Друг для друга

      Федору всю ночь не спалось. Снились очередные кошмары, которые не давали ему вырваться из своих цепких колючих лап, поэтому на утро он выглядел так, будто умер и заново воскрес. Его синяки под глазами и бледная кожа на руку не играли, а потому вид был действительно жутким. Его одногруппник Сигма предлагал ему пару раз попользоваться консилером. Он сам страдал от бессонниц, а потому понимал, какого Достоевскому, и искренне хотел помочь. Сигма даже предлагал свой консилер в самом светлом оттенке, но Федор отказался. После пары отказов одногруппник сдался.       Квартира была пустой и холодной — Достоевский жил один. На стенах висели лишь распечатки любимых строчек из произведений, расписание на месяц, работы, которые необходимо было сдать по учебе, да и парочка распечатанных на цветном принтере картин. Плотные шторы не пропускали утренних солнечных лучшей, Федор просто ненавидел яркий свет и скрывался от него всеми силами. В последнее время тело особенно болезненно реагировало на яркий свет и тепло солнца, а значит попытки спрятаться становилиь еще отчаяннее. Он зашел в ванную и умылся прохладной водой, пытаясь смыть остатки кошмаров, которые скопились где-то в районе лица и в глубине черепушки. Ситуацию это не улучшило, но Федор хотя бы освежился и смог сфокусироваться на своем отражении в прямоугольном зеркале ванной комнаты с небольшими трещинками по бокам. Затем он вернулся в комнату, сделал себе кофе и сел за ноутбук. Раз кошмары не давали спать, то можно было продолжать работу над сценарием, ведь сам себя он не напишет. Даже если его работу не выберут для постановки спектакля, она все равно была довольно хороша, и ее можно было использовать для дальнейших проектов даже вне университета. Хотя в глубине души Достоевский все же надеялся, что именно его работа станет сценарием нового спектакля для первогодок. Недавно он заметил одного интересного парня с длинными белыми волосами, который ярко и громко рассказывал что-то своему, по видимости, другу. Парень много жестикулировал, и мимика была интересной. А потом Федор увидел его, когда первогодки показывали этюды — совершенно другой человек. Федор смотрел на сцену, забывшись, потерявшись в пространстве. Перед ним был только этот парень и его небольшое представление. Кажется, этого первогодку звали Николай.       Странно, что чем больше Достоевский писал свой текст, чем чаще его мучали кошмар. К тому же недавно начали обостряться внезапные, непредсказуемые боли в абсолютно разных частях тела, которые без предупреждения стреляли, а потом затухали. Иногда у Федора без причины поднималась температура, и приходилось пить жаропонижающие. В больницу он не обращался — смысла не видел. Все равно скажут про правильное питание, режим сна, меньше использовать гаджеты и регулярно заниматься спортом. Поэтому идею с больницей он отмел еще когда повышающаяся периодически температура у него не стала системой. В жизни практически любого среднестатистического жителя России соблюдение всех пунктов, которые гарантировали здоровую жизнь, было практически невозможным, если у тебя нет достаточной суммы в кошельке, чтобы не учиться и не работать. Вот и Федор был таким же обыкновенным человеком, а что еще хуже — студентом театрального ВУЗа. Из-за недосыпа руки отказывались работать, ломило суставы. Если честно, Федор чувствовал какую-то невыносимую усталость, и ему было тошно от того, что даже во сне он не мог забыться и отдохнуть. Сердце чувствовало себя отвратно от огромного количества кофеина и таурина в крови, напоминая Достоевскому, что так делать нельзя, выпуская внезапные заряды, заставляющие парня согнуться в три погибели и негромко охнуть. Закрыв ноутбук, Федор начал одеваться в университет. Погладил рубашку, поправил стрелки на штанах, нашел одинаковые черные носки и прикинул, что сегодня все-таки нужно будет постирать все черное, что скопилось в квартире. Проверив, выключил ли он все из розеток, Достоевский вышел из дома и направился в сторону метро. Добираться ему было больше получаса, поэтому он достал наушники и включил музыку, отвлекаясь от шума внешнего мира. Ему совершенно не нравилось весеннее солнце. А еще ему не нравились люди.       