Come As You Are

В последующие пару недель забота Жана и Кевина о Джереми переходит все допустимые пределы. То есть, не то чтобы он был против — отнюдь нет, ему это лестно, — но ощущается всё равно непривычно. Он в жизни бы не подумал, что они так отреагируют на его травму, — впрочем, и сами Кевин с Жаном своему поведению удивляются не меньше. Сначала они почти живут в квартире Джереми, потом — вместе с ним на их студии. Джереми занимается сведением музыки больше обычного и очень тоскует по барабанам, но вроде бы справляется. Его ноге становится лучше, она уже не болит в спокойном положении, но — начинает неприятно тянуть после прогулок и нагрузок, и он понимает, что репетиции придётся отложить ещё ненадолго. К счастью, Кевин немного успокаивается и больше не порывается купить ему машину, но Джереми уверен: стоит ему об этом хотя бы заикнуться, и на следующий же день он увидит сияющий новизной автомобиль у себя под окнами. Им действительно приходится перенести концерт, — и их менеджер со скрипом соглашается на отговорку о каких-то «технических проблемах», потому что Джереми по-прежнему не хочет говорить о травме, — и поэтому вся забота о нем сосредотачивается в руках Кевина и Жана. И они пользуются этим в полной мере, совершенно и абсолютно, — заставляя Джереми немного теряться каждый раз, когда ведут себя особенно непривычно. Жан каждый раз заезжает за ним на машине, когда они собираются на студию: практически не разрешает добираться самостоятельно. Джереми ворчит, конечно, но — по-доброму, потому что в каждом их действии сквозит забота, не излишняя, они никогда не переходят границы. И Джереми садится на заднее сиденье их машины, благодарит Кевина, который протягивает ему кофе или что-то из выпечки, и они едут творить. Наконец нога Джереми восстанавливается полностью, он начинает играть, и они берут себе ещё две дополнительных недели, чтобы прогнать программу, прежде чем ехать выступать. Кевин тщательно следит за тем, чтобы Джереми не перегружал ногу, не играл вне репетиций, а когда это все-таки случается, Джереми чувствует себя нашкодившим ребенком, которого ругает родитель. Но Джереми без барабанов жить просто не может: буквально начинается ломка, как будто это его личный сорт наркотика. День концерта наконец наступает: Джереми чуть ли не от радости прыгает, когда они собирают инструменты на базе и выезжают на площадку. На парковке Кевин и Жан, не сговариваясь, помимо своих гитар берут из багажника тарелки и малый барабан, оставляя для Джереми лишь педаль — самое лёгкое из всего комплекта. Он так и замирает на месте, нервно смеясь. — Вы чего? — он догоняет Кевина и пытается забрать у него тарелки, но тот ухмыляется, не разжимая крепкой хватки пальцев. — Ну, эй, я же не в коме лежал, чтобы вы сейчас так… — Если я отдам тебе барабаны, то понесу на руках тебя вместе с ними, — Кевин оборачивается на него с ухмылкой. Джереми застывает, глядя на него обалдело. В голове возникает очень, очень заманчивая картинка, но это слишком тяжело даже для Кевина, так что он, конечно, шутит. Шутит ведь? Джереми ухмыляется. — Мне правда не сложно донести их самому. — Мы просто хотим о тебе позаботиться, — Кевин смотрит на него, улыбаясь, и от этой мягкой улыбки внутри Джереми что-то рассыпается. Все слова вылетают из головы, ему удается лишь согласно кивнуть и спокойно пойти следом. Когда они оказываются на сцене, Жан помогает Джереми установить тарелки и малый на стойки, а Кевин вдруг достаёт пару новых чёрных палочек — лаковое покрытие блестит в свете белых ламп. — Это тебе, — он протягивает их Джереми, который забирает палочки с совершенно растерянным видом и даже забывает поблагодарить. — Не спрашивай, какой повод. Понятия не имею. Просто хотел сказать спасибо за то, что играешь с нами. — Кевин, — тянет Джереми, сведя брови к переносице, а потом встаёт, чтобы наброситься на него с объятиями. Кевин обнимает его в ответ, едва заметно поглаживая по спине, и Джереми чувствует: прикосновение сквозь ткань футболки бьет как электрический ток. Они сидят в гримерке, когда до выхода остаётся меньше получаса. Жан, прикрыв глаза, постукивает ногой по полу, настраивается на выступление. Кевин сидит рядом, обнимает его за талию, опустив голову на его плечо; а Джереми, расположившийся напротив, делает вид, что закрыл глаза, хотя наблюдает за ними обоими из-под прикрытых век. Иногда ему кажется, что это странно — так ловить каждое их взаимодействие, так жадно следить за каждым поцелуем. Но