочку рядом — термос, кажется, и контейнер. Он сел рядом на пол, облокотившись спиной о кровать, вытягивая ноги и медленно выдыхая. Разглядывал плакаты с музыкальными группами на противоположной стороне, привыкая к темноте. Тишина была долгая, даже чересчур. Долгая, как ожидание чего-то важного. Долгая настолько, что готов отсчитывать минуты, смотря на циферблат. Но не напряжённая. Чонгук не двигался. — Я вчера слушал ту мелодию, которую ты мне когда-то очень давно скинул, — тихо наконец сказал Юнги. — Там, где скрипка будто плачет. Помнишь?

Sound: Max Richter - Luminous

Молчание. Он и не ждал, что ему кто-то ответит. — Она всегда казалась мне какой-то простой, обычной. А вчера я впервые понял, что в ней слышу. Что ты хотел, чтобы я в ней услышал. Это не плач. Это — сдержанное «останься». Это то, что ты не знал, как сказать. Чонгук закрыл глаза. Не потому что хотел спать. Просто услышал мелодию в голове. Просто стало больно дышать. — Я думаю... Наверное, он тоже не знал, как сказать, — продолжил Юнги. — Он тупой. Невыносимый. И, может, правда играл. В начале. Но с тобой нет. Пауза. Дыхание. — Я не скажу тебе, что он не виноват. Виноват, и во многом. Но не в том, что он тоже просто человек. Со своим набором мыслей, страхов, комплексов и проблем. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — не глупый. Ты просто решил поверить. Это не ошибка, Чонгуки. Это признак жизни. И снова — тишина. А затем Чонгук прошептал, впервые за все дни, хрипя, будто забыв, как звучит собственный голос, не разворачиваясь: — Знаешь... Я не хочу, чтобы всё возвращалось. Ну... то чувство. Я просто не знаю, как снова из этого выбираться. Где найти ещё столько сил. Как жить теперь, если всё было не по-настоящему. Юнги вздохнул. Понимающе. — Это было по-настоящему. Как минимум твои чувства. Просто не вовремя. Не правильно. Не бережно. Но ты — чувствовал по-настоящему. И проживал эти чувства. И это твоя сила и твоё преимущество, а не слабость. Поверь... Он встал. Поставил термос ближе. Оставил свои тапки на полу — как будто собирался вернуться. — Я ещё зайду. Не спасать. Просто посидеть. — И он ушёл. А Чонгук остался. И впервые за все эти дни — подвинулся ближе к краю кровати. Туда, где сидел Юнги. Словно чтобы почувствовать чужое тепло.

➖

Вечер. Очередной. Один из тех, когда не происходит ничего — но внутри всё гудит, как перед грозой. Комната всё ещё полутёмная, но шторы приоткрыты, свежий весенний воздух проникал через тонкие щели. Чонгук уже не лежал, а сполз и сидел на полу у кровати. Рюкзак рядом. Он достал телефон. Медленно. Будто тот весит килограмм двадцать. Экран зажёгся. Пропущенные сообщения. Оповещения. И внизу — имя. Точнее подпись. Та самая. "Идиот" Он нажал. Диалог открылся, будто впервые за сто лет. Идиот. Вчера. 13:45: Прости, что не рассказал сам. Я испугался, что потеряю тебя, как только всё стало по-настоящему. Идиот. Вчера. 18:11: Я здесь. Просто... здесь. Не жду ответа. Просто хочу, чтобы ты знал. Идиот. Вчера. 19:34: Ты не был игрой. Никогда. Даже в самом начале. Ты стал для меня тем, чего я боялся всю жизнь — реальным. Идиот. 14:04: Я скучаю. «Ты похож на шторм. А мне хотелось увидеть, какой будет гроза». Чонгук просто смотрел в экран. Не было боли, но давление в груди... как будто внутри собрался вакуум. Он положил телефон на пол, экраном вниз. Он хочет быть рядом. А я хочу того же. Но не могу просто простить. Я не умею верить сразу. Но ещё больнее — не верить вовсе. Чонгук закрыл лицо ладонями, затем снова поднял телефон, подтягивая колени к груди. Снова смотрел на диалог. Потом открыл клавиатуру. Пальцы подвисли над экраном. Я не знаю, как быть. Я скучаю. Но боюсь снова быть «кем-то». Я… Стёр. Ты мне снился. Мы снова сидели на твоей кухне. И ты не врал. И мне было спокойно. Стёр. А я же правда влюбился в тебя. Стёр. Оставил пустой экран. Телефон снова положил на пол. Смотрел в потолок, неспособный собрать себя и свои мысли в кучу. И тут — экран загорелся. Сообщение. От него. Снова. Он не открыл сразу. Сердце дико застучало. Потому что читать давно пришедшее, и вот только что полученное. Знать, что человек по ту сторону экрана сейчас держит телефон. Что он здесь. В эту минуту. Буквально. Потом — всё же ткнул пальцем. Идиот 19:27: Я мог бы начать с «прости», но это слово слишком маленькое. Оно не умещает в себе всё, что я чувствую. Потому что я не просто сожалею. Я жалею, что испугался, что не сказал сам и первым, что не выбрал тебя сразу так, как ты заслуживал быть выбранным. Чонгук, знаешь... Если бы я мог откатить всё назад — я бы не начал с лжи. Я бы начал с того, как ты перебираешь пальцами нижнюю губу, когда задумываешься. С того, как ты читаешь вслух, не замечая, что я слушаю. С того, как ты красиво смеёшься. Я этого не осознавал, но ты стал для меня зеркалом, в котором я впервые увидел себя не чудовищем. Ты не спас меня, но дал шанс захотеть хотя бы меняться. И я больше не хочу быть кем-то. Тем, кем все меня видят и кем я старался быть. Я хочу быть собой. Но только если ты рядом. Спор был. И я был тем, кем ты меня всегда считал. Холодным, озлобленным, загнанным, шумным, пустым. И мудаком. И если бы всё закончилось так и не начавшись — ты был бы прав. И я всё так же оставался бы тем обиженным на мир мальчишкой. Но ты сделал невозможное. Ты посмотрел сквозь всю эту шелуху вокруг меня. Ты был первым, кто не отступил, когда я оттолкнул. И тогда я впервые почувствовал — я могу быть интересным. Не за игру. Не за маску. Просто — так. Я привык, что я никому не нужен такой, какой есть, и вряд ли когда-нибудь буду. Что во мне есть, если убрать весь этот «образ»? А ты показал, что за ним как будто больше, чем в нём. Ты стал моей тишиной. Моим покоем. Моей точкой, где я не хотел убегать. Впервые. Ты стал утренним светом, который не ослепляет, а греет. Сигналом, что можно перестать быть кем-то, а стать собой. А я всё равно облажался. Потому что я жалкий трус. И потому что привык жить так: не открывайся, не доверяй, не привязывайся, не надейся. И ты разрушил всё — всего за пару недель. Своими глазами. Голосом. Смехом. Ты стал важнее моего страха. А я был недостаточно смел, чтобы просто признаться. Теперь вот. Пишу это. Потому что нет больше ничего, что я умею делать честно. Кроме слов. Я никогда не собирал свои мысли и слова во что-то подобное. Никому не писал прежде о своих чувствах. Никогда не был честен с кем-то и с собой. Наверное, чего-то это стоит. А может быть, я просто преувеличиваю и другие люди умеют это делать. Быть нормальными и честными. Ты можешь не простить. Я бы на твоём месте, наверное, тоже не смог. Но ты всё равно — останешься единственным и самым настоящим, что со мной было. Если ты никогда не ответишь — я пойму. Но знай: Я останусь. Я буду. Я есть. Даже если тебя больше нет рядом. Даже если я не нужен. Чонгук прочитал на одном дыхании. Раз — ничего. Второй раз — дрожь в пальцах. На третьем, на «Я есть» — глаза наполнились. Слишком медленно. Он закрыл лицо рукой. И — впервые — слеза. Тихая. Настоящая. Из тех, что не разрушают, а вымывают. А потому что услышал, прочитал между строк: ты был важен. Ты всё ещё важен.

