Вкус человеческого тепла

      У него в руках банка с оранжевой этикеткой. Всего-то посмотреть на неё, переключить зрение с человеческого на улучшенное, и передо мной предстанет состав, количество калорий — как будто там может быть что-то кроме абсолютного нуля и пары цифр после запятой — и завлекающее предложение попробовать новые вкусы лимитированной линейки. Я этого не делаю. Ингредиенты мне известны и так, калорийностью газировка не обладает, а новыми вкусами я сыт по горло.       У него широкие ладони. На тыльной стороне несколько мелких шрамов, у ногтя среднего пальца заусенец. Кожа кажется шершавой на костяшках и нежной на запястье. Я думаю, что руки настоящие. Или он просто помешан на уникальности. Стоит проверить.       У него мужское лицо. Хотя это вообще не гарантирует наличие натурального члена в штанах. Когда биологический пол сменить проще, чем уговорить врача не отхреначивать тебе руки, ничто уже ничего не гарантирует. Мне поебать. Мне должно быть поебать. Гендер лишь иллюзия, так? Я хотел бы член, но настолько выделываться глупо. Беру, что дают. Дают мне редко.       У него три датчика у правого уха. Назначение первых двух я знаю, о третьем могу догадаться. Улучшенный слух, улучшенное зрение. Улучшенный вестибулярный аппарат? Наверное, полезная хрень, если любишь вертеться на хуях. А может, он просто лётчик.       У него чёрные волосы. Натуральный цвет. Природный ли? Ну, тут никаких претензий у меня быть не может — мои розовые.       У него прикольные линзы. Если это линзы, конечно, а не перекроенная сетчатка. Три серебристых кольца на серой радужке… А, он повернулся. Самое время начать разговор.       — Потрахаемся?       Под блеском серебра — бесконечная скука. Я его вряд ли впечатлил. Понять можно. Сам смотреться в зеркало не люблю, чё уж тут про других говорить. Жаль, но я привык к такой — никакой — реакции на себя. В мире, где на любом углу трутся идеальные секс-куклы, трах с человеком считается чуть ли не извращением. Людей надо возбуждать, растягивать, ласкать в ответ. Роботов — нет. А ещё у них двадцать режимов вибрации в дырках. Я подобным похвастаться не могу.       — Понял.       Киваю, отворачиваюсь к собственной банке — без всяких этикеток. Наверное, незнакомец тоже смотрит на неё, потому что спрашивает:       — Налакался?       — Ага.       Воды. Чистой — весьма условно — воды. Чистой она считается, потому что ничего искусственного в неё не добавили. Но я не думаю, что это слово подходит для обозначения жидкости, которая впитала в себя всё хранящееся в почве дерьмо, а потом доставила его прямо в мой желудок. Правда, мало кого это волнует. Таких фриков, как я, осталось немного. Чистота вышла из моды. На смену ей пришло улучшение. Я снова бросаю тоскливый взгляд на, предположим, всё же мужчину.       — Я промыл кишечник, намазюкался смазкой, буду сжимать мышцы, как ты скажешь. Сосу не как робот, но научился не давиться, слюной на штаны стараюсь не капать и горло расслабляю. Я заплачу.       Последний аргумент явно подействовал. Осматривают меня удивлённо и немного подозрительно. Идея платить за секс появилась у меня после просмотра старых фильмов и прочтения таких же старых книг. В прошлом, кажется, все только и делали, что трахались за деньги.       — Это какой-то особо извращённый фетиш?       Ага. На руки. На человеческие, натуральные, не улучшенные, блядь, руки.       — Если ты мне подрочишь. Недолго. Пары минут мне хватит.       — Своих рук мало? Или…       Он кивает на стайку кукол неподалёку от барной стойки. Они красивые. Я всех знаю — часто сюда захожу. У Ви член, фиолетовый ирокез и пять программ на выбор — мало, да, но Ви старый, ему уже лет тридцать. У Рей вагина, змеиная кожа и какой-то улучшенный чип — не знаю, не пробовал. У Митчи полный комплект.       — Своих у меня нет.       