Джереми просто не может ничего с собой поделать, когда глаза в очередной раз машинально скользят к ладони Кевина, которая ложится Жану на бедро. Это притягивает, как магнит, — или Джереми просто зависим. — Джер, — зовёт вдруг Кевин, и у Нокса внутри всё снова рассыпается от такого обращения — каждый чертов раз, ничего не меняется. Он силится открыть глаза. — Джереми, пожалуйста, не перегружай ногу. Если вдруг начнёт болеть, говори сразу, мы остановим концерт, — в его голосе звучит тревога. — Сыграем пару песен в акустике, если что, у нас с собой есть кахон. Только не молчи. Очень тебя прошу. — Хорошо. Хорошо, — Джереми не может сдержать улыбку. — Спасибо за заботу. Я не думаю, что нам придётся что-то останавливать. — Мы можем закончить пораньше, — не унимается Кевин. — Я абсолютно серьезно. Не надо беспечно относиться к таким вещам. — Кев, — Джереми позволяет себе короткую форму его имени и замечает огонек, вспыхивающий в глубине его глаз. — Я понял. Хорошо. Спасибо. Я правда скажу. — Хорошо, — Кевин ему улыбается, Жан — в шутку посылает воздушный поцелуй. Джереми делает вид, что не смущается. Совсем. Только он уверен, что его красное лицо моментально его выдает. Они выходят на сцену, яркий свет оттеняет темноту зала, и только в это мгновение Джереми понимает, как сильно скучал, хотя они не выступали всего три месяца. И он ощущает это ещё сильнее, когда бьет по тарелкам во вступительном такте и прикрывает глаза. Весь концерт Жан подходит к барабанной установке так часто, словно ему там медом намазано. Джереми даже усмехается, когда он в очередной раз останавливается рядом, легко опираясь бедром на один из томов, — но, конечно, он не имеет ничего против, потому что Жан впервые обращает на него так много внимания даже во время выступления. Начинается очередная песня, очередная партия, Джереми меняет пару палочек, потому что первая почти рассыпалась в щепки, делает глоток воды, пока Жан рассказывает зрителям о том, как долго у них эта песня не получалась, — и как удачно вышло поменять всего две ноты, чтобы все слои сложились в единую красивую композицию. Джереми вступает, Кевин — тоже, и наконец разносится голос Жана. И сначала песня идёт как обычно: куплет, припев, снова куплет, бридж, на котором Кевин играет великолепное соло, — а потом припев снова повторяется несколько раз подряд. И Жан, не прекращая петь отдельные строчки, вдруг снимает с плеч гитару, ставит её на стойку и, взяв микрофон в руки, идёт прямиком к Джереми. Джереми мысленно благодарит вселенную за то, что у него такая простая партия в этой части песни — просто удары по томам и редкие тарелки с бочкой. Потому что Жан — такой красивый, с расстегнутой рубашкой, растрепанными волосами и разгоряченным лицом, — останавливается возле установки, ведёт пальцами по ободку одного из томов, продолжает подпевать, пока центр сцены занимает Кевин. А потом Жан подходит ещё ближе и садится к Джереми на колени. Садится, не перенося весь свой вес на него, чтобы ему было полегче, но — всё-таки садится, расставив ноги по обе стороны от его тела, тихо подпевает строчкам, слышит гул толпы, которая наблюдает за этим из зала. Джереми стоит огромных усилий не сбиться и просто продолжать играть свою партию. Именно это он повторяет про себя, натягивая улыбку: просто. Продолжай. Играть. Черт возьми, Джереми за всю свою жизнь сталкивался с разными жизненными трудностями, но так трудно ему не было ещё никогда. Наконец Жан встаёт, возвращаясь на свое место, подмигивает Кевину, который широко улыбается — очевидно, он за всем этим наблюдал, — и зрители заходятся ревом аплодисментов. Пульс Джереми превышает все мыслимые отметки, и он отчаянно пытается дышать, отвлекаться, но взгляд снова и снова выхватывает спину Жана в обтягивающей черной майке, выхватывает его задницу — кожаные брюки, черт бы их побрал, и эта задница только что сидела на его бедрах, — и Джереми с треском проваливается. Он не представляет, как выглядит сейчас со стороны, но уверен он в одном: если Кевин и Жан до этого ещё были достаточно слепыми, чтобы не замечать, то теперь-то они уж точно всё поймут. И теперь Джереми даже не уверен, что это так уж плохо. Он чувствует искорки возбуждения, что несутся по венам, но отчаянно игнорирует их: встряхивает руками, пьет воду, меняет палочки — просто чтобы переключиться, — смотрит исключительно на барабаны перед собой. И молится, чтобы подобного больше не повторялось до окончания концерта. А в глубине души — молится, чтобы это