➖

Он не выпускал телефон из рук, перечитывая сообщение. Часами. Лёжа, сидя, заходя в ванную, ужиная понемногу впервые за дни, сворачиваясь у Юнги под боком. Везде. Постоянно. Чтобы зажечь себя внутри. Ощутить ту свою важность, о которой говорили, физически. Всё казалось уже невыносимым. Так много думать о Тэхёне. И только о нём. Стараясь переключиться, сделать что угодно, всё всё равно сводилось к одному. К этому чёртовому «Я останусь, даже если не нужен тебе». И снова: он на кровати, в темноте, лежит подтянув ноги к груди, уткнувшись взглядом в экран, прогоняя каждое слово по несколько раз. И вдруг — музыка. На улице.

Sound: Backstreet Boys — Want It That Way

Громкая. Из колонок. Старый сопливый трек, который играют в конце каждой любовной комедии. Играет плохо. Громко. Раздражающе. Прямо под окнами стоял Тэхён. В кожанке. С растрёпанными волосами, осунувшийся, будто не спавший несколько столетий, слегка даже, похоже, похудевший на вид. С огромной колонкой на крыше... чужого Comaro. И с выражением лица, которое говорило: «Если сейчас умру от стыда — значит, так мне и надо». Он закричал. — Я знаю, это тупо, и громко, и, может быть, я снова всё порчу! Но если я не скажу, я взорвусь! Чонгук сначала подумал, что соседи. А потом голос, слова, их смысл сложились в картину. О боги... Этот дебил что, под окнами разорался, что ли? Если это глюки, то значит, у Чонгука, похоже, начался жестокий приступ и надо бить тревогу. Но если нет, то Тэхён совсем сошёл с ума? Чонгук вскочил с кровати и тихо подошёл к окну, не отодвигая штор, выглянул осторожно на улицу через тонкую щель. И правда, стоит. — ТЫ, СУКА, ШУТИШЬ?! — такой же громкий крик донёсся из внезапно открывшегося соседнего окна. Юнги перегнулся через подоконник, в своём мягком халате, с кружкой в руке и сигаретой, с лицом, полным разочарования в роде человеческом. — Тэхён, мать твою, ВЫРУБИ ЭТУ САТАНУ! — ЮНГИ, ПРОШУ, ДАЙ МНЕ ПЯТЬ МИНУТ! ПЯТЬ! И Я ИСЧЕЗНУ! — орёт Тэхён. — ЭТО ВАЖНО! — ДА ВСЕМ УЖЕ И ТАК ЯСНО, ЧТО ТЫ ЕБАНЬКО! НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЭТО ДОКАЗЫВАТЬ ПОД ЕБУЧИХ BACKSTREET BOYS! — А ЧТО МНЕ, MUSE ВКЛЮЧИТЬ? Я НЕ ГОТОВ К СЕРЬЁЗНОМУ! Юнги выдыхает, делает глоток, затягивается. — ДВЕ МИНУТЫ. И ЕСЛИ ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ ОН ХОТЯ БЫ НЕ ВЫГЛЯНЕТ — Я САМ СПУЩУСЬ И ВЛОМЛЮ ТЕБЕ ПИЗДЫ. Тэхён благодарно кивает. Повышает громкость на припеве. И — кричит снова. — ЧОНГУК. Я ПРОСТО ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЗНАЛ. Я НЕ УМЕЮ ПО-ДРУГОМУ. И ЕСЛИ ТЫ СКАЖЕШЬ УЙТИ — Я УЙДУ. НО ЕСЛИ НЕТ… ЕСЛИ ТЫ... Я ОСТАНУСЬ. НАВСЕГДА. Тэхён вернулся к колонке, чуть убавил громкость, и уже не кричал, а смотрел вверх. — Я здесь. Не знаю, простишь ли ты. Но я не хочу, чтобы ты думал, что всё было ложью. Я приехал, чтобы... Чтобы признаться тебе в любви. Вот так, как дурак, на виду у всех. Потому что я больше не боюсь этого. Я не боюсь, что все узнают и услышат. И я готов быть дебилом, придурком, да кем угодно, если это подарит мне хоть один твой взгляд. Снова. — ТЭХЁН, — в соседнем окне появляется уже и второй силуэт. — ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ЕБНУЛСЯ? ВЫРУБАЙ! ЩА ТЕБЕ ПИЗДЫ ВЫЙДЕМ НЕ ТОЛЬКО МЫ С ЮНГИ ДАВАТЬ, НО И ВСЕ СОСЕДИ, — заорал из окна Хосок. — Не вырублю, я хочу его увидеть! Пауза. Долгая. Мучительная. Отбирающая всякую надежду. Тэхён уже почти отвёл глаза, ощущая, как сердце медленно осыпается, а руки дрожат от желания сесть прямо здесь, на асфальте, и позволить себе все болезненные эмоции, что ещё с силой пытался удержать в узде. Но окно приоткрылось. Медленно. Тихо. Чонгук. В футболке. Заспанный, волосы тоже растрёпаны, глаза блестят. Он не улыбался, а просто смотрел. И — не закрывал. Тэхён прыгнул к колонке, убавляя громкость ещё, и сделал шаг ближе. — Привет, — тихо, но слышно. — Можно я хотя бы увижу, как ты улыбаешься? Чонгук смотрел. Секунду. Другую. И потом — губы дрогнули. Чуть-чуть. Улыбка. Еле заметная. Первая. За все эти дни. — У тебя вкус, как у моей мамы в 2001-м. — Я знаю. Но я в отчаянии. — Выглядишь как полный идиот. — Знаю. Но мне плевать. Я влюблённый идиот. — Чт... — Чонгук смотрел только на Тэхёна, не замечая, что вообще-то, оказывается, по углам улицы уже собралась небольшая толпа зевак, люди повыглядывали из окон соседних домов, всем было любопытно понаблюдать за бесплатным и редким шоу. — ДА БЛЯ! — снова из окна заорал Юнги. — МЫ СДВИНЕМСЯ УЖЕ С ПЕСНИ ЭТОЙ ЕБАНОЙ? ЗАЕБАЛИ ТЯНУТЬ, МЫ НЕ В ДОРАМЕ. ИЛИ ВАМ ЛЕПЕСТКОВ ПОКИДАТЬ С ОКНА? Чонгук хмыкнул. — Поднимайся, — он отошёл, схватил с полки ключи от квартиры, снова выглянул и кинул их Тэхёну. — И выруби уже колонку, правда, а то я передумаю. — Тэхён выключил, подобрал ключи и побежал в подъезд, как будто боялся, что и правда могут передумать. Чонгук же высунулся в окно, поворачивая голову к торчащим сбоку головам. — Вы двое, исчезните из хаты на часик. — И захлопнул окно, поставив друзей перед фактом. — Я ж тебе говорил, что они оба ебнутые, — пробурчал Хосок, отбирая у Юнги окурок и делая последнюю затяжку.

