Птица

У Диланы, как у любой женщины, сильно развит материнский инстинкт. Это усугублялось ещё и принадлежностью к птичьему роду. Поэтому она чуть ли не каждый день летала к Авроре с целью позаботиться о ней и исправить последствия заботы её нянек, а когда Малефисента, движимая своими лишь соображениями, принципиально не превращала её в птицу — бежала. Даже удивительно, что не имевшая до этого рук и пальцев, Дилана лучше справлялась с пелёнками и укачиваниями младенца, чем три феи, уже изначально бывшие в облике человека. Дилана действительно любила возиться с девочкой. Малефисента делала вид, что ей максимально безразлично, но порой в тайне наблюдала за этим с непривычной ревностью. За тем, как беззаботно смеётся Аврора, пока чёрная птица кружит над ней с золотистыми цветами, напоминающими колокольчики. Слышала, как тонкий и тихий, но мелодичный (в действительности, как у птицы), голос Диланы напевает Авроре колыбельную без слов, пока она сама в образе девушки плавно укачивает ребёнка в руках. Дилана совсем не боялась показываться Авроре. Маленькая девочка, разумеется, не подозревала, что её няня-ворон и няня-девушка — одно и то же существо. Но каким-то особым чутьём, присущим лишь маленьким детям, она, казалось, понимала это и была одинаково спокойна и радостна с ней в любом её обличии. Казалось, что девушка уже совсем свыклась с человеческой оболочкой и даже находила её теперь не такой отвратительной, как в первое время. Малефисента считала её побеги небольшим предательством. Дилана так беспечно и резво бежала на поляну, где стоял домик Авроры, в любую свободную минуту, наивно веря, что Госпожа не знает, куда и зачем она отправляется. … Когда, закончив все данные ей поручения, Дилана собралась уже бежать к Авроре, громкий голос Малефисенты разнёсся по залу: — Скажи, ты сама будешь находиться поблизости или мне завести для тебя клетку? * Дилана остановилась и нехотя побрела обратно к трону Малефисенты. Послушно встала рядом с ней, дожидаясь, пока Госпожа обратит её в птицу. Но та ничего не делала, только бесцельно смотрела перед собой. А Дилана никак не решалась поднять глаза. Как сложно находиться рядом с ней, не имея права лишний раз взглянуть, а уж тем более дотронуться до белоснежной фарфоровой кожи. Как сильно хочется исчезнуть всякий раз, когда взгляд Малефисенты слишком долго и пытливо останавливается на ней, будто намереваясь изучить не только внешне, но и внутренне, узнать всё, что Дилана скрывает. И девушка думает, что однажды у неё это получится, а может, уже получилось. Как сильно хочется спрятаться от этих внимательных и проницательных глаз, забыться и раствориться в заботах об Авроре, только чтобы не думать о том, до чего её Госпожа прекрасна. Поэтому она всегда старалась убежать от собственных неясных чувств и мыслей, даже не подозревая, что Малефисента воспринимает это на свой счёт и жутко злится. Заметив нервозность своей слуги, фея презрительно говорит: — Ты же не её мать, в конце концов. Успокойся уже. Дилана порывисто вздыхает, но пытается успокоить себя, не показать, насколько сильно её задели эти слова. Малефисента и без того знает, что перегнула палку. Её бессилие перед своими чувствами заставляет говорить и совершать необдуманное. Фея слишком изранена, поэтому случайно ранит других. Но прямых извинений от неё точно ждать не стоит. Госпожа будет извиняться перед слугой? Что за бред? — Ладно. Ступай. — с тенью недовольства произносит фея, при этом делая рукой знак, будто старается прогнать её. Дилана оживает, но всё ещё не решается сделать и шагу. Вдруг Малефисента лишь шутит? Птица вопросительно смотрит на Госпожу, молча уточняя, правильно ли она всё поняла. Фея теряет терпение. — Ты меня не слышала? Иди уже. — твёрдо приказала она, при этом в голосе