случилось снова. Но остаток концерта проходит относительно спокойно, и, выходя со сцены, Джереми совершенно забывает про больную ногу и чувствует себя выжатым, но его сердце хотя бы больше не колотится как сумасшедшее. Однако, стоит ему увидеть ухмыляющиеся лица Кевина и Жана, как он снова вспоминает свое состояние на сцене, его снова волной накрывают смешанные чувства, — и вот в гримерке он опирается поясницей о стол, складывает руки на груди и смотрит на Жана, изогнув бровь. — И что это было? — спрашивает, пытаясь сдержать смешок. — Всё для фанатов, конечно, — вдруг отвечает Жан, подмигивая. Волна непрошеной тоски накрывает Джереми изнутри, наполняет лёгкие солью. — Представь только, сколько они сделают контента с этим видео, где я сижу у тебя на коленях… — тянет он почти мечтательно, а после вдруг стягивает с себя майку, не давая Джереми как следует расстроиться. — Господи, какая же она неудобная, — жалуется он, пока Джереми пытается не захлебнуться собственной слюной, — если я ещё хоть раз захочу её надеть, сделай мне одолжение, прекрати делать комплименты, ладно? — Жан жалобно смотрит на Кевина, и тот смеётся, внезапно отводя взгляд от Джереми. Он и не заметил, что всё это время Кевин на него смотрел. Но сейчас Джереми стоит, сложив сильные, подкачанные руки на широкой груди, на нём — обтягивающая футболка с коротким рукавом, и в теории он понимает, на что Кевин мог пялиться. Однако Кевин — ещё более внезапно — и не пытается это скрыть: поцеловав Жана в макушку, он вновь переводит взгляд на руки Джереми. Тот поводит плечом, позволяя себе насладиться видом голого торса Жана на те несколько секунд, в течение которых тот ищет футболку. Правда, ищет он её нарочито долго, но Джереми не жалуется: тело Жана — вещь восхитительно красивая, молочно-белая кожа, едва заметный рельеф мышц, плоский живот и выступающие ребра. Господи, у Джереми точно есть парочка фетишей, о существовании которых он и не догадывался. Голые руки Жана тоже притягивают как чертов магнит, и Джереми не отводит взгляд. Ведет глазами дорожку от ключиц вниз, по груди, животу, цепляется за талию, замирает на мышцах пояса Адониса. Джереми медленно поднимает взгляд на его лицо. Жан надевает футболку, глядя в ответ прямо на него. Улыбается уголком губ. И молчит. В гримерке повисает странная тишина. Но её тут же нарушает звук открывшейся двери — потому что заходит директор группы, шумно поздравляя ребят с удачным выступлением, потому что следом заходят и другие люди, и момент единения оказывается нарушен. — Как твоя нога? — вдруг спрашивает Кевин сквозь гул голосов, подходя ближе к Джереми. Жан встаёт с другой стороны и кивает, в его глазах — искреннее беспокойство. Джереми смущенно улыбается, берет со столика бутылку воды. — Нормально, — он пожимает плечами. — Возможно, завтра будет немного болеть, но во время выступления не беспокоила. — Точно? — Кевин хмурится. — Точно-точно. — Если вдруг что, не молчи. — Правда, — Джереми смотрит на него и поверить не может, что Кевин так искренне переживает. — Если что-то будет не так, я скажу. — Завтра отдых, — важно заявляет Жан, — даже не пытайся ехать на студию. Посмотри лучше какой-нибудь фильм, закажи что-нибудь… Хочешь, мы к тебе приедем? — Хочу, — Джереми не может сдержать ухмылку — как и не может отказаться от такого предложения. Кевин тепло улыбается ему, Жан вскользь проводит ладонью по его спине, и у него снова — снова всё замечательно. Но что-то внутри не дает покоя. То, как беззаботно Жан сделал это — просто сел к нему на колени во время этого концерта, просто сказал, что это было показательным жестом для фанатов, — это почему-то задевает. Царапает изнутри — неглубоко, но болезненно. И Джереми слушает их разговор, стоя рядом с ними, но мысленно он — далеко, пытается воспроизвести в памяти лицо Жана, пытается понять, чувствовал ли он что-то кроме веселья, делал ли он это только забавы ради, — и тут же винит себя за какую-то глупую и ненужную надежду. Коротко вздыхает, отгоняя в сторону эти мысли, убеждает себя в том, что других причин сделать что-то подобное у Жана и быть не могло. Но сознание умудряется продолжать спор с самим собой. Ведь Жан посмотрел в ответ, когда Джереми пялился на его голое тело? Посмотрел, улыбнулся, не отвел взгляд и ничего не сказал? Джереми прикрывает глаза. Считает про себя до десяти. Открывает и окидывает взглядом Кевина и Жана. — Эй, — окликает он, и они одновременно поворачиваются к нему, — не хотите сходить выпить сегодня?