То, что сейчас обхватывает банку, моими руками не является. Обманки. Искусно сделанные, в точности повторяющие все несовершенства некогда бывшей на их месте кожи. Сейчас, в таком положении, под неоновым розовым, неотличимые от настоящих. Но если закатать рукава повыше, то всё становится очевидно — соединять искусственные части с природными без границы перехода мы ещё не научились.       Обманки сильнее моих рук. Обманки не устают, как мои руки. Обманки всегда можно заменить на другие. Они лучше во всём. Так мне говорили. Но, честно говоря, всё это хуйня. Сжатие не то. Синтетическая кожа — не та. Само осознание, что меня касается нечто чужое, убивает эрекцию.       — Ты странный.       Знаю. Нас, странных, мало. Однако мы продолжаем рождаться и существовать. Приспосабливаемся — куда деваться? — и мечтаем о чём-то ином, недоступном. Никому кроме нас не нужном. О человеческом тепле — или человеческом холоде — на члене. Холод даже предпочтительней, ведь только настоящие конечности способны мёрзнуть. Экзотика.       — Так потрахаемся?       Он кладёт руку мне на пах, будто пытается проверить, стои́т ли. Стоит. Доволен? Оттягивает пояс штанов и резинку белья. Не особо принято делать подобное при людях — некоторые нормы древних приличий не изжили себя окончательно. Но в общем-то всем вокруг похуй, чем мы тут занимаемся. И я не в том положении, чтобы спорить. Пальцы прохладные.       Пальцы, блядь, настоящие.       Я прикрываю глаза от наслаждения. Ладонь с тремя шершавыми мозолями обхватывает член у основания, сжимает — как когда-то делал я сам — крепко, поднимается по стволу вверх. Замирает. Я хочу подбодрить словами, но выходит только толчком бёдер.       — Я же ничего ещё не сделал.       Мой мутный взгляд находит его ясный и озадаченный. Он поясняет:       — Ты стонешь.       Правда? Не заметил. Ну, не удивительно. Поживи четыре года без своих рук и три месяца без чужих, соловьём запеть будешь готов от одного прикосновения. Соловьёв на Земле уже нет. Но я — есть. И ладонь на члене есть. Так что буду стонать, похер на окружающих.       Он перемещается на головку. Оттягивает крайнюю плоть, проводит большим пальцем по уретре. Космос перед глазами, пожар в паху, эндорфины в крови, предэякулят на подушечке пальца. Я себе польстил — одной минутой управлюсь.       — Ты реально странный.       Затыкать того, кто тебе дрочит, — невежливо. Пусть болтает, что хочет, лишь бы продолжал. А он продолжает. Меняет жёсткую хватку на невесомое поглаживание, спускается к мошонке, сжимает, перекатывает в руках… Оу, мужик, а тебе похоже и самому в кайф поиграться. Не с игрушкой. С человеком. Я расставляю ноги пошире, чтобы было удобней. Ему. Мне и так охуенно прекрасно.       Неспешность движений и смена ласк позволяют мне продержаться подольше. Извини, обманул — минуты три натикало. Минуты три чистого уникального улучшенного — не просто передёрнул, а приголубил, понежил, загладил — удовольствия. Предупредить об эякуляции не успеваю, член напрягается и дёргается внезапно даже для меня, выплескивает сперму ему в ладонь и мне в трусы.       Бармен с меланхоличным выражением лица кидает нам два пакетика с антибактериальными салфетками. Я вытираю член, он — руку. Пояс штанов снова плотно прилегает к животу, небольшое пятно на ткани едва заметно.       — Спасибо.       Он кивает. Прикладывается губами к банке. Я мог бы сейчас ему рассказать, что вкус мандарина для этой газировки создавал я. Воспроизводил формулы химических соединений, используя самые дешёвые ингредиенты и отбрасывая те, что подороже. И я далеко не первый, кто вот так коверкает первоначальную задумку природы. Я мог бы сейчас ему рассказать, что вкус мандарина в этой газировке — фикция. Обманка похлеще синтетических конечностей. Их хотя бы можно сравнить с оригиналом, а мандарины… Выращивать много видов цитрусов не выгодно. Никто из ныне живущих настоящего мандарина не пробовал.       