диковинка

1

      Воздух в главном доме едкий и перетопленный. Окон нет из-за морозов, а единственный зазор в крыше не справляется с жаровнями и очагом. Не имея возможности выйти, дым так и остаётся висеть между опор, чёрной копотью оседает на сводах. Всякий, решивший присоединиться к столу, надолго задерживается в дверях, трёт глаза, привыкает к рези и запахам снеди.       Пир близится к завершению: блюда покрыты плёнками застывшего жира; рабы снуют взад и вперед, перегибаясь через лавки чтобы подлить желающим крепкий мёд. Из-под столов слышится ворчание псов, ведущих споры за кости.       Заскучавшие альфы тоже замыслили развлечение:       — Ноги размять бы. — С места встаёт Хорек Рыжий. Громко кричит:       — Ну! Кто на меня?! — сбросив рубаху на утоптанный земляной пол. Играя мускулами и красуясь перед самим собой, Хорек выходит в центр залы:       — Что, нет здесь смельчаков?       Следом на ноги поднимается здоровенный детина:       — Отчего ж нет, когда есть? — Борода и волосы его собраны в косы. В голосе — озорной хмель:       — Сразиться с вожаком — честь для меня.       Перед схваткой хореков кормчий разминает руки и ноги, хлопает себя по щекам, и боле всего Ульф рад, что вызов принял не его воин. Всякое может случиться даже в дружеском поединке, а гневать хозяев Вармфьорда сейчас не с руки.       Круг смешал обе стаи. Ставя золото на победителя, ульфовы волки перебрёхиваются с волками… кого?       Вопросец занятный, и ответ на него удивителен всякому, кто знаком с укладом главного дома.       — Тебе посчастливилось, Рагга. Время не властно над твоим мужем, — улыбается Ульф, ожидая встречной улыбки. Напрасно.       С тихим пристуком серебра о сосну Рагга опускает на столешницу кубок:       — Пожалуй, — поднимает опять, чтобы кивнуть поверх тускло блестящих каменьев, вживленных в узоры-плетения:       — Скол.       «Искусной работы вещица,» — щурится Ульф:       — Скол.       «Диковинка…» — Стоит ли говорит, что мёда в нём отпито на глоток?       Отвечая на тост, Ульф тоже не пьёт, только прижимает к губам прохладный металл. Сюда он прибыл не за мёдом, и каждый в зале о том знает: знает сам Ульф, знают Рагга и Хорек, знают волки. Знает и ещё кое-кто, чей колючий пристальный взгляд ощущается весь вечер всей кожей.       Холод долгих зим Севера, заботы и частые роды — всё же, четыре щенка без учёта умерших — не попортили ни стана, ни хватки волчьей омеги. Лицо, немолодое, но всё так же красивое, выглядит непроницаемой маской. Только глаза смотрят хитрым и голубым:       — Я должен спросить тебя, Ульф. Зачем ты явился в Вармфьорд? — Тоном вкрадчивым Рагга делает первый ход в игре более тонкой чем та, что затеяли альфы.       Пытаясь выдавить за круг соперника, Хорек откровенно забавится: ладонь норовит то отвесить Ари шлепок по щеке, то ущипнуть за кончик широкого носа. Хрипя и рыча, они хватают друг друга за плечи, покрасневшие от ударов. Толкаются не всерьёз, а на потеху толпе и Великим Волкам.       — Нет-нет, не сомневайся в гостеприимности нашего дома! — В притворной досаде Рагга всплёскивает руками от чего шёлк рукавов почти окунается в мясной сок.       Едва ли порча наряда заботит:       — Мы с мужем всегда рады доброму другу, но ты зачастил.       Здесь остаётся кивнуть в знак согласия:       — Зачастил.       В третий раз ульфовы корабли гостят в водах Тёплого Фьорда. В третий раз играется пир, богатый на мёд и пряное мясо дичины. В третий раз льётся беседа, за которой следят очень многие за столом, ведя счёт ходам.       «Что же, приступим к торгам.» — Ульф прячет паузу в очередном лже-глотке. Настал его черёд двигать фишки по клеткам:       — С самыми чистыми мыслями, — что правда.       В знак мира волки сняли фигуры с корабельных носов, укутали бычьими кожами и уложили дремать. Набираться сил до выхода в море, когда покровительство Великих будет необходимо.       — С предложением помощи. Тебе, верно, знаком Харальд, сын Эрика? Ваш бывший союзник.       Секундно Ульф медлит — новости надобно дать настояться, напитаться дымом и воплями стаи, — и не ошибается.       Едва заметно Рагга подаётся вперёд:       — Как мне тебя понимать?       — В ночь после Йоля он покажет свою преданность клятвам.       Гнутая бровь идёт вверх, на мгновение выдав искренность чувств.       Скоро опомнившись, Рагга вновь берётся за фишки:       — Мир полнится слухами. Не всему следует верить. Зачем Харальду отправляться в поход? Наши земли малы, скудны и каменисты. Дичь есть, но немного. Есть руда, но разве она стоит предательства? — откровенно лукавя.       Тёплый Фьорд, пусть и мал, но ценность его ясна тем, кто ходит по морю. Из-за южного течения льды здесь встают позже, а трескаться начинают раньше привычного времени.       Да, дичи мало, но в сезон море кипит от сельдяных косяков. Вслед за рыбой наедать жир в тёплых водах приходят касатки, белухи, киты. Мясо их годится для пищи, ворвань — для многого. После топки ей заполняют лампы и смачивают факела, смазывают колёса и петли чтобы избавить от скрипа.       Что до руды… Взамен ей в гавани, защищенной от ветра отвесными стенами, зимуют моржи. На новгородских торгах за кости и бивни гигантов дают рубленным золотом. Если волки в настроении торговать, а не брать силой то, что желают.       Многим хорош Тёплый Фьорд, кроме одного: неспокойный сосед.       С ложным безразличием волк пожимает плечами:       — Шанс лично спросить у вас будет. Когда армия Харальда возьмёт город в осаду, — склонив голову набок, добавляет:       — Что, впрочем, не обязательно. Думается, третьей части моих мечей хватит сбить сыну Эрика спесь.       Хохотнув, Рагга тянется к кубку:       — Добрый друг загнал меня в угол. Сделал предложение, от которого откажется только глупец. А я не глупец, — пьёт жадно, со вкусом, роняя капли на грудь.       Потом они касаются мелочей: торгуются о количестве воинов и зерне, что надобно добавить сверх нормы, заведённой в Вармфьорде, бочках с элем, мёдом, водой для питья. Толкуют о дополнительном скоте на убой, обустройстве новых жилищ для новых мечей.       Журча мерно речью, омега успевает порядком вытянуть времени и ульфовых жил перед тем, как спросить:       — Чего ты желаешь взамен?       — Самую малость, — расплывается Ульф. — Я давно размышляю о браке. Кто-то должен встречать меня из походов. Кто-то должен греть мне постель, рожать мне щенков.       — Самую малость… — Вторя ему, Рагга тревожит свои рукава. Длинные пальцы прячутся в ткань словно замёрзли:       — Когда на деревьях завяжутся первые почки, переродится Великий Волк Бальдр. Он сопроводит ритуал выкупа. Для свадьбы нет лучше времени, чем весна.       — Нет, не весной, — мотнув головой, Ульф отказывается от нового хода. Он наелся игр досыта и без трофея сей дом не покинет:       — Завтра. Хочу завершить всё до первого снега. Что до Бальдра… У него найдутся дела важнее, чем мы. Ни к чему тревожить его.       Помолчав, чересчур долго, как кажется, Рагга опадает на высокую спинку:       — Выкупу быть. — Слова, тихо брошенные, тонут в шуме: стая отмечает победу Хорека Рыжего стуком кружек и воем. Удачливые принимаются за делёжку монет — особо ценятся сакские.       Неудачники же огрызаются:       — Не честно! Ари, сучий твой хер, поддался! — Зависть накручивает на новую стычку:       — Точно поддался! — не такую уже и шутливую:       — Он, значит, подставил свой хвост, а мне теперь платить? Нет, так не пойдёт!       Одного окрика хватает чтобы всё улеглось:       — По’лно! — Усевшись, Рагга оправляет разметавшийся шёлк. Драконы, тонкостью тел похожие больше на змеев, скользят по цветкам хризантем. Скалятся Ульфу со складок халата с нескрываемой яростью, и их бы жалеть: заморским чудищам плохо в краю вечных зим.       