Добираясь до университета, он заметил среди всех голов — белую макушку, которая прижимала к себе рюкзак, и совсем не выглядела недовольной, как сам Федор. Видимо, судьба все же намекала ему познакомиться с этим парнем, и не стоило скрывать, что тот был привлекательным. Достоевский долгое время сомневался в своей ориентации, но однажды на втором курсе он переспал со своим одногруппником Дазаем Осаму, и все в момент встало на свои места. Бороться с принятием себя ему как-то не пришлось, ведь, учась на творческой специальности и будучи довольно образованным человеком, понимание и принятие являются обязательной частью жизни, к которой не нужно было привыкать. Единственное, что до сих пор иногда мучало Достоевского в кошмарах — детские походы в церковь и отмаливание проступков и шалостей. Федор с самого начала своего подросткового становления выстроил стену между собой и родителями, потеряв к ним любое доверие. Любви, как таковой, ему не доставалось, а еще он часто ловил родителей на лжи — мама куда-то уходила, говорила, что вернется быстро, но возвращалась всегда лишь на следующий день, отец иногда делал то же самое, однако пропадал иногда на неделю, а иногда и больше. Однажды его мать даже обратилась в полицию, но отец нашелся в тот же день, и им пришлось извиняться за беспокойство. Они врали Федору, когда говорили, что все в порядке. Врали, когда говорили, что любят друг друга. Конечно же, Достоевский быстро все понял — в этой семье существовала лишь картинка, а не искрення, настоящая любовь, которую проповедовали христиане. Мать изменяла отцу, а отец уходил в запой каждый раз, когда узнавал об этом, при этом они все еще считали себя порядочными христианами, соблюдли пост и били Федора по губам, когда тот смел произносить ругательства в присутствии родителей. Для Феди в какой-то момент все это стало просто смехотворным, в особенности их лебезение пред Богом, чьи замыслы и помыслы они даже не понимали, да и не пытались. Зачем, если их Бог все им простит, даже глупость. Достоевский по мере своего взросления начал углубляться в книги, театр, искусство. Как-то раз отец, вернувшийся со своих ночных попоек в не самом лучшем виде, подошел к пятнадцатилетнему юноше и очень недовольно сказал: «Поступишь в театральный — и можешь в целом никогда к нам не приходить. Т-там одни педики учатся, а я слышать не хочу, что мой сын связан с больными людьми. Ты мня понял?» Федор недовольно отвернулся, пытаясь хотя бы как-то скрыться. От отца пахло перегаром. И ненавистью. Юноша в целом не любил, когда к нему прикасаются, но от прикосновений пьяных людей в нем просыпалось настоящее отвращение и гнев. Он сжал руки в кулаки, загоняя ногти обеих рук в ладони, оставляя неглубокие, но болезненные следы. Если сорваться, то будет еще хуже. Во избежание конфликта Федор кивнул, сделав вид, что согласился с отцом, и поспешил в свою комнату, тяжело дыша и пытаясь справиться с мыслями. Он понимал — чтобы поступить на актера для обычного человека нужно множество попыток, а еще навряд ли тебя возьмут на бюджет, ведь в мире театрального искусства коррупция и кумовство были на таком же уровне, как и везде, если не выше. Значит, если хочешь выбрать профессию, связанную с театром, то нужно подумать, хочешь ли ты несколько лет горбатиться на курсах с известными актерами, отдавая кругленькую сумму за занятие каждый раз, осознавая, что нет никакой гарантии успеха, и пытаться поступить на актерское мастество или же найти другую специальность. Федор понимал, что если не актерское, то однозначно режиссура. Он никгда не был талантлив в актерском мастерстве. Скорее даже наоборот, часто скрывался и не приходил на школьные постановки, в которых доже был играть второстепенные роли. Хотя и театроведение было близко его сердцу, ведь Достоевский прочитал довольно много книг за все время, что был увлечен театром. Но все же поступил он на режиссуру, о чем ни разу не пожалел. Родителей он просто поставил перед фактом. Мать смирилась, отец же до сих пор хранил молчание и не приходил ни на одну постановку сына. В целом, Федор даже не был расстроен. Только разочарован в том, насколько же его отец жалкий человек. В итоге его родители развелись, когда парень уже учился на первом курсе университета, таким же образом поставив его перед фактом. Но Достоевскому уже было плевать.       