➖

Тэхён взбегал по лестнице окрылённый, словно летел, он никогда не чувствовал такую лёгкость в ногах и где-то глубоко внутри. Они ещё ни о чём не поговорили, не обсудили, он не знает, в каком точно Чонгук настроении, но теперь наверняка знает одно. Ему хотя бы дали шанс на слова. Где-то между третьим и четвертым этажами он наткнулся на Юнги с Хосоком. Чон прыгал на одной ноге, пытаясь впихнуть ногу в кроссовок, параллельно засовывая руку в куртку. Тэхён замер на секунду, переводя дыхание, зависая на месте. Ему стало жаляще стыдно перед его друзьями. Наверняка Чонгук наговорил им целый вагон о том, какой же он всё-таки мудозвон. И был прав. Юнги просто улыбнулся. Он в целом человек был всегда слишком сентиментальный и падкий на любые романтичные вещи. Не зря любил всякие банальные и любовные комедии, в которых сюжетный поворот был проще белого листа. А увидеть всё собственными глазами, да ещё и под своими окнами... Просто вах. И плевать, что это не к нему «прискакал принц», он прискакал к его другу, дорогому сердцу человеку. И даже несмотря на разрывающееся от тоски сердце буквально полчаса назад, сейчас он был просто по-человечески рад. А ещё он гаденько скалился внутри себя, что был когда-то прав — им надо было просто потрахаться. А вот лицо Чона не выражало почти никаких эмоций, что настораживало. Точнее, выражало одно короткое: «Я не рад, но я здесь». Наверняка, ни много ни мало, лучший друг Чонгука хотел расквасить ему хавальник за всё произошедшее. Да и был бы прав. Тэхён хорошо помнил его глаза в тот день в школе. Никто ещё особо не давал отпор «главной звезде», не вёл себя так нагло, особенно у всех на виду. Но этот момент Тэхёна интересовал вообще в последнюю очередь. Если они помирятся, Хосок, по-видимому, станет и его другом. Ну или будет вынужден, это как посмотреть. Минута нервных переглядываний. — Ты, конечно, красава, — как-то на удивление спокойно произнёс Хосок. — «I Want It That Way». Серьёзно? — Это классика. — Тэхён пытался улыбнуться. — Ромкомы же. В тему. — Надо было ещё в костюме зайца явиться. Для полноты картины. — Буду иметь в виду. На годовщину. И тишина, какая-то неловкая. Хосок продолжал стоять и просто смотреть. Тэхён выдохнул. — Если ты сейчас собираешься мне въебать — только предупреждай, с какой стороны лучше подставиться. — Я не собираюсь. Если бы хотел — сделал бы это ещё тогда, когда ты его сломал. — Я не хотел. — Я знаю, — Хосок поправил очки. —Я просто хочу, чтобы ты понял одну важную вещь. Он не из тех, кто легко верит. Никогда не был. И не из тех, кто легко падает. Но если уж упал — то до дна. — Я знаю, — тихо и виновато. — Ты был и дном, и спасением. Одновременно. Как ни забавно. — Тэхён опустил взгляд, ощущая жжение в пальцах от чужих слов. Чон подошёл ближе и произнёс уже мягче и полушёпотом: — Я тебя не очень люблю. Но если ты и правда его любишь — тогда не отпускай. Не снова. Не когда он уже открыл дверь. — Он сделал шаг в сторону, желая обойти и уже спуститься дальше. — И если ты хоть раз снова позволишь ему почувствовать, что он ошибся в тебе — я не буду кричать или драться. Я просто сделаю так, чтобы ты снова стал тем, кем был. До него, — Хосок почему-то хорошо знал, что это куда страшнее всех угроз и последствий. — Не позволю, — Тэхён кивнул, медленно, осознанно, принимая те правила, которые ему диктуют. — Посмотрим, — Хосок поторопился вниз, за Юнги, как остановился через пролёт, оборачивая и ухмыляясь: — Ну да, слушай, тупо, но романтично вышло. Даже Юнги умудрился разжалобить. Тэхён улыбнулся с каким-то тонким облегчением в груди и побежал дальше вверх. К двери. К свету. Халявный хавчик 21:33: так, девки, кто хочет халявного пива и жёстких сплетен, у вас есть примерно пятнадцать минут, чтобы добраться до нас с Хоби мы в «Соснах» Халявный хавчик 21:35: я сказал ЖЁСТКИХ СПЛЕТЕН АЛО у нас только что под окнами парень орал и Чонгуку в любви признавался, или вам НЕ ИНТЕРЕСНО? Лалалиса 21:36: да я даже не дочитав первое сообщение ебучку красить побежала, чего ты развонялся, старый? Джиён 21:37: отвечаю, из всего она прочитала только «халявное пиво» Лалалиса 21:38: Ну да, а вы думали зачем я с вами дружу? Златовласка 21:38: потому что мы прикольные и смешные Лалалиса 21:39: вы кучка жалких гиков, которые любят бухать, сально и чёрно шутить, обсуждать по сто пятьдесят девятому кругу лор Властелина колец, перекидываться мемами по Берсерку и сплетничать, как бабки Златовласка 21:40: завидуешь? Лалалиса 21:41: вы бля лучшая компания в моей жизни да ещё и с ХАЛЯВНЫМ ПИВОМ Лалалиса 21:42: я уже в такси, так что закажите мне два литра специального, второй пусть принесут через 15 минут гренки с халапеньо крылышки баффало бургер со свининой сырные крокеты с соусом и вафли да, хочу вафли пиздец Златовласка 21:43: мать, ты массу набираешь? Для чего? Лалалиса 21:44: да, отращиваю ляжки, чтобы тебе потом ими голову лопнуть Златовласка 21:45: НАКОНЕЦ-ТО!!! Халявный хавчки 21:48: почему любовь, романтик, музыка под окнами, признания, очевидно, сейчас ещё и обжимания, а может быть, и примирительный минетик Чонгуку, а меня выгнали из собственной хаты, да ещё и зарплату на детей расчехлять приходится? Джиён 21:49: Потому что многодетной матери одиночке всегда сложно выживать в этом мире Халявный хавчик 21:50: Чонгук съедет к своему богатенькому мальчику и я, наконец-то, сдам вас всех в детдом Джиён 21:52: лучше б нам нового батю нашёл, а себе папика Златовласка 21:53: пока что папика себе нашёл только Чонгук Лалалиса 21:54: эх Джиён 21:54: эх Халявный хавчик 21:55: эх...