Я мог бы сейчас ему рассказать, что мечтаю вырастить хоть один. Семена сохранились, чего стоит опустить их в землю? Вырастить мандариновое дерево — самая осуществимая мечта из всех. Это проще, чем отращивать руки.       — Я тебе что-то должен?       Он качает головой. Мы молча допиваем свои напитки и расходимся. Я хожу сюда часто. В следующий же вечер прихожу снова.       У него в руках банка с красной этикеткой. У него ладони, которые я уже ощутил на себе. У него красивое лицо — не отштампованное на заводе, а данное при рождении. Я присаживаюсь рядом. Бармен пододвигает ко мне неизменную воду. Я смотрю не на неё.       — Повторишь?       На этот раз он не говорит, что я странный. На этот раз я кончаю через пять минут. Всё остальное, в общем-то, одинаково. Даже пятно в том же самом месте и той же самой формы. Мы молчим.       Третий вечер — жёлтая этикетка. Я даже не успеваю открыть рот. Бармен сразу выкладывает салфетки на стойку.       Четвёртый — зелёная. Я делаю ставки, какой вкус будет завтра.       Никакой. Он приходит позже меня. Уставший, кажется. Серебристые кольца вокруг зрачков не такие яркие. Движения руки не такие уверенные. Пару раз он делает мне больно — шиплю сквозь сжатые зубы. Салфетки на стойке, обконченное бельё, молчание. Я начинаю думать, что он тоже странный. Те, кто были до него, не возвращались.       В шестой вечер он не приходит. Я сижу и жду его почти до утра. Размышляю, какие причины могли помешать ему явиться. Дурак. Ведь у него нет ни одной причины, чтобы прийти.       Я продолжаю заглядывать в бар каждый день. Однажды даже какой-то человек подсаживается ко мне и пробует начать беседу. Я кошусь на его руки — обычные руки. Всё как я люблю. Отворачиваюсь. Почему-то у меня не встаёт.       Фиолетовая этикетка. Две недели, сука, отсутствовал. Я плюхаюсь, сразу разводя колени. Член натягивает ткань штанов — от белья я отказался, бесполезная вещь. Он не поворачивается. Не трогает меня. Руки сжимают банку с фиолетовой этикеткой… Руки?       Пиздец случается, мне ли не знать. Когда работаешь с реактивами, так просто пролить кислоту, разъедающую плоть до костей. Пиздец случается. Но я сразу вижу, что матовое подобие кожи — не необходимость. Блядское улучшение. Самое время встать и поискать новый бар.       — Ты знаешь, что вкус винограда для этой газировки создавал я?       Три серебристых кольца вокруг и одно золотое внутри зрачка. Ага, и глаза себе подредактировал. Заебись.       — Правда?       — Так вот, нихуя это не виноград.       Я рассказываю про химические соединения. Про экономию корпораций и требования уместить эффект от сотни веществ в приемлемые для цены десять. Про сорта винограда — навсегда утерянные и до сих пор существующие. Про то, что вкусовые рецепторы пока ещё улучшению не поддаются. Если, конечно, кто-то вообще над этим работает. Вкусы упрощаются — зачем стараться?       Я не вздрагиваю, когда нечто синтетическое оказывается у меня между ног. Ощущения другие, и мозолей больше нет, но хватка осталась прежней. Подаюсь вперёд, трусь членом о его уже не человеческие руки. Оргазм наступает быстро — я скучал. Скучал.       Мы выходим вместе. Я тянусь к его губам и решаю, что неплохо справился — имитация винограда, слизанная с языка, не хуже винограда, растущего на кусте.       — Потрахаемся?       Нет, не так. Точнее, именно так, но позже. В мире, где секс предлагается и получается на каждом углу, этот вопрос теряет смысл. Я переплетаю свои искусственные пальцы с искусственными чужими, но всё равно знакомыми. В мире, где знакомятся с руками, а не с людьми, так трудно воссоздать вкус человеческого тепла. Я знаю, о чём говорю. Значит, мы должны постараться это тепло не потерять.       — Как тебя зовут?       Может быть, бармен успел подготовить для нас кучу салфеток. Может быть, они пригодятся кому-то ещё. В бар мы больше не пришли.