***

За окнами непривычно пасмурное свинцовое небо и накрапывает мелкий дождь, когда Кевин и Жан устраиваются за столиком в уголке уютной кофейни. Перед ними — две чашки кофе, Кевин достаёт нотную тетрадь, Жан — ноутбук. Иногда лучше работается не дома и даже не в студии, а в каком-то отвлеченном месте, — а ещё они оба решили, что ехать в студию, не предупредив Джереми, будет не очень красиво, а брать с собой Джереми не хотелось тоже — у них только-только прошел концерт, ногу ему ещё надо беречь. Кевин приступает к работе над партией, хмурится, с сосредоточенным видом глядя в лист с нотами и поправляя что-то карандашом каждый раз, когда в голову приходит мысль. Жан надевает наушники и занимается аранжировкой: Джереми дал ему парочку уроков, Жан теперь пытается познать эту сферу сам и занимается этим всё свободное время. Но потом ему надоедает. Сначала он берет Кевина за руку, не отводя глаз от экрана. Просто поглаживает большим пальцем по тыльной стороне ладони, Кевин сжимает его ладонь в ответ, не отвлекается от партии, пытается сосредоточиться, несмотря на все отвлекающие факторы. Жан снимает наушники. Тянет ладонь Кевина к губам, покрывая пальцы мягкими поцелуями. Кевин поднимает на него улыбающийся взгляд. — Мы приехали работать или отвлекаться? — спрашивает, но по ухмылке на губах можно понять: он совсем не против. Жан обхватывает его ладонь обеими руками, касается тыльной стороны еще одним нежным поцелуем и замирает так, прижавшись губами к коже, поднимает взгляд из-под бровей. Кевина изнутри переполняет нежность. — У меня синдром дефицита внимания, — бормочет Жан, сдерживая улыбку, — я не могу так долго работать и не отвлекаться. Кевин закатывает глаза и возвращается к листам перед ним, но руку из ладоней Жана не высвобождает. Тогда Жан встает и обходит столик, чтобы встать позади Кевина, обнять его за плечи, склоняясь над ним, и поцеловать в макушку. Потом он опускает подбородок на его плечо, глядя в лист с прописанной партией. Целует в висок. Спускается ниже губами, касаясь щеки и шеи. Кевин откидывает голову назад. — С тобой невозможно работать, — бормочет он, вздыхая. — Ты ведь совсем не против, — довольно ухмыляется Жан. — На самом деле, я хотел с тобой поговорить. Расслабленность в теле Кевина тут же исчезает. Он оборачивается, хмурясь. — О чем? Жан медленно проходит обратно к своему месту, садится, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула. — А тебе не кажется, что нам обоим нужно кое-что обсудить? Кевин прищуривается. Откладывает ноты в сторону, а потом и вовсе убирает их в рюкзак: очевидно, сегодня поработать ему уже не удастся. — Намекни хотя бы, с чем связано, — просит он. Жан усмехается. — Ну, например, с нашей работой. С группой. С… — Джереми? — выдыхает Кевин. — Бинго. — А мы разве уже не обсуждали это? — Кевин усмехается, склоняя голову набок. — Хорошо, я рад, что мы решили, что он нравится нам обоим, но мы же не можем так это оставить, — Жан вскидывает брови. — Я уверен, что это взаимно. Причем в обе стороны. И мы не можем так с ним поступать. — Ты уверен? — Кевин приподнимает брови, а Жан вдруг смотрит на него как на идиота. — Ты серьезно не замечаешь или придуриваешься? — Жан хмыкает. — Помнишь, на недавнем концерте мы решили, что я могу его подразнить? Он ведь даже спросил потом, что это было. Я видел его лицо в этот момент, Кев, и у меня осталось ровно ноль сомнений. А еще он расстроился. — Это я заметил, — Кевин выглядит слегка удивленным, но это для него не становится полной неожиданностью. Наконец он вздыхает. — А что ты хотел предложить? — Давай так, мы в отношениях вдвоем, и, что бы я ни предложил, у тебя есть право как согласиться, так и отказаться, — Жан берет его ладони в свои и внезапно становится серьёзным. — И если ты понимаешь, что это тебе не подходит, ты можешь отказаться. Мы придумаем другой выход. Но… — он чуть мешкает, делает вдох, — …я подумал, почему бы нам не попробовать отношения… втроем? Вокруг их столика повисает тишина, а во взгляде Кевина загорается интерес. — Я имею в виду, мы и без того с ним близки. Но в итоге всё равно все втроем страдаем, потому что не можем позволить себе ничего больше, чем то, что обычно делают друзья, — Жан усмехается, но улыбка сходит с его лица, как только он видит смятение на лице Кевина. — Эй, Кев, я не говорю, что ты должен соглашаться. Мы можем оставить всё как есть. Или объясниться с ним, чтобы не давать ему ложную надежду. Ты только скажи, что думаешь, и не переживай, я правда приму любое решение, — видно, что Жан слегка волнуется, поэтому Кевин сразу посылает ему теплую улыбку. — Нет, Жан, я вообще не против, я просто не совсем понимаю, как это работает, — отвечает он мягко. — В смысле, отношения втроем. — Так же, как и вдвоем, только в два раза больше любви, — смеется Жан. На его лице — заметное облегчение. — Не скажу, что я сам в этом разбираюсь. Я просто думаю, что мы можем попробовать и ничего не потеряем. — Только если нашего барабанщика, — бормочет Кевин задумчиво. — Ты думаешь, что не получится? Кевин переводит взгляд на Жана, пожимает плечами. — А если он будет против? Если ему нравишься только ты? — Почему ты так думаешь? — Жан искренне улыбается. — Как ты можешь кому-то не понравиться, Кев? — он усмехается, замечая румянец на щеках Кевина. — Давай не будем признаваться ему сразу. Если ты не против, мы можем… Просто немного изменить свое поведение с ним? — он хитро улыбается. — Хочешь, чтобы он совсем свихнулся? — Кевин усмехается, но не может не согласиться. — Ладно. Это правда звучит интересно. Я бы не решился предложить сам. — Ждал бы, пока он признается? — фыркает Жан. — Мне кажется, он бы не стал признаваться, — Кевин качает головой. — Он же знает, что мы вместе. За всё время нашей дружбы я его неплохо узнал, и потому уверен, что он бы не стал нам мешать. — Поэтому первый шаг только за нами, — Жан подмигивает, и Кевин довольно ухмыляется в ответ. — Ну, иди сюда, — бормочет вдруг Жан, опуская ладонь на скулу Кевина и притягивая его к себе для поцелуя. Кевин улыбается ему в губы, и через пару минут они, собрав вещи, выходят из кафе, потому что целоваться на заднем сиденье машины гораздо, гораздо интереснее.