➖

Тэхён поднялся тихо, переводя дыхание снова и снова с каждым пролётом. Каждый шаг отдавался в груди. Как в первый раз — когда идёшь к кому-то, кого боишься потерять больше, чем себя. Дверь в комнату была приоткрыта. Он постучал пальцами, почти неслышно, для вежливости. Чонгук стоял у окна. Спиной. Свет падал на его волосы, делая их ещё более растрёпанными. В растянутой футболке, мягких домашних штанах, босой. Он не обернулся сразу. Тэхён прошёл в комнату. Поставил колонку на пол — аккуратно, как хрупкий сосуд. Остановился. Молчание было густым. Но в нём не было вражды. Было только медленное, осторожное приближение друг к другу. — Я... — Тэхён выдохнул. Слова застревали. Не потому что он не знал, что сказать. Знал. Он за эти дни десятки, сотни раз прокручивал и прокручивал эту сцену в голове. И, на самом деле, только её. Но он боялся, что любое слово будет недостаточным. Чонгук повернулся. Лицо спокойное. Но в глазах — тишина, насквозь пронизанная болью. Тэхён медленно поднял руки. Не чтобы обнять. Просто, чтобы показать: «Я здесь. Без оружия. Без лжи. Просто здесь». — Прости, — снова тихо. Как извинение за весь мир. Будто скажи громче — и весь мираж перед его глазами растает. — Я не пришёл требовать. И не пришёл просить забыть. Он сделал неуверенный шаг ближе. — Я пришёл сказать: Ты был прав. Всегда был прав. Я только сейчас догнал. Чонгук смотрел. Молча. Долго. Потом тихо выдохнул. — Я не хочу, чтобы ты снова убегал, когда станет страшно. — Я не убегу. Если ты позволишь остаться. Я хочу... Просто объясниться, — Чонгук не ответил, не кивнул, но и не затыкал. Просто позволил говорить, а себе слушать или слышать. — Спор был. Это правда. Знаешь, почему выбрали тебя? Потому что Чимин был уверен, что мне это не по зубам. Потому что ты ненавидел меня больше, чем кто-либо другой. А на самом деле видел всего насквозь. И я... Я был слишком уязвлён, чтобы забить и отступить. Слишком самонадеян. Захотел доказать, что могу всё. Что я всесильный. Что нет ничего, чего я не смогу завоевать. Даже тебя. Он отвёл взгляд. Потом снова вернулся к Чонгуку. — Мне много времени потребовалось, чтобы понять и сказать самому себе, что всё, чего я всегда хотел, — чтобы меня любили. Чтобы смотрели на меня, как на что-то важное. Потому что внутри я чувствовал себя... пустым. Ненужным. Никем. — Он сжал кулаки. — Я гнался за чужим обожанием, как голодный. Ловил взгляды, слова, признание. И каждый раз оно исчезало, и мне нужно было больше. Как наркоману. — Горько усмехнулся, пытаясь слотнуть ком в горле. — А ещё я... Я был гомофобом. Потому что боялся. Потому что в моём мире влюбляться в парня означало быть… сломленным. Смешанным с грязью. Осуждённым. И мне казалось, что если я признаю это в себе — я стану ещё менее достойным любви. Я прятался за грубостью, насмешками. За статусом «бабника», «недосягаемого». Чтобы никто не догадался, насколько я дрожу внутри. Он смотрел в пол. И каждый вдох был тяжелее предыдущего. — А потом появился ты. Маленький «ботан». Упрямый. Чистый. Настоящий. — Он поднял глаза, и в них была такая скопившаяся боль, что от неё хотелось отвести взгляд — но Чонгук не отвёл. — И всё, что я считал прочным, рассыпалось. Я не хотел влюбляться. Не планировал, не думал даже. Но влюбился. По уши. Бессмысленно. Больно. Ты стал для меня не «целью спора». Не победой. Ты стал местом, где я впервые захотел остаться. — Он склонил голову. — Я не прошу забыть, что я был трусом. Не прошу стереть боль. Я просто хочу, чтобы ты знал: я впервые в жизни влюблён и я не умею. Я не знаю, как правильно, не знаю, как быть. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Глубокая. Нарушаемая только дыханиями, неровными у обоих. Чонгук не проронил ни слова, не подтвердил, не опроверг, а сделал первый шаг сам. Совсем небольшой, даже полшага, но как знак, принятие, шанс. Этого было достаточно. Тэхён несмело подошёл ближе, чувствуя, что ему позволяют и это, развёл руки и обнял. Слишком осторожно, как треснувшую чашку, которую боишься доломать. И в тот момент их молчание перестало быть тишиной одиночества. Оно стало тишиной возвращения домой. Когда разговоры и объятия закончились, вся комната стала другой. Не тяжёлой, пустой и враждебной, а мягкой и тоскливой. Чонгук не сразу смог собрать себя, чтобы хоть что-то сказать. Он стоял напротив и смотрел. Смотрел долго. На лицо, которое больше не пряталось за насмешкой. Разбитое, напуганное, смущённое, уставшее. На ладони, которые Тэхён от переживаний непроизвольно сильно сжимал в кулаки, а потом расслаблял, замечая это за собой. На дыхание, которое дрожало. И в каждом ответном взгляде, в реакции, поведении видел: всё это не оправдание. Это правда. Наконец-то правда. Но почему-то хотел разозлиться. Хотел выстрелить чем-то острым. Уколоть. Дать физически почувствовать свою обиду. Хотел сказать: «Поздно». «Больно». «Страшно». «Не могу». Но язык не повернулся. Потому что в груди — где, кажется, должно было быть только разочарование — было иное. Более яркое и сильное. Любовь. Чтоб её черти драли. Чонгук провёл ладонью по лицу, стараясь стереть с него усталость, отошёл к столу, облокачиваясь на него, выдохнул так, будто собирается задержать дыхание. — Ты был козлом, — наконец заговорил. — Самым настоящим. — Тэхён кивнул. — Ты по-настоящему разбил меня. Старательно и очень долго пытался это сделать. Сначала — медленно, день за днём, месяц за месяцем, понемногу, как не до конца закрытый кран. Капая, испытывая меня. Потом — одним махом, полностью. — Тэхён снова кивнул, не перебивая, впервые тихо и смиренно слушая все обвинения в свою сторону, с тонким желанием, но больше без намерения защищаться. — Ты сделал меня уязвимым. Но... если ты думаешь, что я тебя ненавижу... То ты ещё меньше понимаешь в любви, чем я думал. — Он поднял глаза. И в них уже не было обиды. Была только усталость. И... тепло. Бледное. Раненое. Но — живое. — Я влюблён в тебя, идиота. И это не лечится. Тэхён дёрнулся так, будто его ударили. Но не больно — а в ту точку, где раньше было пусто. Чонгук оттолкнулся, обошёл комнату, а затем снова приблизился, останавливаясь напротив, в двух шагах. — Я не могу в одну минуту, прямо сейчас простить тебя. Я просто... Я хочу попробовать заново. С настоящего момента. Без лжи. Без игр. Без притворства. — Он протянул руку. Открытую. Ничего не требующую. Как приглашение. Некий «договор». Тэхён посмотрел на неё, как на спасательный круг и, ни секунды не медлив, взял. Сжимая. Сильно, будто боясь, что если ослабит пальцы — всё исчезнет. — Похоже, ты давно не спал. — Почти все эти дни. Они не обсуждали, не договаривались, не говорили больше, если честно. Просто инстинктивно плыли по течению, которое было нужно. Им бы понять к чему они пришли, попрощаться и разойтись, но... Тэхён разулся, аккуратно оставляя обувь рядом с дверью. Снял куртку, футболку, джинсы, повесил всё на спинку стула. Прошёл вглубь комнаты босиком, будто боялся потревожить воздух. Чонгук уже лежал под одеялом около стены. Не отвернулся. Не спрятался. Тэхён лёг рядом. Осторожно. Почти на краю. Чтобы не задеть, если вдруг нельзя. Чонгук сам подвинулся ближе, ткнулся носом в плечо. Без слов: ты можешь остаться. Тэхён выдохнул в подушку. И впервые за долгое время всего за несколько минут заснул в месте, где было безопасно. Где не надо было защищаться. Где его просто любили.