Гоголь пошел к выходу, продираясь сквозь людей, тем самым отвлекая Достоевского от мыслей, и тот тоже начал поспешно проклиниваться между потными телами в метро, которые также, как и он, торопились по своим делам. Федор уж точно не хотел выглядеть как сталкер, поэтому дождался, пока Николай выйдет из метро и только спустя пару минут продолжил свой путь. В его голове быстро промелькнула неприятная мысль: «Почему я вообще задумываюсь о подобном? Подумаешь, вышли из одного вагона и направились в одну сторону, мы же учимся, в конце концов, в одном университете…» Но Достоевский быстро отмахнулся от нее, не желая слишком долго задерживатья на этом. Боялся прийти к неутешительному выводу.       В следующий раз он увидел Николая, когда тот разговаривал с каким-то недовольным, хмурым парнем рядом с университетом. Коля выглядел как будто бы взволнованным и напуганным, но, возможно, Достоевский просто надумал себе. Не задерживая на них свой взгляд, Федор поспешил зайти в стены здания. Пары проходили нудно и медленно, а голову не покидала одна единственная мысль — «Нам нужно познакомиться.» Достоевский понятия не имел почему и зачем, но это просто было необходимо. Такой кошмар в его голове творился впервые, ведь ни один человек по сути своей не был ему так интересен, как этот первогодка, который, судя по всему, поступил на актерское мастерство с первого раза. У него были красивые глаза. И очень красивые волосы. До них хотелось дотронуться, просто до жути. Провести по ним кончиками пальцев. Все это очень пугало и даже в какой-то степени смущало Федора. Однако если разум так настойчиво требует, то нужно делать, иначе будет жалеть. Достоевский просматривал расписание первогодок, чтобы узнать какая пара и в каком кабинете сейчас у Николая. Он хотел подойти и познакомиться, обсудить с ним работы студентов с курса режиссуры, что он думает и какая ему больше всего симпотизирует… А еще очень хотел просто побыть с ним. «Боже. Я что, одержим чем-то?»       Сумка Достоевского уже была собрана, а сам он был на низком старте в ожидании конца пары. Оставалось буквально пару минут. «Господи, я правда жду конца пары, чтобы встретиться с первогодкой? Какой стыд.» И вот, преподаватель прощается со студентами, начинает собирать вещи. Федор срывается с места, напугав резким движением своих однокурсниц. Учитывая, что тот обычно никуда не торопился и не опаздывал, это явление было вдвойне шокирующе. Но парню было плевать. Благо кабинет Николая был недалеко и можно было бы добраться за него за 2 минуты быстрым шагом. Поворот, еще один, ступеньки и…       В Достоевского кто-то влетел. Да еще и настолько сильно и неожиданно, что тот упал и шикнул от боли, зло посмотрев на того, кто посмел отвлечь его от важной встречи, которую он ждал. Он поднял взгляд. Глаза расширились, а рот приоткрылся в изумлении. Он слышал, как люди, проходящие мимо, перешептываются и, видимо, молятся за здоровье или уже за упокой Николая, но не обращал внимания.       — Умоляю, прости меня, пожалуйста! Вот, вставай! — Коля согнул колени и протянул руку Федору в извиняющемся жесте. — Господи, прости, ты, наверное, ушибся. Извини, давай я отряхну твои вещи, прости меня!       Достоевский смотрел на покрасневшее от стыда лицо Николая. На слегка красные кончики ушей, на розоватую от стыда шею. Его волосы выбились из косы, заколотой в пучок, и теперь он был похож на одуванчик. Федор мягко улыбнулся, а Николай, увидев это, замолчал, прекратив причитать и извиняться.       — Ну все, пацан, теперь ты точно огребешь, — раздалось где-то со стороны.       