pécheurs

пища для чрева, и чрево для пищи;

но Бог уничтожит и то и другое.

— библия, К кори́нфянам 1-е,

глава 6, стих 13

***

ян чонин не был идеальным парнем. он часто засиживался допоздна с компанией школьных друзей в уютных ресторанах, осушая одну бутылку алкоголя за другой. он постоянно забывал купить подарок для своего парня на очередную, значимую для обоих, годовщину. он редко говорил о своих чувствах, предпочитая после ссоры запереться в ванной комнате и стоять под струями кипятка, обжигающего нежную кожу.  ян чонин не был идеальным парнем. но. он бегал в три утра по аптекам, ища лекарство от температуры для своего заболевшего парня. он прочел каждую книгу, что советовал ему его любимый человек. он оплатил лечение в самой надежной психиатрической клинике сеула для него. и он каждый день, вне зависимости от дня недели и прогноза погоды, навещал своего любимого парня, принося тому любимый зеленый виноград.  ян чонин не был идеальным парнем. ким сынмин был с этим не согласен.  стены в этой клинике, все до единой, были окрашены в цвет слоновой кости. белые стены. почему белый?, — думается каждый раз рыжеволосому, когда тот плетется по знакомым коридорам. наверное, потому, что белый цвет – самый пустой из всех. он ни к чему не призывает, не наталкивает на какие-либо мысли, не навязывает сомнительные идеи. пустота – она такая.  люди здесь странные. нет, не только пациенты, но и медицинский персонал. дело в том, что глаза у них какие-то слишком. в них заключено так много всего, и, одновременно с этим, абсолютное ничего. это, несомненно, противоречиво, но всегда, когда чонин сталкивался взглядами с кем-то из них, по спине пробегала волна вязкой тревоги. наверное, глаза эти видели слишком многое. оттого и жутко. ведь его парень был одним из них. 

