Come As You Are

Темнота зала, яркие софиты, голоса двух тысяч человек, которых он наблюдает собственными глазами. Двух тысяч человек, которые пришли на концерт их группы, потому что им интересно и нравится их музыка. Безумие. Но какое же великолепное. — У вас когда-нибудь бывало такое, что вы смотрели на нас во время концерта и думали: черт возьми, что-то мне это напоминает? Кевин выходит на середину сцены, занимая микрофон, и задает вопрос в заполненный зрителями зал. Аплодисменты и крики не затихают, но разобрать ответы невозможно сквозь гул и голоса. — Даже если нет, я скажу вам, в чем дело, — продолжает Кевин, проводя медиатором по струнам, и зрители немного затихают в ожидании. — Нирвана. Вот о чём вы можете думать, глядя на нас. Группа из трех участников. Кто в наше время вообще решается на подобную авантюру, да? Сейчас все набирают себе как можно больше музыкантов и инструментов, смесь звуков, — широко улыбаясь, Кевин оборачивается на Жана, и тот ухмыляется ему в ответ, посылая воздушный поцелуй. — Но мы все ещё за простоту и классику. А ещё — Жан, к счастью, не Курт Кобейн, а наш барабанщик лучше всех барабанщиков Нирваны вместе взятых. Толпа снова взрывается аплодисментами, а Джереми, сидящий за барабанной установкой, бьет в тарелки, выражая свою благодарность единственным способом, который сейчас ему доступен. — Но кавер на песню Нирваны мы всё-таки исполним, — вдруг говорит Кевин, подмигивая, а потом Жан делает два шага в сторону, занимая место, которое обычно занято Кевином. Кевин же встает на его место за стойкой с микрофоном. Звучат самые громкие аплодисменты за весь концерт. Не то чтобы зрители приходят на концерты только ради вокальных партий Кевина, — но Жан тут же фыркает, показательно закатывая глаза. Кевин редко поет, но все как один говорят, что голос у него восхитительный — и Жан с этим, безусловно, согласен, — но уговорить Кевина спеть — та ещё задачка, потому что он, в отличие от остальных, свой голос не очень-то любит. Например, конкретно на этот кавер уговорить их обоих удалось лишь благодаря Джереми и его любви к песне Heart-Shaped Box. Звучат первые ноты соло во вступлении, зал узнает песню и взрывается смесью радостных криков, аплодисментов и свиста. А после Кевин начинает петь. И эта песня так идеально подходит под его тембр, он настолько всецело отдается исполнению, что зал замирает почти мгновенно, восхищенно слушая. На экранах по бокам сцены — блаженное лицо Кевина: глаза прикрыты, укладка слегка растрепалась, розовая шелковая рубашка расстегнута до середины. Медиатор зажат между двумя пальцами, а вторая ладонь зажимает аккорд на ладах, и его голос льется вместе с мелодией гитары, соединяясь в идеальное нечто; бархатистый тон, лёгкая нирвановская хрипотца и размеренный стук барабанов. Джереми играет свою партию, с восхищением слушая. Когда они репетируют на студии, это совсем не то же самое: там ограниченное пространство, там Кевин всё равно не чувствует себя так же раскрепощенно, как на сцене, там звук, голос, ноты — совсем другие. А сейчас Джереми играет, наслаждается голосом Кевина, который разливается по концертному залу, и уже знает, как будет осыпать Кевина комплиментами после выступления. И знает, что делать это будет не он один. На последнем припеве Жан подходит вплотную к Кевину, и они поют уже вдвоём. Сочетание их голосов — лучшее комбо в мире музыки, Джереми готов поклясться. Все три года, что они играют вместе, он убеждает их в том, что ещё никто на его памяти не звучал так хорошо дуэтом, — и Кевин с Жаном, кажется, уже начинают верить. Вообще, для Нокса это кажется чем-то невероятным: Кевин и Жан — не только талантливые музыканты, способные писать такие восхитительные композиции, петь дуэтом и сочинять партии, но и замечательные партнеры. Они в отношениях уже, кажется, два года — Джереми не то чтобы ведёт счет, — и это самые здоровые отношения из всех, что Нокс когда-либо наблюдал. Потому что Кевин всегда готов пойти на компромисс, а Жан всегда сделает всё, чтобы Кевину было комфортно и хорошо. И Нокс никогда в этом не признается даже себе, но он немного завидует им. Искренне, чисто, восхищаясь ими вместе с тем, но — все же завидует их любви, вниманию друг к другу и этим заигрываниям на сцене, которые они могут себе позволить. Жан поет последний припев в один микрофон с Кевином, их лица — непозволительно близко, а потом они поворачиваются друг к другу и допевают последние строчки друг другу в губы, прежде чем наконец коснуться в быстром поцелуе. Кажется, это действие вызывает даже больше эмоций, чем сама песня и исполнение вместе взятые. Кевин и Жан смеются, Кев целует его в щеку, прежде чем вернуться на свое место, а Джереми рассыпает звон по тарелкам, давая завершающий акцент в песне. Концерт продолжается. Кевин и Жан — все так же влюблены, Джереми — все так же восхищен и, кажется, влюблён тоже — правда, сразу в обоих, потому что они всегда идут вместе, всегда Кевин и Жан, никаких запятых, «или», прочих разделений, — и потому что просто невозможно не влюбиться, когда видишь их так часто в самых разных состояниях и только и успеваешь восхищаться. Когда выступление заканчивается, Джереми почти не чувствует рук, но по всему телу разливается приятное тепло от усиленной физической активности. Он собирает уцелевшие палочки — поломанные остаются лежать на ковре под установкой, — и выходит со сцены первым, слыша