➖

Ким проснулся от едкого и бьющего по ноздрям запаха кофе. Ну, и от чужого шума. Он открыл глаза, потёрся щекой о подушку, посмотрел на место рядом с собой. Пусто. Чонгука уже не было в кровати. Из-за приоткрытой двери кухни доносились голоса. Он встал, потянулся, натянул на себя футболку Чонгука. Хотел бы сказать, что это вышло случайно и он просто перепутал, но снова бы соврал. Он несмело вышел из комнаты. На кухне сидел Чонгук и... Юнги. С кружкой. В своём ахуенном огромном мягком пушистом халате. С сигаретой. И с тем самым лицом, которое видело слишком многое для девяти утра. Юнги поднял глаза. Оценил его снизу вверх. Такого чисто домашнего: в трусах и футболке, мятого, но выспавшегося, приласканного мальчика. Выдержал многозначительную паузу. — А вот и победитель ночной олимпиады по минету, — протянул вяло Юнги. — Чего? — Тэхён споткнулся о табуретку, прежде чем на неё сесть. — Вы, блять, думали, я глухой? — Юнги демонстративно и очень шумно отхлебнул кофе. — Эти ваши шорохи, сдержанные всхлипы, стоны на всю комнату... У вас что, инструкции по применению были? Чонгук молчал и тихо тонул в кружке, краснея до ушей. Тэхён же вцепился пальцами в свою, которая стояла прямо перед ним и, очевидно, подготовлена была для него. — Это ложь. Клевета. Очернение моей невинной души, — он громко возмутился, ощущая, что и сам краснеет. — Инструкция была, признавайтесь. Схема. С рисунками,— Юнги изобразил в воздухе что-то пальцами, ехидно щурясь. Чонгук тихонько хрюкнул в чашку. Тэхён фыркнул: — Чтобы ты знал, я, на самом деле, нежный и деликатный. — О, я не сомневаюсь, — протянул Юнги, театрально закатывая глаза. — Особенно в том месте, где кровать о стену стучала. — Убейте меня. — Тэхён потёр лицо ладонями, сильно зажмуриваясь. — Просто убейте. — Спокойно, Ромео, — Юнги допил кофе и затушил сигарету в пустую кружку. — Я не мщу. Я воспитываю. Чтобы в следующий раз повесил табличку «Не входить: идут святые процессы». Тэхён застонал, уронил голову и упёрся лбом в край стола. — Ладно. Знаю я, что ничего у вас не было. Но рожи у вас такие противно счастливые и выспавшиеся, что мне просто пришлось вас потопить в стыде. Чтобы не слишком воняли своей радостью. — Тэхён вскинул голову с убитым видом, негодующе приподнимая брови.
Чонгук фыркнул и рассмеялся в кружку. Юнги ухмыльнулся: — Надо же соблюдать баланс в природе.
Иначе к обеду вы бы уже кольца заказали. Ладно, ладно, герой. — Мин встал, похлопал того по плечу, задерживая ладонь. — Главное, чтоб мой ребёнок был счастлив. Чонгук поднял голову и возмущённо протянул, как настоящий школьник: — Э, бля, кто тут ребёнок? — Я — моральная мать, — серьёзно сказал Юнги. — И ты мой бедный приёмыш, обманутый этим демоном в кожанке. — Я, пожалуй, уйду в монастырь, — пробубнил себе под нос Тэхён. — Поздно, братец. Ты теперь один из нас. Семейный. Влюблённый. Растрёпанный. — Юнги скривился в ухмылке и, уходя, наклонился, шепча Тэхёну на ухо: — Если ещё раз заставишь его плакать — я тебя сам на исповедь отправлю. Как в моём детстве. К батарее и паяльнику. Тэхён выдохнул, впервые за долгое время ощущая, что, может быть, он теперь действительно часть чего-то настоящего. Юнги ушёл, демонстративно хлопнув дверью. Ох уж этот король провинциального театра. Гладкая тишина заполнила кухню. Ким всё ещё сидел, уткнувшись лицом в ладони, борясь с остатками смущения. Чонгук смотрел на него через край кружки, уголки губ дёргались от сдерживаемого смеха. — Можешь не смеяться? — буркнул Тэхён. — Мне и так морально тяжело. Чонгук поставил кружку. Подался вперёд, поставил локти на стол, а на ладони подбородок. — Мне нравится, когда ты такой, — сказал он тихо. — Немного растерянный. Немного настоящий. Тэхён поднял глаза. В них не было привычной дерзости, а только какая-то абсолютная и безграничная нежность. — Ну да, — пробормотал он. — На фоне моего обычного «всех трахнул — ушёл в закат» контента это, конечно, прорыв. Чонгук в голос засмеялся. — Мне плевать на твой контент. Мне нравится твоя реальность. — Тэхён вытянул руку через стол. Коснулся его пальцев. Тихо провёл кончиком указательного по костяшкам. Чонгук ответил быстро — переплёл их пальцы вместе. Просто. Буднично. Как будто так было всегда. Они сидели так, снова молча. В солнечной полосе света, что падала на стол. Два дурака, два сломанных сердца, которые вдруг поняли — можно не чинить. Можно просто быть вместе.

➖

Вечер опустился на город тихо. Без громких сирен, без шума машин, лая собак и громких голосов. Только мерцающий свет фонарей за окном и ленивое потрескивание старого телевизора. Мин ушёл по делам, потому Тэхён развалился в гостиной, которая именовала себя как комната Юнги, на диване, раскинувшись так, будто он тут прописан. В одной руке — миска с чипсами. Во второй — пульт, которым он щёлкал через каждые пять минут. — Если ты ещё раз перескочишь сцену с диалогом, я тебя пиздану, — лениво бросил Чонгук, растянувшийся рядом, укрывшись пледом до подбородка. — Я ищу кино, которое не бесит, — возразил Тэхён, с набитым ртом. — Это важно. Это философия вечера. — Ты бесишь больше, чем весь Netflix вместе взятый. А они любят шляпы наснимать. Тэхён ухмыльнулся, легонько пнул его ногой под пледом, на что Чонгук лишь тихо рассмеялся, тыкая в чужие рёбра пальцами. В итоге они нашли какой-то старый фильм. Про дружбу, первую любовь и ещё что-то неприлично сентиментальное, но не выключили, оставили играть фоном. Тэхён ел одной рукой, второй машинально поглаживая Чонгука по коленке через плед. Незаметно. Как будто иначе — не дышалось. Чонгук же закрыл глаза. Долго слушал шорох экрана, дыхание рядом, смешной хруст. Потом чуть повернулся и ткнулся лбом в плечо Тэхёна. Они размеренно и лениво проводили вечер, медленно погружаясь в сон. Картинка на экране сменилась. Фильм закончился. Но они не заметили, растворившись в ощущении тепла друг друга. Ночь в квартире была тёплой. Тихо работал холодильник. На диване — два спящих тела, небрежно переплетённых. Плед наполовину сполз на пол. Ладонь Чонгука сжата в кулак на груди у Тэхёна. Мерное тихое дыхание, почти в унисон. Так тихо, будто всё в мире наконец-то успокоилось. Чонгук пошевелился во сне. Тэхён едва слышно застонал, пробуждаясь на мгновение. Не открывая глаз, он потянулся ближе, уткнулся виском Чонгуку в лоб и прошептал. На выдохе. На самой грани сна и яви: — Я люблю тебя. Невесомо. Без притязаний. Без просьбы. Просто правду. Голую, беспомощную правду, выскользнувшую наружу сама. Чонгук не ответил. Не пошевелился. Только пальцы на чужой футболке чуть крепче сжались. Как будто тело услышало то, что разум ещё боялся признать так громко вслух. Не влюблён, а люблю. Это уже что-то другое. Тэхён снова уснул. А Чонгук лежал, закрыв глаза, с дрожью где-то в груди, и впервые за долгое время позволил себе поверить: Меня любят. Меня выбрали. Меня — просто за то, что я есть Вся эта тонкая, хрупкая, преисполненная странным ночным волшебством сцена немного раздражала только одного человека, который заглянул в свою комнату через дверную щель и обречённо потопал спать к Чонгуку.

