Стебли ромарина

Дробные капли дождя барабанят в стекло. Нёвиллет не имеет к ним никакого отношения: он мирно перебирает бумаги за своим столом. Рядом в кресле устроился Ризли, занятый тем же. В такие вечера, как этот, — вечера совместной кропотливой работы, чая с цедрой апельсина (Нёвиллет иногда позволял себя на него уговорить), неспешных разговоров обо всём в перерывах — тосковать ему не о чем. Нёвиллет прожил слишком долго, чтобы позволять себе обманываться. Он знает: их с Ризли всегда связывали сугубо официальные вопросы — юридические, когда Нёвиллет отправил юного Ризли в Меропид. Деловые, когда тот, повзрослевший и заматеревший, вернулся к Нёвиллету из подводной тюрьмы с новым титулом. Тонкая грань формальности залегла между ними с самого начала — надломить её Нёвиллет не пробует. Ему достаточно того, что в присутствии Ризли время течёт быстрее и приятнее. Что душевные раны перестают на время болеть, стоит Ризли улыбнуться, а лучикам морщин собраться в уголках его глаз. У Нёвиллета таких нет. Его черты высечены из мрамора — лишнее напоминание о пропасти между ним и всем человеческим. Глаза, тем не менее, слипаются. Он начал перебирать архив ещё до прихода Ризли, и графы, имена, даты, обстоятельства уже норовят слиться в единое нечитаемое целое. Кажется, что Ризли сверлит его внимательным взглядом, даже кончик носа чешется от чужого пристального внимания — но очевидно, что Ризли поглощён своей частью работы. Нёвиллету просто показалось от усталости. Нёвиллет смаргивает. По-хорошему, давно пора бы закончить, но хочется растянуть эти мгновения на подольше — мгновения, когда дождь не значит плохое, когда свет в комнате тёплыми кругами, и шорох ветхой бумаги, и привкус цедры апельсина на кончике языка. Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы Нёвиллет мог разбрасываться подобным. — Ну хватит, — говорит Ризли и поднимается на ноги. — Вам хватит, — поясняет он и к величайшему изумлению Нёвиллета забирает папку прямо из его рук, чтобы поставить на полку. Брови Нёвиллета сходятся на переносице. Он пытается понять — и не понимает. — Что вы себе позволяете? — вопрос, может быть, звучит более обвинительно, чем Нёвиллет хотел бы. Профдеформация. — Вы устали, — мягко бросает Ризли вместо ответа и разворачивается на каблуках. — Отдыхайте, месье.

* * *

Как существо стихийное Нёвиллет тяготеет к естественности — белоснежный шёлк волос не знает ножниц. Как существо социальное Нёвиллет признаёт общественные нормы — длинные пряди подхвачены бантом. Эстетику Нёвиллет ценит без каких бы то ни было на то причин — и острые углы его ворота оторочены накладками из мельхиорового сплава. Выглядит в равной мере внушительно, изящно и благородно. Иногда Нёвиллет может выхватить боковым зрением, как Ризли смотрит на него, думая, что никто не видит. Как скользит взглядом по пряди у виска, по скуле опускается к подбородку и шее. Однажды в ход идут не только взгляды. Однажды Нёвиллет всерьёз думает о том, чтобы подстричься — эстетика уступает практичности, — когда непослушная прядь волос накрепко цепляется за мельхиор. Аккуратно её потянуть не помогает, приложить больше усилий — тоже. — Вы разрешите мне? Нёвиллет ничего не разрешает, но Ризли уже за плечом — куда девалась его обычная тяжёлая поступь, откуда взялась такая резвость? Прежде, чем Нёвиллет успевает сказать что-либо, рука Ризли уже подхватывает его собственную, мягко отводит вбок. Нёвиллет задыхается, как выброшенная на берег рыба. Они работают без перчаток, и руки у Ризли тёплые. И умелые. Он бережно распутывает не поддавшиеся Нёвиллету волосы, пропускает прядь сквозь пальцы. — Что вы себе позволяете? — одними губами произносит Нёвиллет. — Не позволяю, — Ризли тихо хмыкает и оставляет наконец прядь Нёвиллета в покое, — не позволяю вашим волосам сбиться в колтун. Только и всего. Нёвиллет не дышит, не поднимает на Ризли взгляда, а руки, вцепившиеся в бумаги, становятся вдруг очень неуклюжими. Только и всего.

* * *

Человеческие тела — фарфоровая хрупкость. Шея и плечи у Нёвиллета затекают совсем по-человечески, когда он подолгу сидит за столом, склонившись. Он ведёт головой из стороны в сторону в попытке размяться, коротко пожимает плечами, словно ему вдруг резко стало неудобно в камзоле. Отчасти так и есть — даже одежда сейчас кажется тягостной, стесняющей и раздражающей из-за тупой ноющей боли между лопаток. Даже стул, на котором Нёвиллет сидит, слишком жёсткий. Даже… Человеческие тела не прочнее стебля ромарина, но у Ризли руки очень сильные. Нёвиллет впервые понимает насколько, стоит этим рукам огладить ему лопатки с мягким нажимом. Он судорожно ищет на столе глазами стакан воды — то ли чтобы осушить залпом, то ли чтобы плеснуть Ризли в лицо за такую дерзость, пока тот делает странное: сжимает пальцами, растирает, вдавливает между лопаток кулак. Мне больно, хочет сказать Нёвиллет, хочет подняться, гневно взглянуть Ризли в глаза — и тут же чувствует живительный приток крови в основании шеи. Широкая ладонь Ризли гладит спину и плечи снова легко, почти ласково — утешающе, успокаивающе. Задевает голую кожу над кромкой ворота — Нёвиллет уверен, что это было нарочно. Дыхание вырывается из него с тихим шипением. Облегчение. Смятение. Раздражение. Наверное. Нёвиллет мысленно пытается перечислить все свои эмоции в попытке понять их и себя. Близость Ризли. Близость Ризли, — это не эмоция, думает Нёвиллет, а вслух говорит: — Что вы себе позволяете? Из всех его попыток задать такой вопрос эта — самая неубедительная. Ризли молча опирается о столешницу, так и оставшись стоять сзади. Грудь его почти прижимается к спине Нёвиллета, и можно уловить неизменный аромат мускуса и амбры — запах его парфюма или его кожи, Нёвиллет пока так и не смог понять. Одно слово — с тёплым щекотным выдохом в ухо: — Всё.