за собой шаги. В гримерке тесно, потому что здесь же толпятся визажисты, менеджер группы, который хвалит выступление, два звукорежиссера, которые только вышли из-за пультов и тоже присоединились к остальным. Их группа только на первый взгляд кажется такой маленькой: за тремя парнями, которые управляются инструментами на сцене, стоит целая команда людей, действующих из-за кулис. Джереми плюхается на диван, устало выдыхая и прикрывая глаза. Гул голосов отступает на второй план, когда он прокручивает в воспоминаниях отрывки сегодняшнего выступления. Барабанное соло в первой песне — хорошо, хотя на предыдущем концерте он справился с ним лучше; две самых сложных партии — сегодня он выступил с ними на отлично; песня с вокалом Кевина — от воспоминаний в груди Джереми разливается тепло, а перед глазами невольно всплывает картинка их с Жаном поцелуя. Джереми опускает пальцы на переносицу, потирая и пытаясь отвлечься. Начинает постукивать ногой по полу, когда рядом с ним, с обеих сторон, почти одновременно садятся Кевин и Жан. Жан тут же кладет ладони на его плечи, начиная разминать их пальцами. — Устал? — заботливо интересуется он, и Джереми пытается усмешкой и спокойным взглядом замаскировать то, какую дрожь в пальцах и трепет в груди у него вызывают эти невинные действия. Джереми не винит себя за то, что испытывает симпатию к ним обоим, потому что он знает, что большего ему и не светит, и ни на что не претендует, — но его чувства порой ставят его в очень странное положение. Вот, как сейчас, когда Кевин мимолетом касается его бедра, делясь своими впечатлениями от концерта, а Жан разминает его плечи, и его горячие пальцы посылают по телу волну обжигающего восторга. Джереми прикусывает щеку изнутри, чтобы скрыть широченную улыбку, кивает, глядя на Кевина, чуть подается назад, чтобы оказаться ближе к Жану. В конце концов, глядя на этих мужчин, он понимает, что и правда не может винить себя: в Кевина и Жана не влюбиться просто невозможно — особенно на сцене, когда они отдаются музыке всецело и сполна, делают то, для чего поистине были рождены. Но и сейчас, после концерта, на подъеме эмоций, они оба великолепны: Джереми внимательно слушает Кевина, кивая ему, но то и дело отвлекается на растрепанные тёмные волосы, румянец на щеках, который ещё не сошел, на капли пота на висках и блеск красивой зелени глаз. — Как тебе… Нирвана? — Кевин усмехается, откидываясь на спинку дивана и вытягивая руки в стороны, касаясь руки Жана у Джереми за спиной. Нокс видит взгляд, который Кевин бросает на Жана: теплый, по-особенному родной, — и внутри что-то сжимается от светлой тоски. А после его взгляд снова опускается на Джереми. И Джереми почти становится плохо оттого, что взгляд этот практически не меняется: Джереми не может, не хочет принимать тот факт, что Кевин может смотреть на него так же, как на Жана. Потому что Джереми знает, что за эти три года совместной работы и ещё более долгие годы до этого, когда они были просто хорошими друзьями, они безусловно стали близки, — но Джереми не позволяет себе даже думать о том, чтобы ставить себя на место Жана. Или — наоборот — на место Кевина. Поэтому такие взгляды его немного путают, заставляют теряться. А Кевин смотрит, слабо улыбается, ждёт ответ. — Восторг, — наконец находится Джереми, пытаясь наладить сбившееся дыхание, — спел даже лучше, чем на репетициях. Ты умница, я не удивлен, что все так любят твой голос, — Джереми хмыкает, лениво тянется рукой, чтобы растрепать волосы на голове Кевина, и он улыбается, довольный, как кот на солнышке. — Да и ты сам слышал реакцию публики. Было ощущение, что тебя они любят больше, чем Жана, — он смеется, чувствуя, как Жан обиженно тыкает пальцем под ребра, убирая ладони. — Ну и пусть тогда Кевин разминает твои плечи, раз его больше любят, — говорит он, но в голосе звучит веселье. Джереми хохочет, а Кевин, поиграв бровями, тут же тянет его к себе за плечи, заставляя его лечь головой на свои колени. И Джереми лежит так, чувствуя приятную усталость в теле и желание уснуть, пока Кевин машинально перебирает его волосы и тихо переговаривается с Жаном. Остальные постепенно уходят из гримерки, забирают инструменты, в конце концов прощаясь и оставляя их втроем. Жан тянется к Кевину за поцелуем. Джереми прикрывает глаза, чтобы сделать вид, что его здесь нет, потому что они целуются прямо над его головой, бормочут друг другу что-то нежное и наконец отстраняются. А ладонь Кевина — все ещё в его волосах. Джереми искренне не понимает, как можно наблюдать их любовь и ничего не чувствовать. У него сердце переполняется этими невыносимыми эмоциями вперемешку с тоской, когда он смотрит, как они целуются на сцене, когда видит, какие взгляды посылают друг другу, когда слышит, как Жан, подойдя к Кевину что-то спросить, обращается к нему «mon chaton». Но ещё Джереми знает, что он ничего не ждёт и ни на что не рассчитывает: Кевин и Жан вместе достаточно давно, они уже наверняка пережили свой трудный период ссор, и, раз они до сих пор вместе, значит, у них все более чем отлично. Ему просто нет места между ними, но он и не претендует: наслаждается их любовью со стороны. И Джереми просто позволяет себе провалиться в это облако с головой, позволяет себе испытывать все это в двойном объеме и почти не винит себя: просто потому что смотрит и на них и понимает, что иного варианта, кроме как влюбиться, у него никогда не было.