***

Они выходят с очередного выступления, и Джереми в очередной раз убеждается в том, что в последние дни вся его жизнь превратилась в какую-то бесконечную сцену из комедийного фильма, где все вокруг понимают, что происходит, кроме него самого. Потому что Кевин опускает ладонь на его поясницу и склоняется к его уху, чтобы сказать: — Джер, ты так восхитительно выступил сегодня. Серьезно, просто шикарное исполнение партий, уверен, я пару раз получил слуховой оргазм. И слово «оргазм», слетающее с губ Кевина Дэя горячим дыханием прямо на ухо Джереми, в каком бы контексте ни использовалось, способно свести Джереми с ума. И он отчаянно пытается сделать вид, что так и надо, и выдавить из себя «спасибо», а Кевин не убирает руку с поясницы и подмигивает. Жан подходит с другой стороны. Жан тоже осыпает его похвалой. Жан — даже хуже Кевина, потому что он растрепывает волосы на макушке Джереми, пока говорит ему эти слова, а потом вдруг склоняется, чтобы оставить невесомый поцелуй на голове. Джереми уверен, что на пару секунд он останавливается, потому что выпадает из реальности. Они сидят на диване в гримерке перед следующим выступлением, Жан обнимает его за плечи, и его лицо — так близко, что Джереми не может отвести взгляд от его серых глаз. Он очень, очень уверенно пытается концентрироваться именно на том, что Жан говорит, но выходит… плохо. Откровенно говоря. Кевин опускает ладонь на его бедро. Невесомо скользит пальцами вверх и убирает руку ещё до того, как Джереми успевает обернуться. Джереми боится отвечать на вопрос, который ему задал Жан, потому что он уверен: голос его подведет. Поэтому он кивает, натягивает улыбку, чувствует, как пальцы Жана поглаживают его по плечу, видит, что он сидит довольный-довольный, словно намеренно его доводит, — и ни черта не понимает. Джереми искренне не понимает, какого хрена они делают в последнее время, и вспоминает их давний вопрос о том, комфортно ли Джереми рядом с ними. Сейчас он может ответить точно: нет. Но лишь по одной блядской причине: потому что сдерживать возбуждение и оставаться хладнокровным — крайне сложно, а иногда его изголодавшееся по касаниям тело его подводит, — и тогда Джереми некомфортно из-за того, что стояк болезненно упирается в ткань джинсов. Черт бы их побрал, этих Жана и Кевина. Но худшее — то, что Джереми ничего им не скажет. И совсем не потому, что боится нарушить их дружбу или помешать им, нет: просто Джереми это нравится. Как бы он ни пытался злиться, ему нравится, когда Жан, сидя рядом с ним за компьютером в студии, замирает издевательски близко от его лица, нравится, когда он словно невзначай обнимает Джереми за талию или носом касается его шеи или щеки; нравится, когда Кевин смотрит на него этим взглядом — новым, непривычным, в этом взгляде Джереми видит пламя, и он убежден, что ему не кажется, хоть это и сбивает с толку; нравится, что, когда они проводят время вместе в его квартире или дома у Жана и Кевина, они часто сидят на диване очень близко друг к другу. И Кевин очень часто обнимает его совсем не так, как должны обнимать друзья. А ещё ему нравится, когда они делают недвусмысленные намеки в своей речи, когда Кевин шутит о том, что в туре они будут спать втроем в одной кровати, когда Жан спрашивает, какой смазкой пользуется Джереми, — а тот, внезапно осмелев под воздействием пары бутылок пива, даже не скрывает, чем иногда занимается дома — под впечатлением от времени, проведённого с Кевином и Жаном, разумеется. Джереми не знает, что за чертовщина происходит, но он уже не уверен, что хочет знать. Потому что, как только он узнает, волшебство момента может рассеяться в воздухе, а всё это просто прекратится — так, словно ничего и не было. И Джереми не спрашивает. Просто скрывает стояк после того, как Жан в шутку садится на его бедра и смотрит сверху вниз, просто отшучивается, когда Кевин спрашивает, сколько раз в неделю он дрочит, — не может же он сказать вслух о том, что, блять, уже не помогает. Другой концерт, другая площадка, такой же широкий диван в гримерке, на котором они сидят после — обсуждают свежие впечатления и планируют остаток вечера. У них негласное правило — сажать Джереми между ними, как будто так он не будет чувствовать себя лишним, но сегодня они явно поставили перед собой цель довести его. И Джереми готов поклясться, что у него вот-вот начнется нервный тик, потому что Жан, даже не стесняясь, обнимает Джереми за талию и говорит что-то Кевину — а потом они вдруг начинают целоваться. Прямо перед лицом Джереми, так, словно и вовсе забыли о его существовании, и это отнюдь не невинные поцелуи, Кевин тянется ближе, кладет ладонь Жану на шею, целует глубже, пока Джереми не может оторвать взгляд, — и Жан вдруг стонет