В отличие от тканных чудищ, омега не смотрит на собеседника. Внимание занято кругом. Хорек, ещё босый и взмокший, меряет залу шагами. Принимает поздравления стаи, всем видом говоря:       «Полюбуйтесь, до чего я силён! До чего я хорош!» — И он действительно силён и хорош: тело главного альфы бугрится мышцами и старыми шрамами. Веснушки, разбросанные здесь и там, перемежаются вколотой сажей, из-под первой соли седин блестит ярая медь. Воин-солнце, за которым идут убивать, умирать.       Жить же мирную жизнь сподручней с иным предводителем.       Они не жмут рук в знак скрепления уз, как заведено среди вожаков. Прикасаться к чужому омеге нельзя. На омегу, помеченного чужими клыками, опасно слишком часто смотреть, потому Ульф низко кланяется, после — сдабривает уговор мёдом. Говорит:       — Поутру всё будет готово, — утирая раскрытой ладонью бороду и усы.       Краем глаза он успевает заметить, как исчезает в дверях фигура, трудную поступь которой провожает и Рагга:       — Они так быстро взрослеют. Однажды и ты это поймёшь. — Тени, проступившие в этот момент на скуластом лице, не легко объяснить.       На то, впрочем, нет большого желания.       Мысли заняты завтрашним днём.

2

      С поздней ночи волки заняты делом. После пира тяжёлые головы страсть как гудят и тянут к земле. Хочется спать, но никто не смеет ворчать: ульфово слово — закон, а забот нынче много. Надобно выгрузить бочки, тюки, сундуки. Расставить их по скамьям в доме, что отдали для завершения сватовства. Раскатать по полу ковры. Оживить отсыревший очаг.                 Пустеющий кнорр, перегруженный ранее, медленно приподнимается над водой. Борта его мерно толкаются в пристань. Сложенный парус висит алой складкой в ожидании выхода в море.                  Ульф улыбается первым лучам:              «Светает.» — По холодам янтарный глаз Одноокого отдаёт серой сталью и даже не пытается греть своих суровых детей. Лишь смотрит на их жизни низко и немигающе.       Последние приготовления лучше взять на себя. Всё должно быть правильно и…       «…и красиво.» — Потому Ульф лично заворачивает дары в бархат и тонкой выделки кожу. Никто не должен видеть их вперёд юного жениха. Злые глаза могут украсть счастье новой семьи.       Осторожничая чтобы не оставить зацепок, волк перекладывает скатки льна и цветистого шёлка. Расправляет ленты, дивясь их гладкости. Деловито то распушает, то приглаживает обратно меха.       На дверных наличниках селятся руны-дощечки. С каждой Ульф шепчется, тесно прижав к губам:       — Скудда-защитница, Скудда-хранительница, — глубокие выдохи вливают в символы жизнь и ульфовы мысли:       — Огради этот дом от чёрного глаза. Огради от чёрного чувства замысел мой вороновым крылом. Не дай войти черным духам.       Преклонив колено в центре уже убранной залы, он обращается и к покровителю альф:       — Ты, Одноокий Волк, создатель всех трёх миров, услышь меня. Услышь, как я несу имя твоё на лезвии меча и топора. Хвала тебе! Тебя прошу о поддержке. Хвала тебе! — Каждое слово отдаётся внутренним трепетом.       Никто не страшит детей Севера кроме немилосердных Великих, что странствуют между тремя мирами: миром живых, миром бесславно умерших и Небесной Чащей, где они пируют на равных с теми, кому посчастливилось лечь в бою.       — Тебя прошу, благослови меня на важное дело сего дня. Хвала тебе! — Воздух будто густеет, намекая: Одноокий здесь и слышит его. Усмехается ему поверх бороды, совсем как в день откровения.       Перед тем, как завершить обращение, Ульф крепко смеживает веки, желая и не желая ощутить прикосновение тяжёлой ладони к плечу:       — Тебя прошу, сопроводи меня на том пути, что ты уготовил мне. Хвала тебе!!