***

Джереми приходит на репетиционную базу первым. Впрочем, в этом нет ничего удивительного: так случается регулярно, потому что Джереми любит приходить заранее, а Кевин и Жан любят опаздывать. И Джереми не хочет знать, почему они задерживаются, а потом оба приходят полные энергии и с довольным блеском в глазах. Совсем не хочет. Вообще. Они снимают небольшое помещение для репетиций, но оно состоит из двух комнат: в одной они играют и сочиняют музыку, во второй расположен стол с микшерным пультом и компьютеры — и там можно сводить треки и писать партии электронных инструментов. Чаще всего они записывают музыку в профессиональных студиях звукозаписи, но в последнее время Джереми очень увлекается аранжировкой и ему нравится пробовать новое, поэтому они пытаются записывать и сводить самостоятельно. Джереми сидит за установкой, отрабатывая сбивку на малом барабане, пока рядом установлен метроном. Он — в наушниках, размеренный писк отдается в ушах, стук палочек — громче с каждой минутой, потому что он прогоняет один и тот же отрывок по кругу. Ускоряет темп. Прикрывает глаза, сводит брови, концентрируя каждую клеточку своего тела на том, чтобы сыграть как можно ровнее и четче. Взмах кисти, уверенный удар по пластику, ещё один, акцент в правой руке, двойной в левой… Джереми сбивается. Чертыхается себе под нос, выключает метроном, чтобы размять руки и дать пальцам отдохнуть, и наконец поднимает взгляд. На пороге комнаты стоит Жан. Прислонившись спиной к дверному косяку, руки сложив на груди — смотрит на Джереми с короткой улыбкой и интересом. — За тобой так классно наблюдать, — говорит он вдруг, — извини, что не сказал, что пришел. Ты был так увлечен, не хотел отвлекать, — он проходит в комнату, наконец закрывая за собой дверь, берет гитару, подтягивая струны. Джереми пытается унять внезапно подскочивший пульс и рассматривает его: волосы Жана — чуть влажные, словно он принял душ прямо перед выходом, от него так и веет свежестью и апрельским солнцем, с которого он только пришел. Пахнет чем-то до одури весенним и светлым, хотя Жан сейчас даже не улыбается, а сосредоточенно хмурит густые брови. Поднимает глаза, ловит взгляд Джереми, устремленный на него, и губы вдруг растягиваются в короткой улыбке. — Кстати, классная рубашка. Тебе идёт, — замечает Жан, прежде чем вернуться к гитаре. — Спасибо, — отвечает Джереми с широкой улыбкой, хотя внутри него бушует пожар. Ему кажется, что он уже надевал эту рубашку. Почему Жан заметил её только сейчас? Да и вообще — что в ней такого: обычная рубашка в полоску, чередуется синий с белым, и правда отлично сочетается с его загорелой кожей и с белыми джинсами, но Джереми не видит в ней ничего особенного. — А где Кевин? — спрашивает он, вдруг осознав, что они до сих пор одни. Комплимент не выходит из головы, греет душу. — А, он решил зайти за кофе, сейчас будет, — Жан машет рукой в сторону двери. — Я сегодня предлагаю поработать над новой песней, — он поднимает взгляд на Джереми. — Ты уже думал над партией? — Да, есть пара идей, — Джереми встаёт, чтобы взять из своего рюкзака тетрадь с записанными вручную нотами. Жан хмыкает. — Правда, все равно надо будет ещё послушать, что в итоге получилось у вас. — Без проблем, — Жан улыбается, — сейчас, только дождемся Кевина. Но ты можешь уже начинать, я послушаю. Джереми послушно садится за установку, надевает наушники, начинает отстукивать ритм по хай-хэту. Жан подыгрывает ему на басу, просто чтобы создать подобие мелодии, но по факту Джереми играет сам. Пока сбивается, пропускает куски, но показывает основной рисунок и сбивку перед припевом, над которой работал больше всего. Кевин заходит ровно посередине песни, но молча садится рядом. Протягивает Жану кофе, быстро целует его в губы — Джереми не смотрит, все его внимание, конечно, на барабанах, но он уверен, что именно в эту секунду он слегка сбивается с ритма, — а ещё Кевин ставит на пол рядом с собой третий стакан с кофе. И лишь доиграв, Джереми позволяет приятному будоражащему теплу окутать его изнутри: Кевин принёс кофе и ему тоже. Конечно, в этом нет ничего особенного: они часто так делают, и если берут что-то, то знают, что на троих, — но почему-то сам факт того, что Кевин помнит, какой кофе он любит, что всегда просит добавить нужный сироп в нужном количестве, заставляет его сердце биться чаще. — Привет, — Кевин улыбается ему, когда Джереми снимает наушники и кладет палочки на малый барабан. — Я принёс твой любимый кофе. Посиди с нами. А партия замечательная, мне уже нравится. — Спасибо, — Джереми окончательно смущается, когда встаёт и идёт к Кевину под пристальными взглядами обоих. — Ты как-то по-новому уложил волосы? — Кевин вдруг прищуривается. Джереми склоняет голову набок в непонимании. — Э, не совсем, обычно я их не укладываю