***

— у тебя же сегодня взвешивание было? — чонин, с особой нежностью, поправляет выбившуюся прядь черных волос. с надеждой заглядывает в чужие глаза, горящие какими-то странными огнями. — сколько? сынмин слегка ерзает на белоснежной кровати и незаметно отодвигается. ему некомфортно, но он натягивает выученную счастливую улыбку и собирает все внутренние силы.  — плюс четыреста грамм! — ким хихикает, прикрывая рот рукой. он близок к тому, чтобы научиться врать. — опять ты серьезную моську строишь… улыбка тебе идет больше, придурок.  толкает своего парня локтем, отчего тот заливисто смеется. конечно, ян не верит. но он знает, что парень ему правды не скажет, поэтому позже подойдет к медсестре. сейчас он хочет просто хорошо провести время. часа в день всегда мало.  — ладно-ладно, ты у меня умничка! — небрежно касается губами чужого открытого лба, оставляя влажный след. — что делал сегодня? — то же, что и всегда. — сынмин скучающе болтает ногами. больничная рутина очень утомляет. — проснулся, взвесился, позавтракал овсянкой и виноградом, почитал книгу мураками, которую тебе советовал, в сквере, сходил к терапевту, а сейчас сижу здесь, с тобой.  — почему про психотерапевта сразу не сказал? — ян цокает, возмущаясь. — знаешь ведь, что мне интересно! рассказывай давай.  — ничего особенного. обсудили срыв, который был на прошлой неделе. я рассказал, что ты купил мне велосипед, чтобы я больше занимался физической активностью. он похвалил тебя. — младший самодовольно улыбается, на что сынмин вздыхает и демонстративно закатывает глаза. — ну не зазнавайся! какой же ты придурок.  — ха-ха, просто признай, что я крут. — чонин ладонью захватывает чужую руку, переплетая их пальцы. кожа к коже. — я жду этого всю жизнь.  — только через мой труп.  чонин звонко смеется, а после, не прекращая улыбаться, за подбородок притягивает парня к своим губам. одной рукой накрывает чужую щеку, а второй касается затылка старшего, запуская ту в густые волосы. утягивает в скромный, бесконечно долгий, поцелуй, пытаясь игнорировать тревогу.  младший так скучал по их любви: они вместе уже целых три года, из которых два – живут под одной крышей; а сейчас его парень лежит в больнице, без телефона, без связи. и любви стало так мало в жизни младшего, что организм начал бить тревогу. дико не хватало совместного ленивого завтрака; эмоциональных соревнований в компьютерных играх,  сопровождаемых извечным конфликтом о том, кто же из них все-таки круче; обмена забавными картинками в мессенджере в моменты разлуки по причине работы; редкой, но слишком значимой, интимной близости, в конце концов. не хватало до сердечных спазмов, до повышенного давления, до головокружения. тело выходило из строя, а душа рвалась на части. ведь, даже в те часы, когда парни расходились по разным комнатам – сынмин читал очередную книгу в гостиной, а чонин смотрел очередную документалку о катастрофе в спальне, они были рядом. а сейчас их разделяют многочисленные улицы сеула, длинные больничные коридоры и белые стены. из 24 часов счастья остался лишь один час, в который, по больничным правилам, они могли насладиться друг другом. и чонин точно был не в порядке.  — я скучаю, минни. — шепотом произносит в чужие губы, отрываясь от тех и сдерживая подступающие слезы.  — эй, что с тобой? — сынмин отстраняется от парня и хмурит темные брови. обхватывает лицо младшего своими холодными ладонями, большими пальцами аккуратно поглаживая образовавшиеся ямочки на мягких щеках. — ну-ну, совсем расклеился! блять, только попробуй заплакать! — не могу… — сдается и отпускает одинокую слезу. за ней вторую, третью и четвертую. — мне тебя не хватает, я правда скучаю… — я же не умер. все ещё здесь, с тобой. — младший такими чувственными глазами смотрит, что хочется разрыдаться следом за ним. — скоро выпишусь, и снова будем драться из-за новой игры. йена, не плачь! — мне без тебя так тяжело, солнце. — всхлипы все громче, тремор все сильнее. — а тебе ещё тяжелее, ты-то тут совсем один. надоело здесь, да? — да пиздец. надоело конечно. — на минуту отводит взгляд, задумываясь о чем-то своем. опускает руки, которые мгновенно накрываются чужими. вздыхает, ведь ему здесь действительно невыносимо. — туалет всегда закрыт. хочешь писать – проси разрешения. ещё и медбрат всегда сторожит, как ребенка. позор, блять… — чонин сочувствующе поглаживает чужие кисти рук, а у сынмина брови надламываются. — как-будто я не могу пойти блевать в кусты в сквере.  — ты так и делал, да? — чонин замирает, пока ручьи слез увеличиваются вдвое. стоило бы догадаться: его парень очень умный. — сынмин.  — че? нет, конечно! — крепко сжимает чужие руки своими и вскидывает брови. — за эти три недели у меня было только два срыва. ты не веришь мне? — верю, солнце.  чонин не верил своему парню. 