➖

Утро было ленивым, но суетливым. Чонгук зевал в полный рот, натягивая носок на ходу, и пытался одновременно допить кофе и накинуть куртку. Тэхён стоял у двери, играя чем-то в руках. — Быстрее, Спящая Красавица, — сказал он. — Опоздаем. Тебя там уже вручают королю. — Ты несёшь какой-то бред. — Чонгук запихал последний кусок бутерброда в рот. — Я вообще-то серьёзный человек. — Тэхён вытянул раскрытую ладонь, а на ней ключи. — Держи. — Чего держи? — Чонгук медленно моргнул, пытаясь осознать: он проснулся или ещё не до конца. Что это? Нахера ему это? — Ключи. От машины. Она твоя. Обещал — сделал. Чонгук чуть не уронил тост. — Опять шутишь? Ты смотри, я по утрам не очень добрый, это всё воспитание Юнги, я и ёбнуть могу, — Чонгук шутливо поднял раскрытую ладонь, словно замахивается, а Тэхён ухмыльнулся. — Ну да, конечно. Сначала я с вечеринки бухого забираю, в своё сокровенное место отвожу, душу дома раскрываю, потом публично орал под окнами, а теперь шучу о ключах. Гук, забери. Пока не передумал. Он вложил ключи ему в ладонь. Тепло от его пальцев осталось на металле. — Но… — Чонгук пытался сообразить. — Это от машины Чимина? Ты её реально выиграл? — Надо было видеть его рожу, когда я на ней укатывал. Ничего, батёк купит ему новую. А эта теперь твоя. Чонгук смотрел на ключи в своей ладони, как будто на них было написано «Подарок судьбы». — Я не могу. — Можешь. И должен. Наверное, будет справедливо, если предмет спора достанется объекту этого спора. Так хотя бы честно. А ещё на кой хуй мне две тачки? Солить их, что ли? А так вон Хосока покатаешь, он тебе салон от восторга обоссыт. Или дашь Юнги, чтобы он парней кадрил. — Да этот хер бухает на всех свиданиях, куда ему за руль, — фыркнул Чонгук, сжимая ключ-брелок. — Ну вот и договорились. Давай, просыпайся до конца, ты поведёшь. Прокатишь меня на своей машине, а то чё только я тебя всё по утрам подвожу, — дёрнул бровями Тэхён, подходя ближе, чтобы поцеловать.

Чонгук припарковался на обычном месте Тэхёна, и когда они вышли из машины, очевидно, естественно, ожидаемо — все взгляды были прикованы только к ним. Но никто удивлён не был. Во-первых, те крики и «скандал» в школьном коридоре слышали и наблюдали все. Во-вторых, отсутствие этих же двоих в течение оставшейся недели тоже видели все. В-третьих, только ленивый не перетирал произошедшее в коридорах, на обедах, на переменах и на уроках. В-четвёртых, из-за руля спортивной тачки Чимина вдруг вышел «ботаник» Чонгук. Ну а в-пятых, эти два идиота светились оба так, что можно было солнцезащитные очки надевать, чтобы не заработать ожог сетчатки. — Может быть, всё-таки вернуть ключи Паку? — Ага, сейчас, может и соснуть ему ещё? — Тэхён закатил глаза. — Это он всю хуйню спровоцировал и заслуженно проебал. А значит что? Правильно! Машина наша. Точнее твоя. И не спорь, — он мило улыбнулся и оставил короткий поцелуй у Чонгука на щеке. — Знаешь... Если бы не он, мы бы сейчас скорее всего не были здесь, — он поджал губы, вынужденный констатировать тот факт, что у них и правда бы не было всего этого, если бы Чимин тогда не раскрыл рта или хорошо подумал прежде, чем спорить. Чонгук оглядел по сторонам. — Как-то всё же мне не по себе. — Забей. Он переживёт, — Тэхён положил руки на чужие плечи, пытаясь развеять все сомнения. — Я не о Чимине. Я об... Этом, — он кивнул в сторону входа в школу, где всё затихло, будто перед штормом, откуда на них с пристрастием глядели около полсотни глаз. — Ты-то всё равно остался крутым в их глазах. — Ага. Геем. — И что? — Ну вот и я тебя спрошу: и что? Сейчас грубо скажу и некрасиво, но согласись, потерять авторитет, его не имея, и потерять его будучи на вершине — разная степень болезненности. А я, как видишь, не сильно переживаю. Вроде. По крайней мере, не хочу об этом думать. Ну вот и ты не думай. Ты типа самый умный человек в школе. — А ты самый красивый. — Ну вот и всё. Ну и хуй с ними. Если уж я устроил тебе пафосную сцену из ромкома, то давай устроим её и вдвоём? Вдвоём против всей школы, — Тэхён поднял ладони вверх и развёл их в стороны, будто демонстрируя слоган к какому-то фильму. — Ну пиздец. Может, ещё и школу подожжём и укатимся в закат под «My favorite game» группы The Cardigans? — Под что хочешь, я разрешаю тебе выбирать музыку. Давай, пора уже идти. — Тэхён подхватил его под локоть и потащил в сторону входа. Чонгук улыбнулся, вроде как расслабляясь, но Ким всё равно чувствовал чужие напряжение и страх.