Достоевский разозлился на эти слова, но виду не подал. Он встал, отряхнулся, поднял свою сумку, мельком осмотрев ничего ли ни выпало. А затем вновь поднял взгляд на Колю, который шумно сглотнул, встретившись взглядом с этими холодными фиолетовыми глазами, в которых как будто плескалось что-то еще…        — Здравствуй, Николай. Я как раз хотел с тобой увидеться. Не прочь отойти, поговорить? — после этих слов Федор многозначительно взглянул на толпу, намекая, что всем пора расходиться по своим делам. К счастью, студентам не нужно было повторять второй раз.       Отойдя в сторону, третьекурсник продолжил:        — Мы с тобой еще не знакомы. Меня зовут Федор Достоевский, я учусь на третьем курсе режиссуры, и пишу работу для постановки спектакля в этом году. Я заметил твои таланты, и, возможно, хотел бы обсудить с тобой несколько моментов, если ты не против.       Гоголь открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба. То есть к нему сейчас подошел Достоевский. Федор Достоевский, который лишний раз рта не раскрывает, и некоторые люди в целом не знают, как звучит его голос? Человек, коорый является одним из умнейших студентов в ВУЗе? И человек, которого он только что, черт возьми, сбил с ног?       Наконец придя в себя, Гоголь сказал, слегка заикаясь:        — А, здравствуй! Меня Николай зовут, можно Коля, я учусь на первом году актерского мастерства. Спасибо за похвалу, Федор, но не стоит, у меня нет никакого таланта. Я с-с радостью с тобой все обсужу! У меня сейчас сцендвижение, я не могу опоздать, иначе меня убьют, но вот мой номер, — парень вынул какой-то чек из карманов и быстро достал ручку из бокового кармана рюкзака. Она едва писала, была уже бледной и оставляла проплешины, но Гоголь старательно выводил цифры. — Готово, держи! Извини, мне нужно бежать!       Достоевский взял клочок, который протянул ему его новый знакомый. Улыбнулся. Второй раз за день он улыбался, а причина его улыбки была одна. Федор внес себе в контакты номер, подписав его довольно просто — «Николай Гоголь перв.курс».

***

      Сегодняшнее занятие по сценическому движению прошло как во сне, ведь Коля совсем ничего не замечал вокруг себя и не мог сконцентрироваться на сути поставленной задачи. В пластическом этюде он сегодня стоял в паре с Кенджи, чему был очень рад, ведь знал, что парень не примет на свой счет, если Гоголь не выложится на все сто на сегодняшнем занятии. Однако он правда старался. Пока они ставили этюд, продумывали кульминацию и развязку, движения и их скорость, Коля искренне старался внести свой вклад в общую работу, но неизбежно отвлекался на мысли о Федоре. «Если так продолжится, то из-за меня может и Кенджи пострадать!». Когда работа над теорией была закончена, Миядзава и Коля взялись за репетицию. Прочувствовать каждую мышцу, каждому движению — смысл, в каждый поворот — значение, чувство, эмоцию. Важно. Сейчас самым важным было сосредоточиться на этом, посвятить каждую клеточку своего тела и разума этому незамысловатому сюжету про борьбу двух людей за место в метро. Казалось бы, какая глупая тема, но попробуй показать ее пластично. Попробуй показать ее так, как сделали бы в настоящем театре. И задача в миг становится непомерно трудной для обыкновенного человека. В очередной раз работая с ПФД*, Гоголь пытался прочувствовать реальность объекта. Он вспоминал, как сегодня ехал в метро и крепко держал сумку, как он ее прижимал, какое было расстояние от груди до рук, если бы сумки не было. Внимание к деталям и вера в то, что ты делаешь, — самое главное, что есть у актера. Вера же здесь была не в значении веры в себя и свои силы, но искреннняя погруженность во все совершаемые действия и произносимые слова, ведь это не игра, это не представление. Все, что происходит в этюде, спектакле, лирике и прозе — происходит на самом деле. И если зритель в это не верит, то виноват в этом один лишь актер и его неспособность погрузиться в реалии нового мира. Целью даже не было погрузить кого-то. Ведь если ты погружаешься сам, то кто-то неизменно следует за тобой в этот дивный новый мир.       