чувствовались скрытые мягкость и терпеливость. Может, Малефисента уже привыкла к хобби своей слуги? Во всяком случае, теперь она реагирует на каждое её исчезновение не так остро. К тому же, найти Дилану, в случае чего, очень легко. Она всегда там, где слышен смех Авроры. Эти два факта как-то неразрывно связались воедино в голове Малефисенты, и представить одно без другого ей было трудно. Уже не скрывая своей радости, Дилана быстро бежит к выходу, но в последний миг не ощущает под ногами землю. Обратившись вороном, она не останавливается и летит на знакомую поляну. При этом ей удаётся игнорировать бешеное биение сердца. Всякий раз, когда Малефисента делала элегантный взмах рукой и при этом тихо говорила: «Лети», Дилане казалось, что её отпускают навсегда. И после этого её сердце замирало, ожидая слов Госпожи о том, что теперь она свободна. Меньше всего в жизни ей теперь хотелось свободы. … — Спой мне. — вдруг приказывает Малефисента. — Что? Простите. — Спой колыбельную. Так же, как поёшь для Чудища. Дилана недоумённо молчит, ей кажется, будто перед ней не её Госпожа, а ребёнок, который не может уснуть. Посвящать в эти ассоциации Малефисенту она, конечно же, не собиралась. Но от них вдруг стало смешно, и девушка невольно искривила губы в лёгкой усмешке. — Ты смеёшься? — недовольно вопрошает женщина, чем заставляет Дилану сразу же успокоиться и стушеваться под её холодным взглядом. Чтобы окончательно разрушить это веселье, Малефисента напоминает о своём приказе — Я жду. Дилана осматривается по сторонам, словно подозревая, что за ними сейчас кто-то подглядывает, и только когда её взгляд не находит ничего подозрительного в окружающем безмолвии, она неуверенно начинает свою песню. Неспешная и плавная мелодия ласкает слух Малефисенты. Она словно слышит, как поёт её мама. Словно она вновь ребёнок, и всё вокруг хорошо, и нет никакой войны. К сожалению, Малефисенте в те кровавые времена едва исполнился год. И образ матери, а тем более отца, навсегда остался в памяти размытым пятном. Слабо вспоминаются лишь нежные руки и мелодичный голос. Фея вдруг берёт ладонь девушки, вначале зачем-то рассматривая тыльную часть и невесомо поглаживая её подушечками пальцев, а затем переплетая их пальцы вместе. Это заставляет Дилану на секунду запнуться. Но она тут же продолжает незамысловатую мелодию уже с едва ощутимой дрожью и опаской. Малефисента прикрывает глаза. Видимо, колыбельная выполняет свою прямую функцию. Она роняет голову на колени Диланы (не факт, что случайно) и как-то слишком быстро проваливается в сон. При этом не отпускает её руку, что мешает девушке хоть немного пошевелиться. Застыв в крайне неудобной позе, птица продолжает петь уже очень тихо и сонно, пока в конечном итоге не засыпает сама, облокотившись спиной о ствол дерева. … Прошло время. Авроре исполнилось 9 лет, и Малефисента уже достаточно привыкла к ней. Она даже перестала ворчать на Дилану за её побеги и игру в няньку, а иногда и сама навещала девочку. Стараясь самой себе объяснить это банальным любопытством. … Авроре 12 и только сейчас стало заметным, что она лишь усложняет их отношения. Она слишком отвлекает их обеих от важных проблем и вдруг сама становится важной. Вскоре Малефисента и Дилана вовсе перестали что-то обсуждать и решать. Они просто начали приглядывать за девочкой, опекать её, словно заботливые родители. И это однажды перестало смущать, стало чем-то совершенно привычным и обыденным. С Авророй легко и беззаботно, как в старые добрые времена. С ней можно о многом забыть. Почти обо всём. Даже о том, о чём хотелось бы помнить всю жизнь. Она похитила покой сначала у Диланы, а затем и у Малефисенты. Но знакомство с ней в итоге открыло фее глаза на многие вещи. Проклятие вдруг показалась самой неправильной вещью в жизни. Вместо