Кевину в губы. До этого момента Джереми был уверен, что видел уже всё, но сейчас у него в мозгу происходит короткое замыкание, потому что ладонь Жана по-прежнему лежит на его талии, пока он целует Кевина и стонет ему в губы. Наконец они отстраняются и почти одновременно оборачиваются на Джереми, который обалдело смотрит в ответ. Раньше они бы наверняка извинились, — но что-то поменялось, и сейчас они словно ждут от него реакции. А Джереми не понимает, как должен реагировать. Потому что больше всего сейчас ему хочется поцеловать их обоих по очереди, потому что это уже начинает выматывать, и потому что он впервые за всё это время думает о том, что стоило бы все это наконец прекратить. Неважно, как — просто ему кажется, что он больше не вынесет. В декабре их приглашают выступить на фестивале, и за их короткий сет на восемь песен Жан всё равно умудряется довести Джереми до ручки. Потому что Жан поет припев, подходя к барабанной установке, за которой сидит Джереми, снова садится на его колени — так, словно это для него уже привычное место, Джереми уже перестает удивляться, — а после вдруг склоняется ближе. Ближе, чем обычно. Просто замирает с микрофоном возле самых его губ, пропевает слова, чудом не касаясь его губ своими, прикрывает глаза. И Джереми не может отстраниться. Джереми не может ничего, его партия затихает, лишь Кевин спасает тишину своим соло, а Джереми просто застывает, боясь пошевелиться — потому что ему кажется, что если он сдвинется хотя бы на сантиметр, то сработает какой-то рычаг в теле, он сорвется и просто поцелует Жана. И сознание Джереми ещё не настолько затуманено возбуждением, чтобы он не понимал простой истины: если он сорвется, он всё испортит. А этого допустить никак нельзя. Песня заканчивается, и Жан распахивает глаза, замирая в сантиметре от губ Джереми, ухмыляется, горячим выдохом обжигает кожу, — а потом отстраняется. И возвращается к центру сцены, повторяя «спасибо» и начиная рассказывать о следующей песне. Джереми выходит со сцены после выступления в совершенно подавленном состоянии и не позволяет Кевину обнять его за плечи в коридоре. Кевин от удивления даже замирает. Они втроем заходят в гримерку, Жан почти захлопывает дверь, и они вдвоём смотрят на Джереми в ожидании объяснений. Тот с совершенно потерянным видом встаёт к туалетному столику, прижимаясь поясницей, устало проводит ладонью по лицу. — Что это, блять, вообще было? — наконец выдает он, поднимая взгляд на Жана. Тот медленно вскидывает брови. — Извини, я не… Ты был против? — Жан качает головой, не понимая реакции Нокса и тем более не понимая, как реагировать. Джереми в отчаянии разводит руками, открывает рот, но потом снова закрывает и не может найти слова для ответа. Ему хочется просто во всём признаться. И плевать, что за этим последует, плевать, кто и что скажет, что будет дальше с группой — что бы ни было, играть дальше так он точно не сможет. Пусть лучше Кевин и Жан будут относиться к нему с презрением, но зато Джереми больше не придется это терпеть и делать вид, что все нормально. Что он не влюблен в них так, как никогда и ни в кого еще не влюблялся. — Вы меня возненавидите за то, что я сейчас скажу, — выдыхает он наконец, опуская взгляд в пол, но собраться с силами не успевает: Жан в два шага оказывается рядом с ним и опускает ладонь на его предплечье. — Если ты хочешь признаться нам в чувствах, то мы уже это знаем, — опережает его Жан с мягкой улыбкой. Мир вокруг Джереми замирает на несколько долгих секунд, и он боится даже поднять взгляд. Боится шевельнуться, посмотреть на них, попросить повторить и убедиться, что это всё не снится ему в ночном кошмаре. Ну конечно они знают. Не могут не знать, надо быть слепым, чтобы не заметить. Он вел себя так очевидно. Это было так глупо, только такой идиот как Джереми мог так… — Джереми, — вдруг зовет Кевин, и Нокс ожидает услышать в его голосе злость, разочарование, неприязнь — что угодно, только не тепло, которое слышит сейчас. И Джереми поднимает на них взгляд. — Мне правда стыдно, — начинает он медленно, сводя брови к переносице, — но я правда не мог иначе, вы такие… Я просто… — Почему тебе стыдно? — вдруг спрашивает Жан с искренним непониманием на лице. Джереми смотрит на него как на идиота, пока не слышит продолжение фразы. — Это взаимно, Джереми, не нужно так переживать. Улыбка на губах Жана застывает, как и застывает всё вокруг Джереми — снова, второй раз за несколько минут. Он тупо пялится на них в ответ, переводит взгляд с Жана на Кевина и обратно и не понимает, в чём именно заключается шутка. Что он пропустил? Ему, кажется, не дали почитать сценарий заранее, а он совершенно забыл свои реплики. И потому Джереми просто глупо спрашивает: — Что? Голос — хриплый, сквозит недоверием, Жан почти смеется, глядя на его потерянный вид. А Джереми кажется, что он до сих пор не дышит, потому что это ведь ни черта не смешно. Он все ждет, когда Жан скажет: «шутка, конечно». Ждёт, когда его мир разобьется вдребезги. Но Жан молчит, Жан улыбается, Кевин вторит ему и подходит ближе. И только в это мгновение Джереми осознает, что, кажется, это всё по-настоящему. — Ты нам нравишься. Мне. И Кеву, — повторяет Жан со спокойной улыбкой. — Так что твои чувства взаимны. И если ты не против, мы подумали, почему бы нам… не попробовать. — Серьезно? Нет, в смысле, блять, серьезно? — на лице Джереми застывает такое удивленное выражение, что Кевин тихо смеется и просто притягивает его в свои объятия. Джереми обнимает в ответ и только в этот момент замечает, что дрожит всем телом. Теплая ладонь Кевина поглаживает по спине, Жан оказывается с другой стороны, целует Джереми в щеку. Джереми точно в раю. Или просто спит. Ему надо проснуться, очень надо, хотя, конечно, будет больно осознавать, что это лишь сон, но, черт возьми, ему нужно… — Ну конечно серьезно, — говорит Жан, убирая прядь волос Джереми за ухо. Прикосновение ощущается вполне реалистично. Джереми бросает в жар, и он отстраняется от Кевина, чтобы бросить на Жана возмущенный взгляд. — Так все это было… намеренно? — ошарашенно спрашивает он, переводя взгляд на Кевина. — Все ваши действия, все слова, все шутки… Господи, вы всё это время знали, а я… — Чш, всё в порядке, — Жан опускает ладони на его плечи, возвращая к реальности, и Джереми судорожно вздыхает. Прикосновение успокаивает, но непонятное раздражение все равно вскипает внутри. — Мы не хотели давить на тебя. И решили, что будет лучше, ну… Намекать? — Вот уж спасибо, — ворчит Джереми, но робкая радость всё же пробивается — и перебивает остальные эмоции. Пробивается и заставляет сердце биться чаще, заставляет глаза вспыхнуть счастливым блеском. — Так, значит… Вы предлагаете..? — Джереми боится произносить это вслух. Как будто они могут передумать. Как будто это всё ещё может оказаться сном. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает Жан нетерпеливо вместо ответа. Джереми удивлённо кивает, и Жан тут же накрывает его губы своими, вжимая его бедрами в туалетный столик позади него. Блядский Боже, он точно в раю, потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Жан целует мягко, ладони исчезают с плеч, чтобы опуститься на скулы, он обхватывает лицо Джереми — со всей нежностью, на которую способен, — и делает ещё один шаг вперед, чтобы оказаться совсем близко. Джереми чувствует жар его разгоряченного тела, Джереми чувствует, как у него кружится голова, Джереми чувствует сладость его губ и глубокие поцелуи, и у него подгибаются ноги от осознания, которое накрывает снова и снова. — Эй, — слышится смешок Кевина, и Жан отстраняется, тут же поворачиваясь к нему. Кевин быстро целует Жана в губы, улыбаясь, и смотрит на Джереми. — Моя очередь. Джереми не ждёт — внезапно накатывает прилив смелости, и он сам кладет ладонь на талию Кевина, тянется к нему, привстает на носочках, чтобы коснуться его губ своими. И Кевин обнимает в ответ, настойчиво целуя, пока Джереми чувствует горячую ладонь Жана на своем плече. Вечером того же дня, когда Джереми наконец перестает удивляться, а прикосновения постепенно становятся чем-то привычным, они втроем едут домой к Кевину и Жану, и это вечер, полный разговоров, обсуждений, признаний, объятий и поцелуев, которые становятся тем более откровенными, чем ближе ночь. Жан берет на себя заботу обо всех негласных правилах их отношений, выкладывает свои мысли перед Кевином и Джереми, и они соглашаются со всем, что он предлагает: потому что все его мысли, на самом деле, до ужаса очевидны и просты, но иногда даже о таких простых вещах можно ненароком забыть. Пока все это очень непривычно для всех троих, но Кевин видит, как Джереми смотрит на них обоих, наконец обретя возможность не скрываться, видит, как его глаза загораются счастьем каждый раз, когда он снова осознает, что его мечты стали реальностью, — и Кевин уверен, что они с этим справятся. Так же, как в этом уверены и Жан с Джереми. И несколькими часами позднее Джереми засыпает, вымотанный эмоциями дня, концертом и поцелуями Кевина и Жана, которые доводят его в четыре руки, пока он практически не отключается, лежа между Кевином и Жаном на их огромной кровати («Вы ведь всё знали заранее, да? Иначе зачем стали бы покупать такую большую кровать только для вас двоих»). Кевин ложится на подушку рядом с ним, убирает пряди волос со вспотевшего лба, Жан целует Джереми в плечо с другой стороны, и он засыпает, наконец не боясь, что наутро всё случившееся окажется прекрасным сном.