➖

Два урока Тэхён размышлял о том, что он может сделать, чтобы заставить Чонгука чувствовать себя увереннее. Ведь он сам рядом с ним по-настоящему ощущает себя невероятно высоко, словно покорил весь мир. Именно так, как он и хотел всегда себя чувствовать, ища обожания в глазах всей школы. А оказалось, для этого было достаточно всего одного человека. Только сейчас он осознал, что даже тот статус, тот пъедестал, на который он забрался, не давал почувствовать себя настоящим королём. Он пиздец как боялся даже заикаться и думать о своей ориентации, но теперь... ему легко. Он больше не боится, и плевать, если кто-то решит его не принять. В глотку затолкает ему это. Они снова обедали вдвоём. В углу. Молча. Лишь иногда переговариваясь и посмеиваясь над чем-то. И всё было чересчур лампово, они пребывали в своём маленьком мирке, пока не стали появляться люди... Сначала нарисовался наигранно недовольный Хосок, который все уроки пялился на них, поправлял очки и кидал неоднозначные жесты руками. — Ну что, у нас теперь две звезды в школе? — рассмеялся Чон, налетая на разморенных парней, всовывая голову между ними и приобнимая обоих. — Хочешь погреться под солнцем чужой славы? — съязвил Тэхён, понимая, что на самом деле, ему, как ни странно, нравится этот идиот. Как минимум за то, что он не стал с ним церемониться и сюсюкать, а готов был грудью и лицом закрыть друга. Такие люди в парадигме мира Тэхёна заслуживают уважения. Ну, а ещё он просто забавный. — Ещё бы! Ты теперь мужик занятой, а мне, знаешь, может, внимание от какой крутой девули перепадёт. Ну так, авансом,— самонадеянно поиграл бровями Хосок. — Мне тут Юнги рассказал... Что вы позавчера с Лисой в баре, ну знаешь, немножко зажимались. Соврал? — Чонгук обернулся к другу, улыбаясь и похлопывая по плечу. — Ля! Это не отменяет того факта, что мне было бы приятно, если бы пара-другая красоток сворачивали головы, провожая меня взглядом, — Хосок наконец отлип от всех и плюхнулся напротив, доставая из портфеля контейнер с обедом. — В школе давно пора устроить переворот. Не всё спортсменам и этим дебилам из драмкружка заправлять тут всем и забирать лучшее себе, — продолжил он, засовывая за щеку кусок сэндвича. — Нихуя лучшего в этой шарашкиной конторе не осталось. Я уже забрал всё себе, — повернулся в сторону Чонгука Тэхён, притягивая того к себе и утыкаясь носом в шею, оставляя на ней поцелуй. — Тэхён... Тут слишком много людей, все постоянно пялятся. Я тебе отвечаю, они сейчас ещё и визжать начнут. Не хочется хотя бы на обеде ощущать тысячи глаз. Особенно те, которые хотят меня выжечь, — взмолился Чонгук, краснея, пытаясь отодвинуть Тэхёна и пряча взгляд. — Пусть смотрят, — фыркнул Тэхён и потянулся снова. — Пожалуйста. Мне правда не по себе, — сжался Чонгук. — Так! Блять! Ладно, — Тэхён завёлся с полуоборота, вспыхнул весь, как раньше. Взрывной характер за один день не пропадает. Он резко вскочил, забрался на скамейку, а затем бесцеремонно встал на стол, поднимая руки. Он прочистил горло. — Минуточку внимания! Головы все повернули быстро. Чтобы вы, сплетники хуевы, перестали шептаться, поясню, — уверенно, в свойственной для себя манере короля начал Ким. — Блять, Виолетта, я, кажется, сказал ВНИМАНИЕ! К твоей стае гадюк это относится в первую очередь. Значит так, слушаем меня внимательно, повторять я это каждому отдельно не собираюсь. Это, — он указал ладонью на ошарашенного, точнее, искренне ахуевшего, Чонгука, — это Чон Чонгук, кто не в курсе. Со вчерашнего дня он — мой парень. И я, если ещё кто-то тугой и не догнал, его люблю. Где-то вдалеке послышался дикий девчачий визг и хлопанье. Тэхён кинул взгляд туда. Намджун... Это взвизгнул от восторга Намджун. Ладно, Тэхён это потом осмыслит... Или нет. Похер. А по другой стороне столовой прокатилось какое-то неприятное надменное хихикание. — Санчез. А я чёт не понял, ты хули там ржёшь? Ты что, думаешь, у меня за пару дней тяжесть кулака уменьшилась? Я тебе сейчас нос третий раз сломаю, учти. Чонгук привстал и дёрнул Тэхёна за рукав, пытаясь успокоить и стянуть на землю. — Погоди, — переводя взгляд на минуту вниз, слишком нежно, для человека, который секунду назад угрожал кому-то сломать лицо, сказал Ким. Затем он вернулся к толпе, что перестала есть, а только слушала: — С сегодняшнего дня я запрещаю вам пялиться на этого парня. Иначе я вам глаза паяльником выжгу. И пиздеть за спиной тоже, у меня везде есть уши. Узнаю, что вы болтаете, — пенять будете на себя. Вы меня знаете. Я за базаром всегда слежу. Всё понятно? Почти все начали кивать. — Ну вот и молодцы. А, да, и как вы, очевидно, поняли, я гей! Если у кого-то по этому поводу тоже какие-то вопросы, домыслы, смехуечки, можете смело приносить их в мой ящик для предложений. Стоит на заднем дворе, с надписью «TRASH». Спасибо за внимание! — крикнул Тэхён и спрыгнул со стола, сразу потянувшись к Чонгуку, целуя красного как помидор от смущения парня. Кто-то начал тихо хлопать, улюлюкать, а затем расходиться и возвращаться к своему обеду. — Ну ты Муссолини, конечно, — рассмеялся Чонгук. — Мне похуй. Так проще. Разом, для всех. С корнем вырвать сразу эту опухоль, — пожал плечами Тэхён, ощущая странную лёгкость во всём теле. В душе. В голове. — Ну здорово, педики, — прозвучало весёлым и нахальным голосом из-за спины. Чимин улыбался, слишком дружелюбно протягивая всем ладонь, чтобы поздороваться. — Закрой свою ебососину, Пак. Завидовать принято молча, — сурово стрельнул глазами Тэхён. На что Чимин лишь рассмеялся и присел рядом с Хосоком, толкнув того плечом. — Ну? — Тэхён дёрнул бровями. — Я там норм заявил о правах? — Ты на всю столовку орал, что он твой парень, и пообещал раздать из-за этого пизды. Думаю, да. Очень мягко и деликатно, прям как ты умеешь. — Нежность — моё второе имя, — хмыкнул Тэхён. Последним, но не по значению и остроумию подтянулся Намджун. — Ты реально только что сделал каминг-аут со спецназовским эффектом? Типо с ноги и мордами в пол, — начал Намджун, кидая свой поднос на стол. — Я молоком чуть не подавился, когда ты заорал. — «ОН МОЙ ПАРЕНЬ!» — передразнил Хосок, поднимая руки. — Надо было ещё плакат растянуть, но не успел, сори, — хмыкнул Тэхён. Чонгук же уткнулся в салат. — А чё, можно было как-то менее пафосно это сделать? — Намджун наколол вилкой помидор и ткнул им в парочку. — Ну ты же знаешь нашего устрашающего Ким Тэхёна, — фыркнул Хосок. — У него даже в любви всё, как на параде. С дымовыми шашками и речью с трибуны. — У него всё через жопу, — добавил Чимин. — Но красиво. В его стиле. — Завистью прямо сквозит, прямо аж сдувает, — отозвался Тэхён, старательно запихивая в себя обед. — У меня теперь парень и свобода самовыражения, а у вас — скучные отношения со своими носками для дрочки. — О, началось. — Намджун хлопнул по столу. — Всё, объявляю это официальной новой эрой: «Пара, которая ещё не начала отношения, но уже всех заебала». — А раньше было не так? — подыграл Хосок. Чонгук усмехнулся. Тихо. Сначала в себя, а потом открыто и в плечо Тэхёну, который с невинным видом жевал картошку. — Спасибо, что пришли, — сказал он вдруг, не глядя прямо. Одной из причин его переживаний с самого утра были и друзья Тэхёна. Что будет, как они отреагируют на всю их ситуацию, как смотреть в глаза. — Что всё вот так просто. Что не сделали из этого цирк. — Сделали, — сказал Чимин. — Просто любим вас слишком, чтобы уйти посреди представления. — А теперь мы вообще зрители в первых рядах, считай, — добавил Хосок. — За такое, к слову, иногда даже доплачивают. Ну в смысле, чтобы посмотреть, а не чтобы досмотрели. Они засмеялись. Все впятером. Как будто вот так было всегда. Намджун подпёр щеку кулаком и глянул на Чонгука с притворной серьёзностью: — Ну чё, как тебе оно? Быть звездой школьных новостей? — Я не звезда. Я... как пострадавший в урагане. Выжил. Мордой для газеты посветил. Немного растерян. Но улыбаюсь. — Улыбаешься, потому что теперь у тебя парень с напором, как у экскаватора, — заметил Хосок. — Ты хоть знал, во что вляпался? Чонгук покосился на Тэхёна. — Я думал, он просто... дерзкий. А он оказался, прости господи, романтик-террорист. — Спасибо, запишу в био, — сказал Тэхён, не поднимая глаз. Чимин прыснул в салфетку. — Ещё добавь: «По совместительству хер собачий и властелин громких жестов». — А что, звучит, — кивнул Тэхён. — Ты, кстати, будешь моим PR-менеджером. — Пожалуйста, только не новый перформанс. — Чонгук прикрыл лицо рукой. — Хватит на ближайшие сто лет. — Ну ладно, — сказал Тэхён задумчиво. — Хотя я думал о том, чтобы к выпускному заказать надпись из дронов. «Я люблю Чонгука». Над стадионом. С фейерверками. — Если ты это сделаешь, я… я убегу в лес, — пробормотал Чонгук. — Я с тобой, — сказал Чимин. — Я вас люблю, но не настолько, чтобы терпеть Тэхёна в формате «ахуительно огромная проекция его лица в облаках». — Я вроде сказал уже: завидуйте молча, — фыркнул Тэхён. — Просто не каждый может себе позволить вот так, на всю школу, сказать: «Вот он — мой». — Ага. Только ревнивые девки-девятиклассницы, — слишком серьёзно констатировал Чимин. — Ты чё, охуел? — быканул Тэхён. — А ты чё, нет? Хосок драматично вздохнул, а Чонгук рассмеялся, лелея расползающееся в груди счастье, глядя на всех: — Спасибо вам, правда. Без вас всего бы этого не было. А мы оба забрались бы в шкаф и сидели там дальше. — Ты хотел сказать, снова? — подколол Чимин. Чонгук покраснел. Тэхён подался ближе и тихо сказал: — Ну ничего. Теперь ты в шкаф не пойдёшь. Максимум — в кровать. Со мной. — Ты неисправим. — Я просто счастливый. И бесстыжий. А потом они доедали каждый свой обед. И снова смеялись. Потому что теперь всё было не идеальное, но своё. Настоящее. Общее. Потому что когда друзья рядом и любовь не надо прятать — это и есть счастье.