3

      По обычаю первыми в дом входят альфы из числа близкой родни. Их долг —разведать: не задумал ли жених чего дурного?       Волк тянет руку:       — Ты, вижу, в добром духе и здравии.       Минуя пожатие, вожак лапит его в объятии:       — Добрый друг станет доброй роднёй. — На пробу тискает плечи:       — Чем не повод для радости? — и будь Ульф не собой — захрустели бы кости.       — С радостью погоди. А коли не согласится? Что тогда?       — Согласится, — отмахивается Хорек, хохотнув из рыжины усов: — А коли не согласится — уговорим.       — А коли не уговорите?       — Ну так заберёшь в путах. Делов…       Сколько шутки есть в шутке известно только Великим и самому Хореку. Жестом он подзывает сыновей подойти ближе.       Старшего можно счесть оттиском Рагги, но только по первости. Убба выше на две головы, а в движениях проступает хорекова разудалость. За ладонь он берётся крепко и молча, только кивнув вместо положенных слов приветствия. Глядит же в ульфову синеву с укором. По всему ясно: шутка про путы ему не по нраву. Не по нраву ему и Ульф, раз ей смеялся, что верно: братьям-альфам должно печься об омеге-последыше.       Под ресницами среднего живёт унаследованная от Хорека зелень. Его Ульф изучает с особенным интересом:       «Много ли правды в тех пересудах?» — Перепив, иные волки любят трепаться, а он любит слушать. Слушать полезно. Всякий трёп можно разведать и обернуть потом хитрым оружием.       Здороваясь:              — Пусть Великие сопроводят выкуп, — Хильде пережидает касание, отступает сразу к старшему брату. Прячет глаза, слишком лисьи для своего лица, слишком мягкого. Безбородого и безусого, к тому.       Младший из щенков-альф нацелован солнцем до густых веснух на носу и щеках. Шутливый и медный, Вигго хвастается клыками:       — Не поседеть бы тебе раньше времени, — по примеру отца он обнимается с Ульфом. Наседает сразу с тысячами вопросов про поход по Ладоге-реке, намеченный на весну. Кивает ответам в такт. Завитки волос скачут вверх и вниз по плечам.       На пороге, тем временем, позвякивая украшениями и смешками, появляются немеченные домовые омеги. Оглядываются. Го’лодно косятся на ленты и бочки, стянутые стальными обручами. Тянут носами:       — Шафран?       — Неужели шафран?!       — …корица! — От них и зашёптывались Ульфом защитницы-Скудды-вороновы крылья.       К омежьим фибулам примешиваются туники ульфовых мечников. Все друг к другу присматриваются. Все будто и не на ритуал явились, а покрасоваться.       В стороне стоят тесным кругом старшие братья, переговариваются тихо о своём. Теперь втроём: с ними милуется омега с покруглевшим животом, но без замужней косы. Щекой он подставляется Уббе под поцелуй, вместе с тем обращается к Хильде своими розовыми губами, и наоборот.       Вигго не отстаёт:       — …шесть десятков гребцов! Нет на Севере драккара быстроходней! — Имени подстать, Вигго в нетерпении. Уже грезит наяву, и видит себя среди воинов на отцовской «Белой Акуле».       Нарастающий гомон заполняет залу, звуки голосов поднимаются к крыше по дощатым стенам. Ульф едва не пропускает новый хлопок двери. Помогли холод, запущенный с улицы, да общая заминка в беседах.       «Вот и ты здесь…»       Вошедшим волк кланяется:       — Рагга! — ниже положенного, пожалуй.       — Ульф… — Лицо омеги, кажется, хранит вчерашние тени. Под меховую накидку надеты теперь не драконы, а немые рыбины в золотой чешуе.