предвкушения Малефисента начала ощущать страх и отчаяние. И с каждым днём она запутывалась сильнее. В отношениях с Авророй, для которой каким-то образом стала крёстной матерью, и тем более в отношениях с Диланой. Девушка-ворон так часто бросала на Госпожу взгляды, полные то ли сочувствия, то ли осуждения, что Малефисента просто превращала её в птицу. И даже так она умудрялась прожигать своими глазами в ней дыру. … Авроре 13, но она выглядит слегка старше своих лет. И проводит много времени с Диланой. Иногда Малефисента присоединяется к ним, но остаётся лишь сторонним наблюдателем. Её это совсем не печалит. И не мешает слуге с принцессой. Возможно. В любом случае, ей всё равно. Иногда это слегка грустно. Иногда она чувствует одиночество. Но так гораздо легче. … Оказывается, водяные феи умеют создавать свою музыку. И один раз они очень захотели продемонстрировать свои умения тёмной фее. И Дилане с Авророй заодно. Малефисента была бы рада им отказать и даже собиралась просто запретить. Но они слишком настаивали. Их музыка напоминала смесь флейты и скрипки. Очень бодрое ритмичное звучание рождало непреодолимое желание прямо сейчас пуститься в пляс. И Дилана не удержалась. Забыв спросить позволения у Госпожи, она встала со своего места и начала танцевать. Девушка двигалась быстро, при этом с поразительной плавностью, полностью чувствуя музыку. Она крутилась вокруг себя, отрывая ноги от земли, и почти порхала, как птица. Казалось, она вот-вот взлетит и продолжит свой танец в воздухе. Малефисента не стала ничего возражать. Она неподвижно смотрела на неё, словно завороженная. И смогла ненадолго отвести взгляд, только когда хитрые глаза Диланы переместились на Аврору. Птица, всё ещё танцуя всем телом, подошла, вернее сказать, подскочила к юной принцессе, мягко обхватывая её руки и увлекая за собой. Фея лишь обрадовалась, что она не на месте крестницы. Пытаться что-то возразить сейчас ни к чему. В данный момент их всё равно не заботит ничьё разрешение. Теперь уже две фигуры танцевали, держась за руки. Но разница между их исполнением была очевидной. Маленькая Аврора не поспевала за Диланой и всё старалась повторить хитросплетения её рук, быстрые перемещения ног, но у неё выходило далеко не так складно. И она просто звонко смеялась от собственной неловкости. Дилана подхватывала её смех, широко улыбалась ей между частыми поворотами вокруг своей оси. Она пару раз улыбнулась и Малефисенте. И фее показалось, что в этой улыбке, помимо полной беззаботности и лёгкости, была благодарность. Возможно, за то, что женщина не вмешивается. Она не уверена. И ей вдруг стало не так тоскливо безучастно наблюдать со стороны за чьим-то весельем. Она же не сможет веселиться так же, даже если захочет. Детская радость умерла в ней давно, вместе с верой в людей. И, наверное, больше не оживёт. Малефисента, должно быть, просто смирилась. А может, в наблюдении со стороны было утешение. Может, эстетическое наслаждение от танца Диланы казалось ценнее, чем непосредственное участие. Может, ей просто нравится наблюдать за тем, как изгибается её тонкий стан, изящные руки, как на бледном лице отражается настолько живая и беззаботная радость. Может, это всего-навсего помешательство? Такой вывод ей нравится уже меньше. Внутри Малефисенты рождается какая-то несвойственная ей ревнивая радость, мысли, что так открыто и по-наглому любоваться своей слугой, абсолютно ничего не объясняя, может только она. Фея встряхнула головой и, чтобы перестать выглядеть настолько недовольной, слабо улыбнулась Авроре. Девчушка вмиг рассмеялась и начала наперебой говорить о том, как ей весело и какая чудесная музыка у водяных фей. Дилана молчала, но тоже улыбалась. И смотрела на Аврору с невероятной теплотой. Этот взгляд почему-то не понравился