Друг для друга

      В кафе рядом с общежитием Коли было очень тихо и уютно: людей было не так много, несмотря на то, что уже начинался вечер, кто-то работал за ноутбуком, кто-то пил кофе в одиночестве, в углу сидели две милые девушки, видимо, тоже студентки, и о чем-то весело беседовали, иногда смеясь, прикрывая рот ладонями. На витрине рядом с кассой, на которой стояла баночка с надписью «на кальян для бариста», отчего поситители обычно улыбались, но деньги все же оставляли, было множество недорогих десертов, свежей выпечки, пару видов сендвечей. Бариста принимал заказы приходящих и уходящих людей, на лице не было ни капли усталости. В его руки уже впитался аромат кофе, просто смыть его мылом навряд ли бы получилось. С кухни доносились звуки активной готовки: ножи звонко шинковали овощи, шипело масло на сковороде, тушилось мясо; вот лязг ножа, который кто-то затачивал, а вот звук сильного напора воды и удар струи об раковину. Солнце светило сквозь стеклянные двери заведения, лучи попадали на Достоевского, грели части его тела, до которых сумели достать, заставляя его, как нестранно, поежиться и отодвинуться в сторону. С улицы доносилось приятное пение птиц, которое удивительно гармонивало с тихой инди-музыкой, игравшей в кафе. На стенах висели картины, как предоложил Достоевский, написанные кем-то из посетителей или работников — они выглядели не особо профессионально, но были живыми и яркими, а еще здорово сочетались с внутренним интерьером. Стулья были деревянными, светлые, столы выполнены из такого же дерева, на каждом из них стоял базовый набор из солонки, перечницы, белых салфеток, а еще красивый декор — прозрачная ваза с искусственными синими цветами, напоминающими розы. Диванчики у стен тоже были синими, даже оттенок почти совпадал. Такое сочетание светлого дерева и теплых синих оттенков очень успокаивало. Вкупе с притным теплым светом в помещении и возникало ощущение уюта и умиротворения.       Белобрысая макушка, быстро появившаяся в кафе, моментально согрела сердце того, кто отчаянно пытался скрыться от солнечного тепла, потому что оно причиняло только боль. Гоголь несколько раз повернул головой туда-сюда в поисках Федора, отчего его туго заплетенная и еще чуть-чуть влажная коса тоже последовала за головой, мотаясь по сторонам. Он быстро обнаружил нужного ему человека, помахал рукой и пошел к столику, где Достоевский сидел в ожидании. Гоголь пожал руку Федору, который встал, чтобы поприветствовать его, и они оба сели за стол в ожидании официанта.       — Здравствуй, Федор, — начал Николай, — извини за прямоту, но, позволь узнать, как это ты выяснил, где я живу?       Гоголь правда не хотел его спугнуть, просто решил сразу решить этот вопрос, который мог стать проблемой в дальнейшем. Если, конечно, это «дальнейшее» будет…       Достоевский, казалось, был готов к подобному исходу событий, не то чтобы у Коли не было причин задавать ему этот вопрос, а потому не выглядел испуганным или напряженным. В абсолютно спокойной манере он ответил:       — Здравствуй, Николай. Так уж вышло, что я несколько раз видел тебя по утрам в вагоне метро по пути в университет и вечером на обратном. Примерно тогда я и предположил, что живем мы в одной стороне, а, может, даже совсем рядом. Вот я и вышел сегодня на твоей остановке и узнал, куда можно сходить, чтобы не тревожить тебя, ведь мы и так собирались встретиться. Ты ведь ужасно устал после сцендвижения, не так ли? Прости, если напугал тебя. — Федор понимающе взглянул на юношу, склонил голову на бок и незаметно улыбнулся. Рассматривал. У Николая были невероятно красивые длинные волосы. Коса ему, конечно, очень шла, но распущенные волосы Гоголя в голове Федора были чем-то чарующим. Очень хотелось увидеть. Потрогать.       Николай молчал, обдумывая, а правду ли говорит человек напротив. Он совершенно не замечал взгляда собеседника, который обследовал его целиком и полностью. С одной стороны, у Достоевского же нет никаких особых оснований врать Гоголю, они же только познакомились, да и если так подумать, ну разве мог кто-то вроде Достоевского следить за таким, как Николай? Это даже в мыслях звучало глупо. Зачем ему это? Просто захотел увидеться, так совпало, что и вправду недалеко друг от друга живут. Тем более еще и в университете одном учились, понятное дело, что иногда пересекались в метро. По сути Достоевский даже позаботился о комфорте юноши, а тот и сомневается еще. На секунду Гоголю стало стыдно, и он захотел извиниться за такой вопрос, но к их столику подошел официант с двумя меню в руках.       — Добрый вечер. Извините за ожидание, вот ваше меню, — он уже хотел положить на стол два списка блюд, однако его прервал Федор.       — Я буду только капучино с корицей, благодарю, — сказал Достоевский и перевел взгляд на Николая, — а ты?       — Оставьте меню, пожалуйста, мне нужно подумать.       Официант кивнул и положил на стол список, записывая в блокнот заказ Достоевского. Когда тот ушел, Николай сказал:       — Я просто ужасно голоден после сцендвижения. Ты уверен, что ничего не хочешь? Можешь взять мое меню, если что.       — Не нужно, Коля, но спасибо, — сказал он очень мягко, мысленно улыбаясь заботе Гоголя.       «Он назвал меня Колей? Серьезно?» Уши парня мгновено порозовели, и он уткнулся носом в меню, чтобы не показать этого Достоевскому, который уже едва ли сдерживал довольную улыбку. Гоголь правда не понимал, почему его тело выдало такую реакцию на обыкновенную вариацию его имени. Это был даже не уменьшительно-ласкательный вариант, а тот, которым его называют практически все. Но от Достоевского это мягкое «Коля» был неожиданным. Оно было теплым и добрым, что совершенно не вязалось с тем образом, который был выстроен вокруг третьекурсника в университете.       Пробежавшись по всему меню быстрым взглядом и по итогу выбрав себе равиоли и какой-то апельсиновый лимонад, который считался авторским в этом заведении, но который ни он, ни Ацуши так и не попробовали, Гоголь отложил меню в сторону и сказал:       — Прости, что подумал, будто ты следишь за мной, просто… Знаешь, у тебя довольно странная репутация и всякое-       Гоголь останоился на полуслове. «Что я только что сказал???»       Федор наигранно удивленно вытянул лицо и с абсолютной невинностью в голосе спросил:       — А какая у меня репутация, Коль?       У парня снова покраснели уши. Казалось, что Достоевскому очень даже нравилось с ним играть. Не стоит скрывать, Федору действительно невероятно нравилось наблюдать за тем, как смущается парень от его слов, жестов, интонаций. От самого Достоевского в целом.       — Прости, я не это имел в виду…       Гоголь уже хотел начать оправдываться, но Достоевский просто… Рассмеялся? Николай застыл, наблюдая за этим неожиданным зрелищем. Такое, казалось, можно увидеть лишь раз в сотню лет, а ему сейчас выпал крайне редий шанс быть свидетелем. Быть причиной. Очень грел душу тот факт, что только ему был предназначен этот смех, только он его слышит сейчас из всех его друзей и знакомых. Гоголь чувствовал свою особенность и избранность. Кому еще так часто мог улыбаться Федор Достоевский? А кому он вообще показывал свой искренний смех?       Когда смех перешел в улыбку, Федор ласково взглянул на собеседника и сказал:       — Не переживай, Коля, я просто шучу. Я прекрасно знаю, какие слухи ходят обо мне в университете, как меня называют и все остальное. Мое любимое — это «Русский демон». Забавно, не правда ли? Учитывая, что мы и так в России, они все равно решили подчеркнуть мою национальность, мол, стереотипный злодей из фильмов. Не буду лгать, это действительно смешно. Сами придумали, сами себя запугали, сами ходят и шугаются. А ты почему не боишься? Неужели не смог тебя запугать? — в голосе слышалось какое-то скрытое ехидство. А вот глаза Федора выдавали, ведь в них Гоголь мог увидеть вообще все.       К ним снова подошел официант, вновь отвлекая их от диалога, принял заказ Гоголя и сказал, что придется ждать около пятнадцати минут, а затем ушел. Коля продолжил:       — Не знаю. Ты для меня никогда особо жутким не был. Холодным — да, а вот жутким нет, так что с чего мне тебя было бояться. Плюс у тебя есть реальные таланты, а талантливые люди всегда со странностями. Без обид.       Достоевский ухмыльнулся. Какие обиды на Колю могли у него быть?       — Говоришь так, будто у самого талантов нет.       Гоголь тут же нахмурился.       — Нет, — резко отрезал он.       — С чего это вдруг? — Федора встревожила такая реакция собеседника, но он старался не подавать вида.       — Это не талант, Федор, это упорная и долгая работа. У меня никогда не было ничего врожденного. Все, что у меня есть — я построил сам, своими руками. Так что матушка природа, судьба и все остальные не властны надо мной. Я могу сам решать чем мне заниматься по жизни, есть ли у меня способности или нет.       