Весь потный, уставший и с громкой отдышкой Николай вышел из зала, стекла которого запотели от таких же уставших студентов. Как обычно, их с Кенджи не особо хвалили, но если быть честным, то похвалы на сцендвижении мало кто удастаивался. Он по пальцам одной руки мог пересчитать, когда какого-то студента выделяли в позитивном ключе, а не наоборот. Но Николаю все равно очень нравилось заниматься сцендвижением, ведь он любил ощущать свое тело, каждую мышцу и клеточку, любил не столько подчинять тело разуму, сколько находить гармонию между ними. Иногда, в периоды разладов с самим собой, это очень сильно заземляло Гоголя, помогало ему вернуться в реальность, из которой его мозг пытался всячески сбежать. Коля зашел в раздевалку, скинул с себя мокрые вещи и переоделся в чистое. Сколько бы студенты ни жаловались на отсуствие душа, руководство ВУЗа плевало на их просьбы, а, скорее всего, игнорировало, даже не читав. Но Николая сейчас это волновало в последнюю очердь, ведь он очень хотел узнать, не писал ли ему Достоевский… Коля нашарил телефон в рюкзаке, с ужасом обнаружив, что на нем осталось всего десять процентов заряда.       — Эй, Кенджи!        Тот повернулся в его сторону, быстро надев чистую футболку.       — Да?        — Можно взять у тебя зарядник? Мне две минутки, иначе телефон сейчас умрет.        — Да без проблем, секунду, — Миядзава принялся копаться в своей сумке, в которой, казалось, можно было человека спрятать, если захотеть, и вытащил белый провод, — держи, Коля!        — Больше тебе спасибо!       Иногда Гоголю становилось стыдно, что он так часто пользуется добротой Кенджи, но не сейчас. Не в момент, когда на экране было собщение от незнакомого номера.       «Здравствуй, Коля. Это Федор. Я бы хотел встретиться с тобой вечером. Понимаю, что сцендвижение очень изматывает, поэтому сходи домой, переоденься и тогда уже пиши ответ. Я буду его ждать.»       Сердце в груди колотилось, как бешеное. Гоголь чувствовал, как каждый удар отдает куда-то в горло. Его мутило, а еще ему в момент стало очень жарко. И Николай совершенно не понимал, что это такое. «Тревога?» — пронеслось у него в голове. «А с чего бы? Ну да, Достоевский тот еще загадочный тип, но зачем мне его бояться? Он же, вроде как, очень даже дружелюбно ко мне относится… Хотя и это тоже очень странно, с чего бы ему…» Мысли путались. Очень хотелось прийти в общагу и сходить в душ. С общежитием Гоголю очень повезло: хотя комнаты и не были большими по размеру, но у них был свой душ. Да, раздолбанный, старый советский душ, но свой! Николай положил зарядку рядом с Кенджи, еще раз поблагодарив его, и рванул домой. Пока он бежал в сторону метро, то параллельно печатал Достоевскому: «Здравствуй! Да, конечно, я буду рад встретиться, а куда приезжать? Дай мне часика два!» И записал его «Федор Д.» в своем телефоне.       Пока он печатал сообщение, наверху телефона маякнуло уведомление от Ацу: «Коля, не теря й, я остаюсь с ночевкой у Рюноске». Гоголь закатил глаза, но написал лишь короткое «хорошо» в ответ. Все-таки, Накаджима взрослый мальчик и сам может решать где ему спать, а где нет. Комендантша у них работала, прямо говоря, на отвали — пришел ты поздно, рано, не пришел вообще? Ей все равно. В основном всем студентам это было лишь на руку, пэтому никто и не думал на нее жаловаться. Иногда ей даже дарили конфеты и что покрепче… Подумав, Гоголь написал еще одно сообщение Ацуши: «Береги себя. И пиши, если что».       Уже сидя в метро, Коля получил ответ: «Конечно, спасибо!» Он улыбнулся. Не мог злиться на Накаджиму.       А вот кое-кто молчал.       Не мог же Гоголь знать, что Достоевский подождал его после занятий и незаметно последовал за ним в метро? Несмотря на то, что Коля практически бежал, Федор все равно поспел за ним, однако зашел в другой, соседний к тому, где сидел Гоголь, вагон. Через стекло все равно было видно парня, а шансы раскрыть себя раньше времени были меньше, поэтому Достоевский выбрал меньшее из зол. Он видел, как Гоголь печатает что-то в телефоне. А еще видел, как тот проверяет уведомления. Улыбнулся. «Ждет.»       Коля правда ждал.