➖

Юнги на кухне жарил стейки на ужин, как ни странно, в футболке, которую точно носил Тэхён лет пять назад. Чонгук внаглую потягивал вино, которое Мин открыл для мяса, сидя на столе, как бесстыжий, болтая ногами и активно обсуждая с тем ближайшие планы. До выпускных экзаменов всего ничего, осталась пара недель. А там выпускной, подготовка к поступлению и вся эта канитель. Тэхён валялся на диване, лениво залипая в мобильный. Тишина. Спокойствие. Почти идиллия. И тут — ад разверзся. Три телефона одновременно начали вибрировать по разным частям квартиры, пиликать, взрываться уведомлениями. — Что там? — буркнул Юнги, не отрываясь от сковородки. Чонгук разблокировал телефон, читая, поднимая глаза на влетающего в одних трусах на кухню Тэхёна с дебильной пугающей улыбочкой в стиле «Пора кончать с собой». Чон принимается читать и тут же начинает задыхаться от смеха. — О… боже. Тэхён. — Чё там? — Юнги подходит ближе, перегибаясь Чонгуку через плечо и вглядываясь в текст.

«Чат волчат», 7 человек онлайн.

Рыжий 20:17: ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА АААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА БЛЯТЬЧТО Рыжий 20:17 Я ВСЁ ВИДЕЛ ЭТО ЧТО БЫЛО Рыжий 20:17: ТЭХЁН БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯТЬ Рыжий 20:17: КАКОГО ХЕРА НУ ПРОСТО КАКОГО Я НЕ ПОНЯЛ Златовласка 20:17: ТЭХЁН ТЫ АХУЕЛ ПРОДОЛЖАЙ Идиот 20:18: я не понимаю о чём вы Рыжий 20:18: Я. ВСЁ. БЛЯТЬ. ВИДЕЛ. Идиот 20:18: ничё не было Большой Нам 20:19: ХАХАХАХАХАХААХАХАХАХАХ Я ЗАСКРИНИЛ Большой Нам 20:19: *прикреплённое фото" Идиот 20:20: и нах ты это скринил? Идиот это просто картинка Рыжий 20:21: ПРОСТО КАРТИНКА? КАРТИНКА ПРОСТО? Я ПО ТВОЕМУ КРИТИН? Рыжий 20:21: это твоя комната, твоё зеркало и ТВОЯ ЖОПА! Идиот 20:22: ты её в подробностях что ли рассматривал? Рыжий 20:23: ЗАЧЕМ Я ЭТО УВИДЕЛ ПРОСТО ЗАЧЕМ ПИЗДЕЦ Идиот 20:24: Пак, прекрати орать Тэхён сидел с телефоном, быстро и громко набирая сообщения, белый как стена. — Я… хотел скинуть тебе, — он покосился на Чонгука, улыбаясь как сумасшедший маньяк. — Но нажал не туда. Юнги отошёл обратно к плите и с полной невозмутимостью бросил: — Ты буквально отправил свою задницу в космос. В 4К. Всем. Умничка. Достоин привилегии хавать мою еду на ужин. — Я удалил, — пожимает плечами Тэхён. — Поздно, брат. Девки уже растащили это на обои... — давится смешком Мин. Златовласка 20:27 Стопэ. Погодите. Так вы что получается, снимали хоум видюшки в зеркало? Идиот 20:27: только фото... Рыжий 20:28: ПОМИМО ТОГО, ЧТО ВЫ, ДВА ЕБАНЫХ КОЗЛА, СОСЕТЕСЬ КАЖДУЮ СВОБОДНУЮ МИНУТУ ВЕЗДЕ ГДЕ ТОЛЬКО МОЖНО И НЕЛЬЗЯ, Я ВЫНУЖДЕН НА ЭТО СМОТРЕТЬ И ПЛАКАТЬ, ТАК И ЕЩЕ НА ТО КАК ВЫ ЕБЕТЕСЬ???? Рыжий 20:28: мало тебе того, что ты у меня мою машинку увёл и вручил её Чонгуку, так ещё и издеваешься да Рыжий 20:29: Ты хочешь, чтобы меня закрыли в палате с мягонькими стенами и какая-нибудь садистская медсестра пичкала меня таблетками, пока я выцарапываю ваши ебла на стенах? Чонгук сполз со стола, хохоча так, что пришлось схватиться за живот. Лалалиса 20:30: А ПОЧЕМУ ТОЛЬКО ЖОПА ТЭХЁНА, А ГУКА ПОЧТИ НЕ ВИДНО??? ПРОТЕСТУЮ Джиён 20:31: ИМЕННО!!! КАДРИРОВКА ПРОСТО ИСКУССТВО. ТЭХЁН, У ТЕБЯ ПРЕКРАСНАЯ ЖОПА. Рыжий 20:32: ДЕВки, ВЫ СЕРЬЁЗНО??? ОНИ ЖЕ ГОЛЫЕ!!! И ЕБУТСЯ Лалалиса 20:33: ВОТ ПОЭТОМУ МЫ И СМОТРИМ, А ТЫ — ПАНИКУЕШЬ. Чё, Чимин, писюнчик привстал? Джиён 20:34: Я ХОЧУ ПОСТЕР. С АВТОГРАФОМ. Златовласка 20:35: я больше не смогу с тобой общаться Тэхён у меня перед глазами только твоя жопа Тэхён уткнулся лицом в стол, почти хныкая. — Господи. Охуенно начал неделю с порнухи в общем чате. — Надо было сразу с OnlyFans начинать, — обернулся Мин, размахивая огромной ложкой. — Потенциал-то вот он — блестит. Лалалиса 20:41: Я СОЗДАЛА СТИКЕР Джиён 20:41: УЖЕ РАСТЯНУЛА НА ОБОИ НА НОУТЕ Идиот 20:42: НЕТ! НЕТ! УДАЛИТЕ! БЫСТРО! ЭТО БЫЛО ДЛЯ ЧОНГУКА! Большой Нам 20:43: И для всей нации получается Рыжий 20:44: *стикер с лупой* ИЩУ СКРОМНОСТЬ ТЭХЁНА ПОСЛЕ ЭТОГО. Тэхён зажимает лицо руками: — Я уезжаю в деревню. И меняю имя. Я... я женюсь на Гуке и увезу нас обоих в лес. — Ага. Местные перестанут бояться йети, а начнут тебя. О нет, мы сегодня снова видели голую жопу между деревьев. Это был он. — Ну что, кринж-повелитель. — Чонгук навис на Тэхёне сверху, обнимая, целуя в висок. — Ты случайно показал зад друзьям. Теперь ты не только мой. Теперь ты — коллективное травмирующее воспоминание. Я тебя люблю, но ты — катастрофа. — Всё, — хлопнул в ладоши Юнги, выставляя на стол три тарелки с ужином, доставая из холодильника бутылку с ромом и три бокала с полки. — Вы официально семья. Если нюдс улетел в общий чат — это как обручальное кольцо. Только стыдней. Давайте есть. Чего-то аппетит проснулся. Так всё и закончилось — как и должно было: с шумом, стыдом, любовью, стикерами и бесконечным смехом. И чужой жопой в общем чате. Или началось?