Федор немного помолчал.       — Тогда это еще интереснее, Коля. Ведь если у тебя нет таланта, то определенно есть невероятная сила воли, которой обладает очень малое количество людей. А еще у тебя есть свобода. Это здорово.       На последнем слове парень вздрогнул и задумался. Свобода — это то, к чему Коля стремился всю жизнь: убежать от родителей, найти то, что будет приносить искреннюю радость, жить, а не выживать, иметь своих собственных друзей, которые заботятся о тебе и интересуются. Но чего-то в уравнении не хватало, Гоголь это понимал, но найти эту составляющую не получалось, сколько бы он ни пытался. Коля погружался в философские учения, смотрел разборы, общался с умными на его взгляд людьми, но находил не ответ, а лишь новые вопросы, требующие новых ответов. Он не замечал, как закапывал себя в этот бессмысленный поиск, теряя то, что вроде бы только-только приобрел. Федор заметил, что после его слов Гоголь поник. Ему впервые за столько лет удалось испытать столько эмоций за последние дни. Чтобы Достоевский чувствовал стыд или вину? Да никогда. Но перед этим мальчишкой хотелось быть самым лучшим и никогда не оступаться, всегда угождать ему, его желаниям. Федора это чертовски пугало, но он шел на поводу у своих чувств. Впервые в его жизни. В первый чертов раз.       Гоголю и Достоевскому вскоре принесли их заказ. Федор сразу попросил счет на одного, ведь все же это он позвал Колю, значит, по этикету должен платить. А еще ему хотелось таким образом извиниться за все, что Коля нашел бы странным и смущающим. Гоголь же сначала недовольно посмотрел на собеседника, мол, «Я и сам могу за себя заплатить», а потом принялся есть, ведь голод уже разыгрался ни на шутку. Вилка звенела очень часто, сталкиваясь с поверхностью тарелки. Гоголь пытался охладить горячие равиоли, держа их на вилке и дуя на них.       — Если ты будешь дуть не на сам объект, а на верхнюю его часть, откуда идет пар, то так он остынет быстрее, — дал совет Достоевский, смотря на то, как Коля обжигает полось рта и губы, но держится, чтобы не показаться глупым перед ним.       — Откуда знаешь?       — Учитель по физике говорил. Я забыл пожелать тебе приятного аппетита, Коля. Ешь спокойно, не подавись.       — Ш-пашибо!       Обстановка, очевидно, разрядилась, чему Достоевский был крайне рад. Гоголь не нервничал, его внимание было сосредоточено на еде, поэтому мысли не лезли в его обычно набитую ими голову. Федор спокойно пил свой кофе и любовался руками Коли. У него они были бледные с побитыми костяшками, мелкими ссадинами, покраснениями, заусенцами. Видно, что он нервничал, а еще было очевидно, что руки попадают под удар не одни, в компанию к ним шли губы, который тоже были искусаны. Федор еще в университете заметил ранку на верхней губе Николая. Гоголь поймал взгляд Достоевского на своем лице.       — Что-то не так, Федя?       «Блять».       Молчание.       «Это он мне так мстит?»       — Федь?       Достоевский откашлялся и тихо сказал:       — Все хорошо, Коля, не переживай. Держи салфетку, у тебя в уголке осталось немного соуса, — третьекурсник протянул юноше две белые салфетки.       — А, ой. Спасибо большое.       Гоголь аккуратно вытер уголки губ, затем промокнул сами губы и счастливо выдохнул — наелся. Все же сытый студент — это отдельный вид человека. И никто этого до конца не понимает, пока сам не становится студентом, живущим вдали от родителей на небольшую стипендию и деньги, которые иногда присылает бабушка. С родителями Коля, как и Федор, связь не сохранил. Не хотел.       — Ты пьешь? — этот вопрос даже для самого Гоголя, который его и задал, был очень неожиданным. Но сказанных слов уже не вернуть, поэтому он просто со стыдом, отраженным на щеках и ушах, сидел и ждал ответа собеседника.       — Да, пью, — Достоевский сделал последний глоток кофе из чашки и отставил ее в сторону, продолжая — но смотря что. Пиво ты меня пить не заставишь, уж поверь, водку тоже. А вот джин какой-нибудь с соком можно. Или вина. А что, хочешь выпить в моей компании? Ты же в курсе, что тебе завтра на пары?       — У меня завтра нет пар, Федя, — тот недоверчиво поднял левую бровь с немым вопросом «Да ну?». Но Коля, заметив этот взгляд, сразу сказал — Препод болеет. И да, я хочу выпить в твоей компании, но я не пробовал еще джин. Может, тогда его возьмем?       — Славно, не хочу, чтобы ты пил всякую дребедень. Собирайся.       Достоевский оплатил счет, оставил немного чаевых наличными и вышел из заведения вместе с Колей. На улице уже горел весенний закат. Розовое небо окутывало улицу, окрашивая ее обитателей и все вокруг в приятный оттенок, будто бы на мир наложили фильтр. В воздухе стоял приятный аромат, люди пили кофе на открытых площадках, вокруг витал аромат ближущегося счастья. По крайней мере, люди всегда считали, что весна принесет им счастье и обновление в жизни, ведь сама природа в очередой раз перерождается, одеваясь в новый наряд, вновь даруя людям надежду. Где-то среди деревьев пели птицы. От стекол машин и от их поверхностей отражалось заходящее за горизонт солцне, оставляя блики, свой след на зданиях, проходящих мимо людях, животных и природе. Гоголь вздохнул полной грудью, ему была приятна весна и те ароматы, которые она приносила. Федор же просто в очередной раз смотрел на своего нового знакомого. Внезапно Коля тоже посмотрел на него, в его фиолетовые, обычно холодные глаза, и улыбнулся. Достоевский явно не ожидал этого, поэтому приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но затем закрыл, посчитав это все неважным. Ему было приятно, что и Гоголь смотрит на него.       «Как я мог видеть в этих глазах столь жуткий холод, если сейчас в них только блаженство?»       В магазине Гоголь очень долго уговаривал Федора взять розовый джин, который уж очень понравился парню.       — Ну смотри какой цвет классный! Я люблю розовый! Еще и весна! Ну, Федя, давай возьмем! — Коля дергал его за руку, как старого друга, как будто они были знакомы сто лет, и Гоголь мог свободно с ним баловаться и не переживать, что его осудят.       Достоевский пару раз прошелся по магазину мимо полок с алкоголем, соками и закусками, тщательно игнорируя Колю. Но, все же, как же он мог ему отказать. В целом, Barrister неплохой джин, так что брать можно, но с ягодными нотками, серьезно? Все же Федор больше предпочитал классику, но Гоголь ведь пробовал джин в первый раз, значит, надо было идти на уступки. Конечно, по итогу Коля шел на кассу с победно поднятой вверх головой, а Федор шел за ним, ведь только у него был с собой паспорт, а этот балбес, разумеется, его забыл. Однако Гоголь так улыбался, ему было весело и это отражалось на его лице и поведении, что у Федора просто сжималось сердце при каждом взгляде на юношу. Казалось, что в его жизни никого никогда важнее Коли не было, хотя знакомы они были всего лишь день. «Боже, соберись, о чем ты думаешь?» Но собираться не получалось. Получалось лишь все больше отдавать себя ему. Любое случайное прикосновение Гоголя к руке или плечу Федора воспринималось настолько приятно, что Достоевский задумался, что не против был бы заменить солнце на Колю, ведь он был куда более нежным, чем эта огромная горящая звезда в небе. Его тело, кожа и разум не отторгали Гоголя, как делали это с солнечными лучами.       Ближайший магазин находился всего в двух минутах ходьбы от общаги, где жил Коля. Пока они вдвоем размеренно шли, Гоголь успел написать Ацуши и спросить все ли у того в порядке. Он немного переживал, потому что парень не писал весь день. Накаджима ответил довольно быстро, прислав фотку, на которой Акутагава нагло спал на его груди. Накаджима довольно улыбался и выглядел так, будто сейчас замурчит от счастья. На это сообщение Николай ответил огромным количеством самых разных смайликов. Он знал, что Ацуши в этот момент улыбнулся. Гоголь соскучился по нему, хотя и не собирался этого признавать вслух примерно никогда в своей жизни. Зайдя в общежитие, оба парня поздоровались с комендантшей, она бросила что-то в ответ, не спросив даже, что это за парень рядом с Николаем. Абсолютно все равно. Гоголь посмотрел на Федора и беззвучно хихикнул. Достоевский подумал, что так он похож на лисицу. Очень красивую лисичку.       — Добро пожаловать в наши с Ацуши покои, располагайся!       