В начале было слово

«...чтобы согреться, ты должен прежде позволить себе остыть. Мысли подобны другой одежде – праздничны и чисты, каждая мелочь имеет силу, каждая речь и часть, если ты просишь Его о счастье, научи себя замечать». — Кот Басё

Она за ним не поспевала. Мчалась за этим несносным хромым стариком — по всем законам прежнего, канувшего в бездну мира — не способным на подобные марш-броски — и не поспевала. Только чертыхалась сквозь зубы, высматривая в толпе трепещущий на апрельском ветру плащ и закатывала глаза, когда Рэймонд — так звали её сумасшедшего напарника — всё-таки оборачивался, бросал быстрый и наверняка насмешливый взгляд, и мчался дальше. Будто читал её мысли, что, конечно, было невозможно. …или всё-таки? Риз вздохнула и зло отбросила вьющуюся чёлку со лба. В этом новом безумном мире было возможно всё. Учёные ошибались, предрекая скорую кончину человечества в пепле ядерных войн, восстания машин, посредь тонн неразлагаемого мусора и ещё Ньютон-знает-чего. Потому что на смену всем — сугубо физическим — теориям и предположениям пришли они. Пробуждëнные. Люди, раздвинувшие границы возможного; незаметно, но стремительно встроившиеся во все управленческие системы: от правоохраны до экономики, от здравоохранения до мелкого менеджмента, неотвратимо просочившиеся в незримые теневые лакуны понятного и привычного. Мог ли кто-то представить ещё три года назад, что все эти яснослышащие и ясночувствущие — ненормальные экстрасенсы, над которыми больше потешались, нежели воспринимали всерьёз, не стесняясь, впрочем, приторговывать их же эпатажностью — станут жизненно важной шестерёнкой нового мира? Мог ли представить её отец… папа, тот-самый-Николас-Риверс, знаменитый физик-ядерщик, отличавшийся не только живым умом, но и не менее живым скепсисом, что вся его стройная картина реальности канет в Лету всего через год после его кончины? И могла ли представить сама Риз, подавая документы в полицейскую академию, что к моменту поступления на службу к ней приставят не нормального парня с пушкой, а полубезумного старика, то и дело бросающегося наутёк вслед за очередным, одному ему понятным, символом? Вряд ли. Очень, очень вряд ли — и это ещё мягко сказано. Что до старика… Рэймонд был Видящим. Тем, кто умел читать отзвуки и знаки, был по следу способен идти, опираясь лишь на полужесты и полувзгляды, на пляску теней и сочетания выдернутых из хаоса бытия слов, на звонкий собачий лай, пёстрые вывески супермаркетов и трепещущие на ветру флаги. На фантики и обрывки газет, реплики, выхваченные у случайных прохожих. На всё, что только видел своими подслеповатыми, вечно прищуренными глазами — ярко-синими, будто стекло из-под Liebfraumilch. На то, чего Риз отчаянно не могла ни понять, ни разглядеть. — Имеющий глаза да увидит, — однажды усмехнулся он, в очередной раз подметив её раздражение, — имеющий разум — да осознает. — И к чему это? — К тому, что ты шибко напрягаешься там, где стоило бы расслабиться. Учись и смотри, всей собой — слушай, так, как только ты слышать умеешь, и тогда…. — Давай ты будешь делать свою работу, а я — свою? Тысячу раз говорила — мне неинтересны все эти магические штучки, я в них не верю. И не поверю. И... — В этом нет ни капли магии, — не унимался он, неспешно подкуривая одну из своих вонючих, отчаянно смятых папирос. — И всё таки, мне неинтересно. — Не обманывай, Курандера. — Просила же не называть меня так! — …либо прекращай так таращиться на Мир. Если бы он мог покраснеть и отвернуться — давным-давно так бы и поступил. Риз коротко сморгнула воспоминание; растерянно огляделась по сторонам, убедившись, что чёртов Рэймонд снова исчез в одном из обшарпанных переулков. И, чувствуя себя кромешной идиоткой, удостоверившись, что её никто не видит, выдохнула клокочущее в горле раздражение, на мгновение прикрыла глаза и прислушалась. …где-то на соседней улице бродячие музыканты нестройно наигрывали: Go ahead and be my world And everything will be okay. Just hide there in plain sight. Too big to see, yeah to see...