вообще. Сегодня уложил, — признается он со смешком, делая глоток кофе. — Тебе очень идёт, — замечает Кевин негромко, и слава богу, что Джереми уже успел проглотить кофе, иначе точно бы подавился. — Спасибо, — отвечает он неуверенно и смотрит на Жана, который так же улыбается ему. Чуть хитро. С интересом. Они точно это подстроили, сговорились засыпать его комплиментами, только Джереми пока не понимает, зачем. А ещё — в любой другой ситуации он бы засыпал их комплиментами в ответ, но пока он не в состоянии здраво мыслить и совершенно забывает об этом. Они сидят втроем, пьют кофе и обсуждают предстоящую работу, концерты и новости, с музыкой не связанные. Джереми так комфортно, как никогда и ни с кем. Он даже не чувствует досаду за то, что драгоценное время репетиции уходит на пустые разговоры: им правда хорошо. Однако в конце концов они возвращаются к музыке, и работа над песней выходит особенно эффективной. Правда, с перерывами, потому что Жан не умеет работать дольше двадцати минут подряд. И вот он прерывается, делает глоток воды из бутылки, смотрит на Кевина с прищуром. — Может, сходим покурить? Кевин закатывает глаза. — Я за, — подаёт голос Джереми, и Жан ему подмигивает. — Ещё бы ты не был, — бормочет Кевин, но гитару все-таки снимает и ставит на стойку. Кевин, вообще-то, не курит — а Джереми старается бросить, но из-за Жана все его попытки проваливаются. Они выходят на улицу: Джереми надевает плащ, Жан накидывает на плечи Кевина свою кожаную куртку и ведёт его к выходу, мягко задержав ладонь на его пояснице, отчего у Джереми все внутри переворачивается. Слишком нежно и слишком невыносимо. На улице тепло, но недостаточно, чтобы можно было ходить без курток — однако Жан стоит в водолазке и на холод не жалуется. Подносит зажигалку к сигарете, потом протягивает её Джереми. Они стоят, курят, обсуждают все, что приходит в голову, Жан обнимает Кевина за талию, но стоит так, чтобы дым от сигарет не летел ему в лицо. И когда Жан говорит, Кевин смотрит на него с такой неизмеримой любовью, что Джереми становится почти нехорошо. Жан стоит на солнце, которое падает на его лицо, щурится, но глаза красиво светятся. Он делает затяжку, переводит взгляд на Джереми. Тот смотрит в ответ, держится даже неплохо. Наконец они тушат сигареты и заходят в здание. Жан со смехом тянется к Кевину за поцелуем, Кевин морщится и в шутку бормочет, что будет целоваться с Жаном, только когда тот бросит курить, но все-таки целует, и Джереми испытывает странное ощущение внизу живота, лёгкое покалывание вперемешку с возбуждением. О, нет, сейчас ему не хватает только возбудиться. На самом деле, Кевин и Жан регулярно спрашивают у Джереми, комфортно ли ему, не против ли он, что они так проявляют свои чувства прямо у него под носом, но Джереми всегда заверяет их в том, что все отлично. Потому что это и правда так: он не может от этого отказаться, ему нравится залипать на их поцелуи и наслаждаться их любовью. Просто в последнее время это сопровождается странными уколами тоски, и это Джереми совсем не нравится — но он знает, что разберется с этим. Что со временем станет легче. Когда они возвращаются на студию, Жан предлагает сделать перерыв и заняться записанными дорожками: на прошлой репетиции времени и сил уже не хватило, чтобы их свести. Сейчас Джереми полон энергии, и он с радостью соглашается, садится за стол первым. Жан садится сбоку, а Кевин подсаживается с другой стороны, но так близко, что у Джереми перехватывает дыхание. Он слышит аромат его одеколона, почти ощущает его дыхание на шее. Кевин двигается ещё ближе, когда Джереми показывает на экране место, где дорожки сходятся. Показывает, как он накладывает их одна на другую. Кевин смотрит так внимательно, словно от этого зависит его жизнь, а Джереми никак не может взять себя в руки и сконцентрироваться, потому что Кевин слишком близко. И от его запаха в носу Джереми становится почти плохо — в самом хорошем смысле. Когда они возвращаются в комнату за инструменты, Джереми выдыхает почти с облегчением, но какая-то его часть испытывает разочарование: сидеть рядом с Кевином было так хорошо. Тепло, комфортно, его запах и его голос совсем близко, и Джереми знает, что он не должен этого хотеть, но — хочет и ничего не может с собой поделать. Все, что ему сейчас остаётся, — выплеснуть все эмоции в игру, и потому остаток репетиции он бьет по барабанам и тарелкам с такой силой, что палочки сыпятся в руках, а под конец репетиции он почти не чувствует правую ногу от усталости. Зато все эмоции тоже отходят на второй план и притупляются, цель достигнута, и Джереми мысленно хвалит себя, понимая, что нужно будет держаться так до тех пор, пока немного не отпустит, пока он не переключится, пока эти странные чувства не перестанут овладевать его сознанием.