***

warning: flashback  ким сынмин был слишком умным парнем. рациональность всегда преобладала над чувствами, что было очевидным плюсом в повседневной жизни. но, сейчас, когда он неотрывно изучает собственное отражение в зеркале, мозг отключается.  глаза быстро бегают по участкам тела в отражении, пока сердцебиение учащается. глупый орган своим стуком заглушает все звуки, пытаясь перебить шум мыслей. тех слишком много: кричат громче, чем толпа разъяренных воинов в бою. неистово хочется выколоть собственные глаза, или, как минимум, занавесить все зеркала в этой квартире: лишь бы никогда не видеть себя.  тело – бесформенный ком грязи. слишком бледное, слишком мягкое, слишком тяжелое, слишком неприятное. слишком. под тяжестью необъятного чувства вины за произошедшее, то ещё больше расползается вширь. весы неисправны, кажется. иначе, почему при таком маленьком весе такое уродливое тело? или, быть может, зеркало кривое? на крайний случай, зрение искажено? сынмин все понимает: когда взвешивается каждый час; когда сотни раз за сутки подходит к холодильнику; когда заказывает слишком много позиций в меню доставки; когда широко улыбается, отбрасывая все сомнения, при виде переполненных пакетов; когда облизывает свои пальцы, боясь упустить хоть одну крошку от сырных чипсов; когда нервно запихивает шуршащие упаковки в черный мусорный пакет. сынмин все понимает. шумно выдыхает практически весь воздух, скопившийся в легких, и разворачивается к унитазу. смотрит на него совсем недолго, успевая мысленно вскрыть себе крупную артерию в этой же ванной, и опускается на колени, поднимая тяжелую крышку. старается не думать, просто делает: два пальца скользят точно в глотку, вызывая рвоту. глаза моментально заполняются густыми слезами, а язык разъедает желудочный сок. происходит все рефлекторно, слишком быстро: все то, что парень жадно уничтожил своим ртом несколько минут назад, смывается в грязную канализацию.  все слишком грязно.   — солнце, мне нужна… эй, тебе плохо? — забыв, зачем зашел в незапертую ванную, бросается к своему парню. тот был бледнее фаянсового унитаза, оттого и выглядел слишком болезненно.  сынмин испуганно поднимается на ноги, устремляясь к раковине. судорожно отмывает все неприятное: в первую очередь, руки, а после полощет рот. хочет проглотить ментоловый ополаскиватель для рта, но сплевывает, пока младший беспокойно поглаживает его по спине, засыпая вопросами.  — все в порядке, не переживай. — на мокром от проточной ледяной воды лице вырисовывается искусственная улыбка. парень быстро чмокает яна в розовую щеку и выбегает из ванной комнаты. тот не успевает ничего ответить, лишь рефлекторно морщится из-за ударившего в нос резкого запаха.  это был первый звонок тревожного колокольчика. тогда сынмин отмахнулся: якобы съел что-то не то. чонин всегда верил своему парню, поэтому быстро забыл. через неделю поступил второй звонок. ещё через четыре дня третий. в общей сложности, звонков было одиннадцать.  ким скрывал свою болезнь так долго, как мог. не считал нужным беспокоить своего парня странными мелочами. хотя прекрасно понимал, что медленно тонет. к счастью, чонин был не настолько глупее своего парня.  ян корил себя за то, что не был внимателен к нему: ведь замечал кучи пустых упаковок от еды из доставки в мусорке, слишком часто запертые двери ванной комнаты, лишние походы к стоматологу и дерматологу, язвительные фразы парня в сторону собственной внешности, необъяснимые истерики. замечал, но не придавал никакого значения. лишь только 21 июля, спустя ровно месяц после первого звонка, он понял.  у его парня была булимия, и теперь им обоим нужна помощь. 

***

— что мне ещё сделать, солнце? —  чонин забирается на парня и обнимает того всем телом, как дите коалы. утыкается носом в яму над ключицей, пытаясь заполнить легкие ароматом чужой кожи. — я так стараюсь для нас… — ты делаешь достаточно, йени. — окольцовывает руки вокруг тонкой талии младшего, вырисовывая пальцами неизвестные буквы на широкой спине.  — тогда почему ты не выздоравливаешь? — младший оставляет соленые разводы на чужой белоснежной футболке. всем телом прижимается к парню: скучает даже сейчас. сам не понимая, по чему. — я полный придурок, все из-за меня. я так редко говорю тебе, что ты самый красивый мужчина планете. и тело у тебя невероятное. и люблю я тебя больше, чем может человек. и… — дело не в тебе, малыш. все ведь только в моей голове, понимаешь? — сынмин редко плакал, но сейчас особенно тяжело было сдерживать душевные крики. — я буду стараться ещё больше, хорошо? для нас.  — хорошо, я в тебя безумно верю… потому что, если ты умрешь, я приду за тобой на тот свет и жестоко отымею, понял? — щипает старшего за зад, пока тот испускает надменный смешок.  — ебать наказание.  — ну какой же ты придурок! — искренне смеется и, отстраняясь от тела парня, заглядывает в его глаза. невесомо приглаживает растрепанные темные волосы, шмыгает носом и оставляет десятки влажных отпечатков губ на горячем лице. с особой нежностью демонстрирует свою чистую любовь. задерживается на чужих губах чуть дольше, чем на остальных участках кожи, забывая сделать вдох.  — я тебя никуда не отпущу. будем бороться вместе, понял? — отрывается от поцелуя лишь на секунду, чтобы прошептать во влажные губы завуалированное признание в любви. в ответ получает едва заметный кивок и вновь накрывает чужие губы своими.  ким сынмин не был идеальным парнем. ян чонин был с этим не согласен. 

***

«если будешь владеть чревом, то станешь обитать в раю, а если не овладеешь им, то сделаешься добычей смерти»