Особой чистоты Николай в комнате не соблюдал, но и грязно у него не было. Где-то лежали тетради, где-то книги и учебники, на кровати валялась ветровка, а на стуле висела серая домашняя футболка. В общем, обыкновенная комната и даже довольно чистая для восемнадцатилетнего парня. Достоевский был в пиджаке, поэтому попросил у Гоголя дать ему вешалку, чтобы он не помялся. Коля кивнул и вытащил из шкафа одну единственную оставшуюся свободную вешалку, на которой ничего не висело. Повесив пиджак Федора, Гоголь предложил ему присесть за стол, а сам расположился на кровати, до этого приготовив две стопки и два стакана. Он не знал, как Достоевский предпочитает пить, мешая или нет, поэтому решил перестраховаться. Самому юноше было в целом все равно, он еще ни разу не пробовал джин и ему было очень интересно, каково это, тем более в такой компании. Достоевский достал апельсиновый сок — джин хорошо сочетается с цитрусовыми, и следом бутылку с алкоголем. Сначала он аккуратно разлил алкоголь по двум стопкам, одну из которых пододвинул по столу в сторону Гоголя.       — Нужен какой-то тост, да?       — Выпьем за знакомство, Коля.       Николай согласно кивнул и поднял стопку вверх:       — За наше знакомство, Федя!       Они выпили свои первые стопки одновременно. Гоголь слегка поморщился, а Федор просто выдохнул. Не то чтобы он часто пил, просто к джину у него была особая любовь, а потому выработалась некая способность. Коля же почти никогда не пил ничего крепче пива или сидра, а потому для него было в новинку это ядреное ощущение в горле и в носу. А еще он сразу же почувствовал какую-то приятную слабость в ногах. На вкус джин был как водка с клубникой, какой-то кислинкой и одновременно ягодной сладостью.       — Как тебе?       Достоевский с заботой взглянул в слегка порозовевшее от алкоголя лицо и хотел было протянуть руку, чтобы погладить, но одернул сам себя. Однако ему так хотелось дотронуться до парня. До его лица, волос, шеи. Вдохнуть его запах. Гоголь так же не отрываясь смотрел на Достоевского. Он шумно сглотнул и ответил:       — Вкусно. Давай еще по одной?       Спустя уже несколько стопок Гоголь смеялся, шутил и рассказывал о каких-то историях из университетской жизни. И Федор рад был бы его послушать, но слишком был занят тем, что пожирал все тело юноши взглядом. Он не был пьяным, по крайней мере, не чувствовал себя таковым, но слабость, обманчивая легкость и обострившаяся похоть хорошенько давали в голову. Гоголь, заметив тяжелый взгляд Феди на себе, замолкнул.       — Что-то… случилось? — по ощущениям Коля был схож с Достоевским. Скорее всего, взяло их одинаково, потому что у одного был опыт, а другого полный желудок, который не давал опьянеть так быстро.       — Ничего.       — Ты врешь.       — Если я скажу, то… — Достоевский не знал как закончить предложение. «Ты посчитаешь меня странным? Больным? Ты перестанешь со мной общаться и сделаешь вид, что этого дня никогда не было?»       Гоголь молчал. Его взгляд был серьезным, он пытался держаться, хотя из-за алкоголя его все-таки немного развезло. Щеки были красные, взгляд немного помутневшим, губы приоткрыты.       — Наверное, мы оба очень пожалеем.       После этих слов Николай потянулся к Достоевскому, буквально обхватив его лицо ладонями, на секунду взглянул в фиолетовые глаза, в которых мелькнуло удивление, а следом невероятная нежность. И дикое желание. Они оба обхватили друг другая, пытаясь сплести тела во едино, сделать их на столько близкими, насколько вообще возможно. Руки Федора блуждали по спине и плечам юноши, он снял с косы Николая резинку, распустил его волосы. Шершавые и обкусанные губы Коли вновь и вновь накрывали мягкие губы Федора, заставляя обоих парней дрожать от долгожданного удовольствия, к тому же выбивая у Федора полувздохи-полувсхлипы, которые Коля с удовольствием ловил и углублял поцелуй. Вкус алкоголя на губах лишь предавал все больше страсти и желания, казалось, что этот вкус будет теперь связан только с этим моментом. Коля кусался, оттягивал нижнюю губу Достоевского, громко стонал в поцелуй. Третьекурсник проводил в ответ языком по всем ранкам на губах Гоголя, заставляя того жмуриться и скулить, моля о продолжении. Они оба торопливо, не переставая целовать друг друга, переместились на кровать, где Николай оказался под Достоевским. Его светлые волосы разметались по кровати, сводя Федора с ума. В комнате было невероятно жарко, воздуха парням очевидно очень не хватало, а потому они с неохотой отрывались, смотря в глаза друг друга и видя в них то, чего они оба так долго искали. Недостающий член уравнения. Гоголь улыбнулся. Достоевский с нежностью поцеловал его в уголок губ.       — Мы обязательно пожалеем. Но не сейчас.