***

Телевизор включен, они смотрят третий фильм за вечер, но, кажется, никто уже не обращает на него внимание. Кевин листает телефон, лежа на диване в объятиях Жана, Жан, устроившись на нём удобнее, утыкается носом ему в шею и уже, кажется, засыпает — в нём алкоголя больше всего, так что это вовсе неудивительно, — ну а Джереми… а Джереми сидит рядом и не может отвести от них взгляд. Он честно пытается смотреть фильм и не пялиться, но в домашней обстановке Кевин и Жан такие комфортные, что это самая приятная картина для его глаз. Кевин проводит ладонью сквозь волосы Жана, целует его в лоб, Жан бормочет что-то ему в кожу, вызывая у Кевина слабую улыбку. Джереми отводит взгляд — ему для этого приходится приложить все возможные усилия — и берет свою бутылку пива со столика, залпом выпивая все, что в ней оставалось. Смотрит на экран. Он даже забыл название фильма, всё забыл, кроме мыслей о том, как сильно ему хочется к ним. — Джер, как ты вообще живешь один? — вдруг спрашивает Кевин. Джереми оборачивается на него. Невыносимо смотреть на его пальцы в темных кудрях Жана, на их близость, на то, как Жан закидывает на него ногу и чувствует себя в полной безопасности и комфорте. Джереми улыбается. — Наверное, очень скучно. — Скучновато, — признается Нокс, — но обычно нахожу чем себя занять. У меня же дома есть отдельная комната с инструментами, — напоминает он. Иногда Кевин и Жан заглядывают и к нему в гости, но квартира у Джереми и правда небольшая: спальня, в которой он живет, спит и работает, крохотная кухня, на которой однако есть все для комфортной жизни, и такого же размера комнатка за дверью, обитой звукоизоляционным покрытием. Там у него — своя музыкальная лаборатория. Держать барабанную установку дома он, конечно, не может, но вполне может себе позволить установить там синтезатор и гитару, на которых иногда сочиняет музыку. Хотя он скромничает и говорит, что лучше Кевина мелодии не пишет никто из них, и Жану, и Кевину его песни очень нравятся — они просто не всегда подходят под стиль их группы, в этом всё дело. И все же в последнем вышедшем альбоме треть песен — в количестве шести штук — была написана именно Джереми, и ему нередко об этом напоминали. — Ты не можешь жить исключительно музыкой, — фыркает Кевин, переводя взгляд на Джереми. Тот улыбается несколько снисходительно. — Во-первых, могу, — говорит он мягко, — если учесть, что это то, в чем я хорош, и то, в чем я вижу себя. А во-вторых я и дома бываю не так часто, чтобы скучать, если уж совсем правдиво. Чаще всего или на студии, или вот, как сейчас, с вами. Или — с кем-нибудь ещё вне дома, — Джереми улыбается. Чувствует почти обжигающую тоску и улыбается. Мало кто видит связь: он-то наоборот специально так много времени проводит вне дома, чтобы одиночество пустой квартиры не ощущалось настолько остро. Кевин смотрит с прищуром. Ему нечего, конечно, предложить, — но ему кажется, что Джереми не совсем с ними честен. Но они знают Джереми: если он не захочет, его не заставишь говорить даже под дулом пистолета, он будет все так же улыбаться, пока не сорвется в один момент, пока силы окончательно не предадут его. И Кевин ничего не говорит, глядя прямо в глаза несколько долгих секунд, прежде чем наконец отстать. — Ты звони нам, если что, — вдруг подаёт голос Жан: он звучит сонно, словно уже успел уснуть, но диалог Кевина и Джереми разбудил его. Джереми не считал, сколько выпил Жан, но это было много, и на месте Кевина он бы уже отправил его спать. — Если будет грустно. Или одиноко. Звони. — Конечно, — Джереми не может сдержать улыбку. — Я и так с вами больше времени провожу, чем наедине. Как тот самый третий друг в отношениях. — О, нет, Джереми, — Жан недовольно стонет, а потом вдруг хватает его за запястье и притягивает ближе к себе. Кевин с пьяной улыбкой обнимает Джереми за плечи, почти заставляя лечь в его объятия с другой стороны. Джереми кажется, что он выпил слишком много и ему это снится. Что происходит что-то неправильное. Что Кевин — да ни один из них — не должен так себя вести. Но Кевин обнимает его за плечи, поглаживает ладонью, говорит что-то Жану, и у них такие лица, словно так и должно быть. Джереми тяжело сглатывает, отгоняет лишние мысли и решает тоже сделать вид, что все в норме. Что ничего его не удивляет. — Если ты чувствуешь себя лишним рядом с нами, не молчи, — Жан вдруг говорит снова, слегка неотчетливо: французский акцент проступает особенно сильно когда он пьян. — Мы что-нибудь придумаем. Правда. Мы не умеем читать мысли, так что просто скажи, если тебе что-то не