Малефисенте. Но она не подала вида. Она вслух поблагодарила водяных фей, когда те закончили музыку. Дилана была абсолютно уверена, что вежливость и благодарность в голосе Госпожи не притворные. Даже натянутая улыбка показалась ей искренней. … Авроре исполнилось 14, и всё ненадолго стало стабильным. Все как-то привыкли к ситуации и даже почти приняли неизбежное будущее. Вернее, о нём пока просто не вспоминали. Это было время особого покоя и умиротворения. Время для того, чтобы снова начать ковыряться в только успевших устаканиться чувствах. Малефисента просто однажды решила для себя, что Дилана ей теперь, как подруга, почти младшая сестра. И у неё даже получалось игнорировать прочие ощущения. Но теперь свободные от вмешательства Авроры моменты окрашивались особым вниманием к Дилане. Женщине вдруг вздумалось привить слуге ещё больше человеческих и даже женских привычек, наравне с теми, которые она прививала юной Авроре. … Однажды Малефисента подозвала Дилану к себе и сказала той сесть на бревно. Девушка покорно исполнила приказ, и фея подошла к ней сзади. Почувствовав тепло чужого тела и совсем лёгкое волнение, Дилана зачем-то выпрямила спину. Когда чужие пальцы коснулись её волос, девушка вздрогнула. Фея не пойми откуда взяла деревянный гребешок и плавно провела им по волосам слуги, расчёсывая порядком спутанные пряди. Дилана старалась не двигаться и даже не дышать. Вокруг было темно, из-за чего движения Малефисенты были аккуратными, казалось, несмелыми. Она перемещала гребень вдоль чёрных локонов почти на ощупь и тут же ловила ровную прядь рукой, мягко укладывая её. Это мгновение вдруг показалось Дилане слишком волнительным, почти волшебным. И таким непонятным. Зачем? Зачем Малефисента это делает? Всё ведь должно быть ровно наоборот. Когда они успели поменяться местами? Не давая ей окончательно расслабиться, фея властно произносит: — Встань. — и это отлично напомнило Дилане об их ролях, о том, что Малефисента по-прежнему её госпожа, и делает то, что ей вздумается из личных соображений. Быстро поднявшись, Дилана неловко развернулась. Фея смотрела на неё выжидающе. — Спасибо, Госпожа. — фея одобрительно улыбнулась и еле заметно кивнула. — Так раздражают лохматые волосы, — произнесла Малефисента, будто объясняясь. Дилана лишь молчала. Разве смела она требовать от Госпожи оправданий или объяснений своих действий? Она имеет полное право делать что-угодно и когда-угодно, Дилана — нет. Это повторилось ещё не один раз и как-то незаметно сделалось их общей привычкой. Ранним утром, уже не обмениваясь ни единой фразой, они занимали свои места: Дилана на том же бревне, Малефисента — за её спиной, и проводили эту процедуру. Иногда, пребывая в особом задумчивом состоянии, женщина заплетала волосы слуги в несложную причёску и вплетала туда цветы. Фея, по всей видимости, вообще не задумывалась о цели своих действий. А Дилану мучили вопросы, но она так и не осмелилась произнести их вслух. … Со стороны всё выглядело так, будто Малефисента пытается сделать из Диланы кого-то вроде своей фрейлины: обучает разным нормам приличия, вкусу в одежде, обращению с расчёской и прочими предметами гигиены. Словом, делает всё, чтобы Дилана не отставала от своей Госпожи и всегда соответствовала ей. Но не слишком. А то некоторые существа ещё надумают себе лишнего. До чего же несносны эти крылатые создания! Несут всякую чепуху, а увидя лишь малейшее подтверждение своим догадкам, даже там, где его нет и быть не могло, несут раза в два упрямее. Вот, к примеру, недавно все как один заметили (позже и сама Малефисента), что тёмная фея сильно привязалась к юной Авроре. Не проходит и дня, чтобы она не навещала её или не спрашивала у Диланы, как она. Всё это совершалось с притворным и, по мнению птицы, таким ненужным