В начале было слово

— Взгляни, брат, — махнув рукой в сторону балкона тëмного дерева, проговорил Дейред — «просто Дейред», как он любил повторять — и Гилнаан молча зашагал по навету указующего перста, пусть и не хотел. Пусть знал, что увидит там, за тяжёлым индиго бархата, как знал, зачем он здесь на самом деле — и всё-таки не мог, не смел ему отказать. В конце концов, Дейред — сколько бы ни силился создать видимость равенства — был Императором Авантиса, и ему не стоило отказывать бездумно. …в конце концов, Император Авантиса был его лучшим другом, и Гилнаан знал — ему смертельно хотелось явить свою армию тому, кто понял бы, что всё это на самом деле значит. — Тебе ведомо, я мечтал об этом с детства, — сказал Дейред, когда Гилнаан осторожно выглянув из-за портьеры, окинул взором безбрежное море стягов. — Знал ли я, что смогу этого достичь? — Знал, — сухо ответил Гилнаан, сморгнув отпечатки Подлунного Легиона — несметной армии, завоевавшей полмира под началом юного Императора. Под началом его названного брата, обрëкшего полмира на погибель. — И шёл к этому столько, сколько я тебя помню. — Это всегда было самым важным. — Я помню. — И это всё, что ты скажешь? Гилнаан крепко сжал челюсть, обернулся. Стеклянный клинок тихо звякнул в объятии ножн. — Что мой Император хотел бы от меня услышать? Дейред сверкнул глазами. — Твоя тайная служба, — процедил он, сказав явно не то, что вязло на языке, — сделала тебя невыносимым. Я бы мог достать из тебя всё, о чëм ты молчишь. Всё о том, что познал, пока учился в горах Игдрасса. Всё о том, что ты делал, пока служил… Империи. Всё, что хотел бы услышать от тебя — не как от служаки, но как от друга. Но не стану. Не стану, Гилнаан. Ведь всегда есть нечто большее. Более важное. Священное, черту которого пресекать недозволено. Ведь так? — Так, — тихо отозвался Гилнаан, медленно сглатывая горечь. — Всегда есть нечто большее. И отчего-то вспомнил, как в детстве — вопреки Закону и Догме Двух — утешал его, когда будущий Император так не по-императорски ревел над разбитыми коленками. Как сражался с ним на палках за звание главного полководца — и всегда проигрывал, но никогда о том не жалел. Как лежал с ним на траве, разглядывая Луны, блестящие хвосты комет и мерцающие бриллианты звёзд. Как говорил с ним — долго, долго, долго: о правде и долге, о тьме и свете, о лучшем мире, который обязательно настанет, когда Дейред взойдëт на трон. Знал ли он, что однажды всё придëт к этому? Знал ли когда-нибудь его самого? …знал ли когда-нибудь себя? — Гилнаан? — Да, мой Император. — Как ты думаешь, они придут за мной? — Император скривился и, потерев переносицу, опустился на обитую бархатом софу. — Эти Воины Заката, фанатики, возомнившие себя теневой властью, что прирезали Даррару и Ситклиффуса, Мерату и Мэнно за свой идиотический идеал. Надуманный баланс, которого нет и никогда не будет, пока родом нашим правит голос Силы. Как думаешь, брат, эти глупцы посмеют явиться за мной? Гилнаан поглядел на него долго и внимательно. Долго и внимательно всматривался в знакомые, близкие — такие далëкие — серые глаза. Долго и внимательно прислушивался к онемевшему сердцу. Долго и внимательно оттягивал неизбежное, но всё-таки вымолвил: — Прости меня, Дейред. И до боли сомкнул озябшие пальцы на рукояти клинка.