нравится, и мы прислушаемся. Мы с Кевином ведь иногда можем быть слишком… — Да ну тебя, — смеётся Кевин, пихая его в плечо. — Но, да, Джер, я согласен. Если что-то не так, говори об этом. Мы не хотим, чтобы ты чувствовал себя лишним или ощущал желание оставить нас вдвоём. Времени наедине у нас достаточно, так что мы спокойно перестанем делать что-то, если тебе это некомфортно. — О, — Джереми даже теряется, — я не… Нет, всё в порядке. Я просто шучу. Правда. Я вас обожаю, все ваши взаимодействия, и всё в полном порядке, это не чересчур, мне… нормально, — он убеждает их, и Кевин с Жаном, кажется, верят. Джереми сам не знает, правду ли он говорит, но он точно не хочет, чтобы Кевин и Жан ограничивали себя из-за него. В конце концов, разве он против наблюдать их поцелуи? Конечно нет — до тех пор, пока они вызывают этот приятный трепет в груди. И он любит их любовь — немного завидует, но все еще любит. И не считает, что имеет право предъявлять какие-то претензии — особенно не сейчас, когда Кевин держит его так близко, что Джереми чувствует его запах, так близко, что может протянуть ладонь и коснуться волос Жана. От полумрака в гостиной тянет в сон, и Жан даже не сопротивляется, закрывая глаза и прижимаясь щекой к груди Кевина, — а Джереми смотрит на них обоих, пытаясь ухватить каждую секунду этого момента. Кевин листает ленту в инстаграме, судя по тихим звукам из динамика его телефона. Ему попадается видео с песней их группы, и Джереми довольно хмыкает. Однако видео начинает проигрываться во второй раз, а потом — в третий, и Джереми поднимает голову, замечая странную ухмылку на лице Кевина. — Смотрите, что попалось, — его голос звучит непривычно, когда он вытягивает телефон вперед, чтобы Джереми и Жан видели экран, а потом проводит ладонью сквозь волосы Жана, пытаясь его разбудить. — Кот, проснись. Минутку вашего внимания. Жан недовольно разлепляет глаза, глядя в экран. Джереми смотрит видео — очевидно, сделанное фанатами их группы, — на первом кадре которого — весьма говорящее название: «десять раз, когда Джереми Нокс забывает свои партии, потому что пялится на Кевжанов». Джереми думает: еще не поздно просто смахнуть видео вниз. Думает: еще не поздно выключить, отшутиться, сказать, что это совершенно не связанные друг с другом события. Джереми думает: да чего же этим чертовым фанатам не живется спокойно, зачем им обязательно нужно испортить всю идиллию, в которой он живет, скрывая свою влюбленность, не теряя хороших отношений с Кевином и Жаном и находясь рядом с ними. Но видео продолжается, три пары глаз устремлены в экран, они уже смотрят первый момент с концерта, и Джереми кажется, что он попал в одну из своих адских петель еще до смерти. Правда, ни один из них ничего не говорит до самого конца видео. И правда, подборка великолепна: вот Джереми бьет в тарелку позже нужного, давит улыбку, отводит взгляд от Кевина и Жана, которые целуются; вот он роняет палочку, а его взгляд — камера ловит — его взгляд устремлен на задницу Жана в чёрных кожаных брюках; вот Джереми сбивается и играет совсем другой рисунок, начиная смеяться, потому что Кевин вжимает Жана в стену бедрами, играя соло, и Джереми не может оторвать глаз. Кевин усмехается где-то сзади. Джереми лихорадочно пытается придумать оправдание — хоть какое-нибудь, даже дурацкое, — но в голове туман, и ему кажется, что он гораздо более пьяный, чем есть на самом деле. Жан фыркает. — Ещё бы, — говорит он вдруг. — Если бы я был Джереми, я бы тоже глаз с нас не сводил. Уверен, со стороны мы выглядим как те самые, ну… Идеальные партнеры, в общем, — он смотрит на Кевина с довольной ухмылкой, подмигивает, тянется к нему за поцелуем. Джереми хочется, чтобы под ним раскрылся пол, он провалился прямо в эту дыру и больше никогда не появлялся в этой квартире. — Забавно, — Кевин хмыкает, смотрит на Джереми: это короткий взгляд, пара секунд, и Джереми до смерти боится увидеть в нем разочарование или злость. Но он видит интерес. Он видит удивление и самый искренний интерес вперемешку с чем-то ещё. — Представляете, как они сидели и отбирали эти видео, — Джереми пытается пошутить, но улыбка выходит слабой, да и голос — выше обычного. Кевин смеется, листает дальше, кажется — вообще забывает об этом почти сразу. Но Джереми вдруг ловит взгляд Жана и не может понять, что видит в его глазах. Кажется, там точно есть интерес, но — что-то еще. И Жан смотрит на него, прямо, неотрывно, на губах играет улыбка, загадочная и странная, и Джереми чудом выдерживает этот взгляд, чувствуя, как Кевин обнимает его чуть крепче.