безразличием. Малефисента всегда старалась съязвить и спрятать своё любопытство за банальным желанием позлорадствовать: «Как там чудище?», «Что там с малявкой?», «Ну, девчонка ещё не заснула вечным сном?». Но девушка научилась улавливать в секундном и совсем слабом изменении её лица облегчение, когда она говорит, что с Авророй всё хорошо. Да и объяснить её заботу, помощь и тайные спасения Авроры хоть какими-то корыстными целями Дилана не может. Так же, как не может спросить у Госпожи напрямую. Это же всё равно, что обвинить её в притворстве и слабости. Она, в отличие от других, делала вид, что ничего не замечает. А ещё все, как назло, заметили, что фея слишком зациклена на своей слуге, проявляя к той отнюдь не материнские внимание и заботу. Обитатели болот пристально следили за этими любопытными событиями, словно у них не было совершенно никаких других дел. И точно не могли их малюсенькие глазки упустить даже короткое мгновение нежности в движениях длинных пальцев Малефисенты, когда та, не изменяя своей привычке, каждое утро расчёсывала короткие волосы Диланы. То, что Дилана возилась с волосами феи раза в два дольше и усерднее, (а уж нежности там было предостаточно), сооружая на её голове всегда что-то вроде ленивого птичьего гнезда, должно быть, не умея иначе, эти любопытные букашки в упор не видели. Благо их небольшие головки не брали во внимание и все взгляды Диланы, которая та всё чаще и всё безуспешнее старалась скрыть за волосами: Малефисента очень искусно и очень дотошно собирала чёрные пряди подальше от лица, превращая Дилану чуть ли не в придворную даму. Лесной народ, не особо понимая, что вообще творится на их глазах, судачил всё об одном: Малефисента, с недавних пор тёмная и жестокая, совсем размякла, стала вдруг чуткой и доброй, как прежде. На деле же, такое мирное отношение феи было редким исключением, которого удостаивались отнюдь не все и не всегда. Лишь несколько раз за прошедшие годы за Малефисентой заметили поистине женскую нежность и чувственность, которыми, однако, она одаривала только Аврору и Дилану, и никого больше. Лишь несколько раз крошечные феи или другие волшебные существа совершенно случайно становились свидетелями того, как женщина, в порыве неопределённых чувств, говорила с Диланой мягче обычного, дольше и пытливее всматривалась в глаза, наконец странно бережно и задумчиво проводила рукой по скуле девушке. Всё это, нечаянно подсмотренное кем-либо, непременно становилось главной темой для обсуждения среди всего волшебного народа. Те совершенно не понимали, что происходит с самопровозглашённой королевой болот, а тем более — с Диланой. Не понимали, но продолжали наперебой строить самые разные, порой доходящие до абсурда теории. В своих пустых болтовнях приходили даже к тому, что нарекали девушку-ворона родной дочерью Малефисенты, которую та, якобы, родила ещё давно в тайне. Все эти сплетни так заполонили территории болот, что не оставалось места, где бы хоть кто-то не упоминал о Малефисенте и её странных отношениях со своей слугой. И всё это почти случайно попадало в ухо внимательной и юркой чёрной птицы, когда та совершала облёт топей по приказу Госпожи. Говорить об услышанной околесице Малефисенте Дилана не собиралась, честно признаться, немного побаивалась. К тому же, ей было странно даже думать обо всём этом; фразы волшебных существ, даже эхом отдавшиеся в голове, звучали для неё дико, а порой смущали и спутывали мысли. Дилана мечтала бы не слышать этого всего. Слишком много вопросов рождается в её собственной голове, слишком много чувств и эмоций самого разного спектра, следовать которым — опасное дело. Она старается не замечать этого всего и просто выполнять свои обязанности — следить за порядком, а если что-то не так, непременно докладывать Малефисенте. …