***

      В метро шумно. Даже наушники и музыка почти на полную громкость не могут перебить естественные звуки подземого транспорта, который рассекает внутри города, словно огромный червь. Людей было не так много, как в час пик, потому что вечер был не поздним, большинство было еще на работе или на учебе, поэтому разговоров не было, конфликтов тоже. Две девушки рядом перешептывались, а у какого-то парня слишком громко играла музыка из наушников. Гоголя немного клонило в сон, поэтому он опустил голову вперед и прикрыл глаза, пытаясь держать в сознании тот факт, что ему выходить через две станции и засыпать ни в коем случае нельзя. Ответа от Федора так и не было. Коля старался не печалиться, но грустные мысли все равно заполняли голову. Обида. Волей случая в наушниках начала играть какая-то очень громкая песня, от которой у Николая резко открылись глаза. Славно — он не проспал свою станцию, поезд к ней лишь приближался. Николай встал с места, куда сразу же приземлилась какая-то женщина с сумками, зло сверкнув глазами на парня, мол, почему не уступил? Но не будешь же объяснять каждому встречному что такое сцендвижение, и как это изматывает. Поезд остановился, Гоголь быстро осмотрелся, чтобы понять не забыл ли он ничего, и убедившись, что все на месте, вышел.       За ним незаметно проследовал Достоевский.       Выйдя на улицу, Коля направился в свое общежитие, через небольшой, уже активно зеленеющий парк. В нем не было ничего примечательного, пара скамеек да игровая площадка, где, на удивление, реально играли дети, а не сидели какие-то алкаши и бомжи. Не сказать, что район, в котором жил Николай, был каким-то плохим, но элитным его тоже не назовешь. Типичный район со своими фриками, странными домами и людьми. Территория парка тоже была небольшой, зато, если пройти чуть дальше, было небольшое кафе, куда часто заглядывали Гоголь и Ацуши после пар или вечером на выходных, если ехать куда-то далеко не хотелось. Парень поздоровался с камендантшей, прошел на свой этаж, снял рюкзак с плеч и достал ключ. На столе Ацуши лежала небольшая шоколадка, и Гоголь, кажется, понимал от кого она, поэтому моментально нахмурил брови и отвернулся. Проверив закрыл ли он за собой дверь, парень забежал в душ, еще раз проверив телефон на наличие ответа от Достоевского. Какого же было его удивление, когда тот мало того, что ответил, так еще и предложил пойти в кафе рядом с его, мать твою, общежитием. «Он что, сталкерил за мной?» Однако Коля быстро написал «Хорошо, скоро буду!», решив, что разберется уже при встрече. Прохладный душ освежал, но это было единственным плюсом. После сцендвижения мышцы болели, а по телу были синяки, разбросанные то тут, то там. «М-да, опять идти за мазью от гематом…» Еще одним испытанием было высушить волосы. У Гоголя они были длинные и довольно густые, поэтому после сушки он просто превращался в какого-то льва и если не собирал волосы в косу или тугой хвостик, то обязательно отхватывал пару смешков на улице и в университете. Он никогда не забудет, как хохотал Ацуши, когда впервые увидел его сразу после сушки волос. К ним даже стучались соседи из-за громкого смеха, но, увидев в чем дело, тоже принялись звонко смеяться. В общем, Гоголь высушился, расчесался и заплел тугую косу, хотя волосы у корней все еще выбивались и топорщились, выдавая, что их мыли только недавно. Николай побрызгался парфюмом, который стоял у него на столе уже почти полгода практически нетронутым, взял рюкзак, проверил быстрым взглядом комнату и вышел, отвечая Достоевскому, что он живет здесь рядом и уже выходит. Зачем он решил сказать Федору, что живет рядом с этим кафе, если они, по сути, даже товарищами не были? Он не знал. Наверное, так захотело что-то в его голове. Удалять он ничего не стал, просто чуть ускорил шаг и убрал телефон в карман джинсовки.       Достоевский почти не следил за Гоголем, честно. Он уже примерно понимал, что живут они на близких к друг другу станциях, а в кафе он в этом тоже бывал. В общем, Федор пытался оправдать себя, что все это довольно обычное явление. Но вот другая часть его сознания кричала ему в панике, что он законченный мудак и сталкер, и вообще после такого Коля имеет полное право вообще с ним не видеться и не общаться.       Но от тревожных мыслей о его неприятной натуре Федора отвлек человек, зашедший в кафе, осматриваясь по сторонам, ища его. Федора Достоевского.