***

— Ты идиот, — бормочет Жан вместо приветствия, как только Джереми, доковыляв, наконец открывает им дверь в свою квартиру и они с Кевином переступают порог. Кевин встревоженно берет Джереми за руки, всматривается в его лицо, словно надеется увидеть там объяснение случившемуся. Джереми отмахивается, улыбается им — искренне и честно, обезоруживающе. — Ну и почему сразу идиот? — спрашивает с улыбкой. Жан, стянув ботинки, поднимает на него недовольный взгляд. — А как ещё тебя называть? — вместо него отвечает Кевин со вздохом. — Почему ты не позвонил сразу? Почему ты… Джереми, — он обессилено разводит руками. А все это — вся эта паника и их испуганные лица — из-за того, что сегодня утром Джереми написал, что завтра его не будет на репетиции. Потому что он, кажется, вчера попал в аварию и травмировал рабочую ногу. В общем, умеет он напугать. Авария-то, в общем, была пустяковая, и из травм — только сильное растяжение связок, но на правой ноге, которая обычно стоит на барабанной педали, а значит, играть он не сможет ещё как минимум месяц. Но он решил, что разберется с этим потом, пока надо пережить хотя бы первую неделю сильной боли: остальное станет понятнее потом. Но вот: он пишет в их общий чат с Кевином и Жаном, чтобы предупредить, а они срываются с места в ту же минуту и приезжают к нему домой. Джереми встречает их у двери в искреннем удивлении. — Так почему ты не позвонил вчера? — допытывается Кевин. — Проходите, — игнорируя вопрос, Джереми пропускает их вперед, и они втроем идут на кухню. — Чай? Кофе? — Виски? — Жан выгибает бровь. — За этим к вам, — он качает головой. У него есть крепкий алкоголь, но он хранит его на особый случай. То есть: явно не в честь его травмированной ноги. — Джер, — Кевин наседает, и тот вздыхает, опускаясь на стул рядом. Вытягивает ногу, заботливо перемотанную эластичным бинтом, чуть потирает голень. — Вчера было воскресенье. Я просто решил проехаться, освежить голову, неудачно столкнулся с автомобилем — я даже не на большой скорости был. Зачем мне беспокоить вас в выходной? Я же не попал в реанимацию, да и вообще, ничего се… — Жан, по-моему барабанщикам вообще должно быть запрещено пользоваться мотоциклами, — вдруг выдает Кевин, — что думаешь? По крайней мере, нашему барабанщику. Он делает такой акцент на слове «нашему», что у Джереми что-то внутри переворачивается и скулит, молит о пощаде — так глупо и так невовремя, но он поддается мягкой неге, что окутывает тело, потому что боль от неё определенно становится меньше. — Давай мы купим ему машину? — вдруг говорит Кевин. — Джер, если ты не хочешь или не можешь потратить деньги на машину, мы можем купить тебе машину, я серьезно, чтобы ты перестал рисковать своей жизнью и здоровьем. Джереми смотрит на него почти с ужасом: за все годы их дружбы он никогда не видел Кевина в таком состоянии. Впрочем, Жан тоже бросает на Кевина какой-то странный, хотя и не осуждающий взгляд. — Ну это даже банально опасно, — Кевин продолжает, в отчаянии запуская ладонь в волосы, — вот видишь, в этот раз ты отделался простым растяжением, а завтра… — Кев, — Жан мягко перебивает и тянется к нему, опуская ладони на его плечи, — Кев, Кев, все хорошо. Вдох. Выдох. Он сейчас сидит перед нами, ничего страшного не случилось, такое бывает… — Я просто переживаю, — наконец признается Кевин, опуская взгляд. У Джереми сердце сжимается от болезненной тоски, но он все ещё не может осознать, что это происходит по-настоящему: вот, два человека, которых он так любит и которыми так дорожит, сорвались с места и приехали к нему, как только узнали, что с ним не все в порядке, и теперь сидят в его квартире и говорят, что беспокоятся. Спрашивают, почему он не позвонил. Это не укладывается в голове, не входит в масштабы той вселенной, которую Джереми выстраивал себе последние месяцы. — Спасибо, — вдруг говорит он тихо. Кевин и Жан одновременно поднимают на него взгляд, и ему хочется просто, блять, поцеловать их обоих в эту секунду, потому что слишком много эмоций разрывают грудную клетку, рвутся из-под ребер, и он совершенно не справляется сам с собой. Но он делает глубокий вдох, так же глубоко выдыхает, пытается успокоиться. Выходит с переменным успехом. — За что? — вдруг спрашивает Жан. — За то, что так переживаете. За то, что приехали сейчас, хотя я даже не просил… — Мы могли не приехать? Господи, Джереми, — Кевин проводит ладонью по лицу. — Так вы будете что-нибудь? — Джереми поднимается со стула и делает неровный шаг в сторону столешницы. — Могу сделать кофе. Я вчера приготовил маффины… — Садись. Сядь, пожалуйста, на место, — Кевин оказывается рядом с ним в два шага, ладонь мягко опускается на поясницу Джереми. У него от этого прикосновения сбивается дыхание, и он просто надеется, что это не слишком очевидно, иначе он действительно идиот — и совсем не потому, что ездит на мотоцикле. — Я всё сделаю. Ты будешь кофе? — Да. Спасибо, — Джереми обнимает его за плечи, прежде чем вернуться за стол, и Кевин обнимает его крепче. Его пальцы подрагивают. Джереми садится на стул рядом с Жаном, едва заметно морщится, потому что нога все-таки болит, и Жан это замечает. — Милый, ты что-нибудь хочешь? — спрашивает Кевин уже почти ровным голосом. Джереми едва удерживает в себе желание откликнуться на это обращение. — Можно просто чай. Спасибо, — Жан тепло улыбается ему, а потом переводит взгляд на Джереми. — Сильно болит? Не говори, что нет, я только что видел, как ты хромаешь. — Ну, неделю точно без репетиций, — Джереми поводит