***

— Всё хорошо? — Кевин подходит к Джереми, который с сосредоточенным видом разминает руки, держа на коленях барабанный пэд. Кевин присаживается рядом, коротко целует его в губы, но, видимо, ему так это нравится, что он сразу же целует снова — и на этот раз гораздо менее целомудренно. Джереми улыбается в поцелуй, прежде чем отстраниться. — Все отлично, — он откладывает палочки в сторону, чтобы взять Кевина за руку, и они просто сидят так — рядом, пока плечи соприкасаются, а Кевин поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони Джереми. Джереми вспоминает, какой была его жизнь год назад, в прошлом апреле — и он уверен: если бы ему рассказали, что будет в будущем, он бы рассмеялся и не поверил. Но сейчас он сидит с Кевином, занимается любимым делом, они вдвоём ждут Жана, который отошел взять им всем поесть, и сегодня вечером у них концерт, на котором они собираются рассказать своим фанатам о том, что теперь они встречаются втроем. Им понадобилось несколько месяцев на то, чтобы убедиться в том, что они и правда этого хотят — и вот, решили, что сегодня Жан точно это сделает. Вообще эта идея пришла первой в голову именно ему, и именно он ждал, пока Кевин и Джереми согласятся с тем, что это хорошая идея — потому что Кевин какое-то время правда переживал, что у слушателей может измениться мнение о группе, а Джереми просто боялся кричать о своем счастье на каждом углу. Но вот — они выходят на сцену, Джереми крутит палочки между пальцами и предвкушает это представление. Ближе к концу концерта, когда зрители уже достаточно разгорячились и достаточно расслабились, на сцене появляется стойка с синтезатором, за которую и встаёт Жан. Кевин располагается близко к нему с гитарой, а Джереми устраивается рядом с другой стороны — напротив электронного сэмпл-пэда. — Я написал новую песню недавно, — начинает Жан, тихо нажимая по клавишам синтезатора, и зал затихает, пока Кевин и Джереми обмениваются взглядами. — И я хотел бы исполнить её сегодня. Это песня о слухах. О том, как порой ужасно жить в нашем обществе, где каждый считает своим долгом обсудить твою личную жизнь, облить тебя дерьмом за спиной, обменяться сплетнями, даже если они даже близко к правде не стояли. — Вступление звучит громче, Джереми легонько ударяет палочками по пэду, и мелодичный стук разносится по залу. — Я только что объяснил вам смысл песни, потому что она не на английском. Думаю, многие из вас знают, что родился я во Франции… Зал взрывается гулом аплодисментов, криков и свиста. Жан мягко улыбается, радуясь такому отклику. — Спасибо. Это песня на французском. И надеюсь, что вам понравится. Прикрыв глаза, Жан начинает играть вступление, и все замирают в молчаливом ожидании. Его худые пальцы скользят по клавишам, а экраны по бокам от сцены отображают его вдохновленный и слегка взволнованный вид. — Dis moi, Jean, — начинает он тихо, но голос звучит уверенно, — aimes tu les garçons? — мало кто в зале понимает смысл строчек, но зато их понимают Кевин и Джереми. — Pas que ça change quelque chose, mais ils se posent tous la question, — Джереми вступает чуть активнее, Жан повышает голос и распахивает глаза. — Tu comprends faut bien avoir des choses à se raconter, juste le temps d’une ou deux puis trois pauses café… Судя по тишине зала, песня им нравится — даже очень. И Жан продолжает — поет, завораживая каждого из слушателей, проливает на них свой мягкий бархатистый голос, пока не доходит до проигрыша. Там остаются играть лишь Кевин с Джереми, а Жан вдруг отходит от синтезатора и делает шаг в сторону Кевина. Положив ладонь на его скулу, он целует его, и публика — как и всегда — реагирует очень ярко, выражая свою поддержку. Но потом Жан не возвращается за клавиши, а шагает дальше — и, остановившись напротив Джереми, посылает ему успокаивающую улыбку, а после делает ровно то же самое. Целует Джереми на глазах у всей толпы людей. В следующую же секунду — как только люди понимают, в чём дело, — все трое оказываются оглушены ревом аплодисментов и радостных криков. Когда Жан все-таки встает за синтезатор, начиная напевать припев, Кевин обходит его по дуге за его спиной и, остановившись возле Джереми, целует его тоже. Возможно, аплодисменты, звучащие в эту секунду, — самые громкие за всю историю их выступлений. Когда песня заканчивается, зрители всё не утихают, и Жан разговаривает с ними, рассказывая всю историю и детали, — но Джереми уже даже не слушает, лишь любуется его сияющим от радости лицом и руками Кевина на струнах гитары. Он давно не чувствовал себя таким счастливым. Но сейчас Джереми стоит на сцене с барабанными палочками в руках, яркие софиты приглушают темноту зала, из которого беспрерывно звучат радостные крики или аплодисменты, и Джереми понимает: он именно там, где должен быть, именно в той точке, в которой должен был оказаться в конце этого длинного пути.