В начале было слово

Мистер Доудсон слыл посмешищем магического Лондона столько, сколько себя помнил. С самого детства, ознаменованного ретивыми тычками пальцами да громкими шепотками, он понимал, что, без сомнения, странен — даже по меркам своих. В чëм же была его загвоздка, спросите вы? Быть может, он был жутким фетишистом? Скажем, страстным коллекционером старушечьих панталон. Или любителем пробежаться по улицам нагишом, не озаботившись наведением чар — гламором — в одном лишь цилиндре наперевес? Может, он питался исключительно лиловыми овощами и каждый вторник строчил яростные петиции, провозглашавшие ложность иных пищевых пристрастий? Или выслеживал в переулках крысолюдов с самыми густыми усами? Он крал чужих бесов? Жёг книги Конан Дойла посредь Бейкер-стрит? Или, рискуя попасться в руки правоохранителей, забирался в человеческие дома только затем, чтобы выбрить очередную нелепую лысину на очередной домашней кошечке? Ну так что? Что, дьявол его дери, было с ним не так? А всё дело в том, что мистер Доудсон страшно любил грязь. Да, вы не ослышались, грязь: сухую, мокрую, подмоченную и подкисшую, слипающуюся в крепкие комья и брызгающую из-под подошв. Грязь, замешанную на песке и разведённую из речного ила, грязь дорожную и грязь садовую. Грязь любую. Настолько, что круглыми сутками готов был возиться с ней в своей крохотной лаборатории, позабыв и об отдыхе, и о ланче, и о собственной сварливой матушке, приехавшей погостить из-под высоких холмов Кловелли. Немудрено, что куда чаще его звали мистером Диртсоном, грязефилом, чуть-что-любителем-падать-в-грязь, на свою беду уродившимся тихим и до крайности вежливым — излишне заурядным для ненормального магического Лондона, и именно заурядность была его главным бичом. Недоставало ему характерности. Буйной эксцентричности, хотя бы самой крошечной склонности к фарсу, и оттого обидные прозвища липли на него, будто, excuse me, грязь на свежие штаны, потому как вся его грязь без надлежащей тяги к выходкам оставалась только грязью. Скучной грязью. Скучнейшей грязью, ради которой и репутации пачкать не стоило. И так бы всё и оставалось, не открой однажды Доудсон одну ма-а-аленькую бактерию, способную низводить негативные эффекты гламора на корню: ни тебе сухости кожи, ни страшных высыпаний, а главное — никакого ускоренного старения, и... О, что тогда началось! Магический Лондон скопом кинулся валяться в грязи! И фэйри — от баргестов до спригганов, от кобольдов до пикси и дуллаханов — тут же принялись грязь восхвалять. Теперь грязь была всюду: в баночках и скляночках, в масочках и примочках, в микстурах и пилюлях гламора, и даже в дорожных колеях её стало больше, ведь всякий знал — колбочки-колбочками, но лучше свежего и натурального ничего нет. А мистер Доудсон, конечно же, тотчас стал местной звездой, как по мановению волшебной палочки превратившись из этого-грязного-грязефила в Грязевого Алхимика, мессию, даровавшего ещё большую отсрочку от смерти. — Из праха и вод мы вышли, туда и вернёмся, — смущённо улыбаясь, отвечал он на все расспросы газетчиков о возникновении своего недюжинного интереса к грязи. — Я всего лишь глядел под ноги. А сам думал о том, что грязь никогда не была просто грязью. Никогда не была тем, что «просто», но целым миром. Неприглядной первородностью, тёмным началом — неэффектным, на первый взгляд, но полнокровным, завораживающим. А он? Да что — он? Он всего-то не боялся в это тёмное начало смотреть.