плечом. — Неделю? — возмущенно восклицает Кевин, и Жан давит улыбку. — Пока ты не будешь в полном порядке, я не пущу тебя за установку. Ещё не хватало, чтобы ты не вылечил ногу нормально, а потом из-за этого начались осложнения. — У нас следующий концерт через месяц, — напоминает Джереми. Кевин оборачивается на него, смотрит немигающим взглядом. — Никто не умрет, если мы перенесем концерт на месяц, — вдруг говорит Жан медленно. Кевин лишь кивает, и выглядит он уже гораздо спокойнее, первичная реакция отступает. — Ты ведь знаешь, Джереми, вся наша фанбаза тебя обожает. Как только они узнают, что с тобой что-то случилось, они завалят тебя цветами, шоколадом и открытками с пожеланиями выздоровления, — Жан смеётся. Джереми все это знает — и как раз поэтому ужасно не хочет сообщать о своей травме всем вокруг. — Вы думаете, мы не сможем оставить это втайне? — спрашивает он осторожно, на лице встревоженное выражение. — Имею в виду… Я не хочу всего этого шума вокруг обычного растяжения. Со мной правда все нормально, недели две-три, и я уже смогу сесть за установку. — Ты неисправим, — Кевин бормочет, вздыхая, и греет молоко для кофе. — Но вы любите меня таким, какой я есть, — самодовольно ухмыляется Джереми, вытягиваясь на стуле. Жан смотрит на него с улыбкой, и во взгляде такая непривычная нежность, что Джереми в ней захлебывается. Для него самого это до сих пор жутко непривычно и странно — что он может испытывать такие сильные эмоции к двум разным людям, и чувства к одному человеку не перекрывают чувств к другому. Да ведь и чувства его тоже такие разные: Кевином он дорожит по-особенному, Кевин для него — хрусталь, он так его любит, что дышать невозможно, а Жан — тот, на кого Джереми порой хочется равняться, тот, кто так уверенно и восхитительно держится на сцене, тот, у кого абсолютный слух и великолепный голос. Джереми просто гордится тем, что работает с такими музыкантами, что имеет возможность учиться у них, развиваться вместе с ними, находиться рядом и просто быть их другом. Помогать, поддерживать, проводить с ними время, наблюдать их любовь. Джереми отводит взгляд, чувствуя укол вины. Он не считает себя лишним, он давно смирился с тем, что взаимности никогда не получит, — но иногда это — острее, чем обычно, лезвием режет на живую, и Джереми хочется не быть таким уязвимым, когда он так влюблён. Но Жан и Кевин — здесь, рядом с ним, сейчас, когда он думал, что ему правда придется справляться со всем в одиночку, и у него в груди из давно потухших угольков загорается слабый огонек надежды. И Джереми вдруг позволяет себе сохранить эту надежду. Не тушит её сразу своим трезвым рассудком, как делает всегда, не заставляет себя подумать о чем-то другом, нет: он смотрит в ответ на Жана, улыбается ему так, как обычно себе не позволяет, слушает, как Кевин хозяйничает на его кухне, и просто расслабляется в это мгновение, в эту минуту, в этот момент — момент, который хочется надолго задержать в памяти, хочется отпечатать на обратной стороне век. Жан вдруг осторожно подхватывает его травмированную ногу под голень, так легко, словно она ничего не весит, и кладет себе на колени, осторожно проводя по забинтованному участку. Джереми думает, что у него вот-вот остановится сердце. Так и напишут: Джереми Нокс, умер в своей квартире в возрасте двадцати восьми лет, причина — сердце разорвалось от переизбытка чувств, потому что он влюбился, как подросток. — Сказали, что делать? — спрашивает Жан, и до Джереми эти слова доносятся как сквозь толщу воды. Он глупо хлопает ресницами и выгибает бровь. — Извини? — переспрашивает, ловит усмешку в ответном взгляде. — С ногой. Что сказали делать врачи? — А, — тот выдыхает, как будто с облегчением, — выписали гель. Бинтовать первые пару дней, потом просто мазать. Ну, и не нагружать, конечно. Кевин ставит на стол две кружки с кофе — чёрный для себя, с молоком и сахаром — для Джереми, — а после приносит огромную чашку с чаем для Жана и наконец садится рядом с ним. Жан тянется к нему, ладонью ведёт по бедру Кевина, касается его губ поцелуем, молчаливо благодаря. Кевин улыбается в ответ, переводит взгляд на Джереми. Его нога — все ещё в тепле рук Жана, тот обхватывает щиколотку широкими ладонями, аккуратно, чтобы не причинить боль, и от жара его тела становится немного легче уже через несколько минут. — Мы побудем с тобой, да? — спрашивает вдруг Кевин. Джереми улыбается. — Я вас вроде бы не выгонял. — Ну, мало ли ты хочешь побыть один, — фыркает тот в ответ. — Я рад, что вы приехали. Правда. Спасибо, — Джереми улыбается широко и счастливо, переводит взгляд с Кевина на Жана и обратно. — Я и не думал даже, что вы так сорветесь… — Джер, — лишь вздыхает Кевин, ничего не отвечая. — А что мы будем делать с группой? — Джереми наконец задаёт вопрос, который волнует его эти два дня. Кевин хмурится. — Ну, сейчас. Пока я не могу играть. Мы же не можем не работать. Взгляд Кевина смягчается. — Можем собираться на студии, когда тебе станет лучше и ты сможешь хотя бы ходить нормально, — он пожимает плечами. — Работать над новой музыкой, пока пользоваться программой для создания барабанных партий. Сводить старое. Если ты хочешь работать, мы будем работать, это точно не проблема, — он усмехается, и Жан согласно кивает. — Хорошо. Хорошо, — Джереми наконец успокаивается окончательно. То, что ещё вчера казалось концом света, сейчас — терпимо. Когда он рядом с ними, когда они — рядом с Джереми, все кажется выносимым ровно настолько, насколько это возможно.