4

      — Мой тебе первый подарок. — Ульф выставляет пред собой распахнутые ладони.       — Его я снял с руки пленённого вожака, в краю, где волны выбрасывают на берег затвердевшие солнечные лучи. Он согреет тебя пока я буду в походах.       На перстень волчонок разве что не кривится. Лицо, в Раггу скуластое, всем видом изображает смертную скуку. Зрачки обдают колким холодом и волка, и поднесённое украшение.       Ульф вскидывает брови:       «Играться задумал?»       Сдержать удивление трудно и домочадцам. Мало кто способен пройти мимо застывшего солнца. Даже хореков густой бас сражён величиной камня:       — С воронье яйцо, не меньше! Хочешь, поди, такой?       Своему альфе Рагга отвечает неловким пожатием плеч, от чего золотистые рыбины приходят в движение: машут хвостами, гребут плавниками, безголосо хватают воздух.       По взмаху появляется новый свёрток. Драгоценность Ульф разворачивает бережно, тайно следя:        «Улыбнешься ли, или сморщишь свой нос?»       Пояс красив и наряден. Жемчуга, ровным рядом пришитые к бархату, бочка’ми блестят. Меж них — перламутр, гладкий и нарезанный тонкой пластиной, цветом похожий на переливчатое селёдково брюшко. Тяжёлые кисти-завязки свисают до пола.       — Прими и этот мой дар. — Передавая пояс Ульф не задевает чужих пальцев своими:       — Пусть счастливых дней в нашем союзе будет больше, чем жемчужин на нём.       Как и перстень, новое украшение волчонок не примеряет, не вертится чтобы лучше себя разглядеть. Без интереса откладывает куда пришлось, мазнув ладонью по жемчугу. Идёт дальше, грузно наваливаясь при том на подпорку.       За ним Ульф следует молча, глуша веселье в густой бороде:       «До чего ты занятный, диковинка. Что будет по нраву тебе?»       Раз только Ингвар замирает пред сундуком, до края заполненным отрезами тканей и пушниной, что тешит: Ульф сам стрелял зверя. Сам метил стрелой точно в глаз чтобы не испортить ценную шкурку.       — Ты знал, Ингвар, что северных лис надобно бить по зиме?       Едва ли волчонок его слушает. Шепчет заворожённо и бездумно:       — Как снежинки совсем… — запустив пальцы в складки верхней из шкур, чуть желтящей из-за биения огня в очаге.       Поленья сухо трещат, лопаясь то и дело от жара, светом ярко-оранжевым загоняют сумрак залы по углам и под лавки.       Ульф делает шаг.       Ещё один.       Новый.       Продолжает:       — Только из зимнего зверя получится вещь такой красоты, — и грудь его почти упирается Ингвару в спину.       Пёстрый ковёр надёжно скрыл приближение альфы от слуха волчонка, но не от глаз остальных. Заслоняя лица беличьими воротниками, приживалки-омеги шепчутся.       «Сплетням быть!» — И их хочется:       «Пусть вдоволь начешут свои языки!»       Теперь, подойдя многим ближе дозволенного, просто учуять отвар ромашки с волос, свежий утренний пот, едва ощутимый мёд феромонов прошедшего цикла. От последнего, из всего — желанного самого, под рубахой печёт и бухает кровью.        — Что это? — Замечтавшийся Ингвар всё так же беспечен.       Велик соблазн прикусить хрящик тёплого уха, наклонясь над которым Ульф говорит:       — Одеяло для брачного ложа, — показав крепкие зубы.       — Белое — в знак твоей чистоты и покор...       Закончить ему не дают. Волчонок выдёргивает руки из сундука так, словно мгновение назад не тешился с мехом, а угодил в требуху. Рывком оборачивается. Из-за всполохов пламени серебро на зрачках делается раскалённым и жидким. Не понять, что будет сейчас: тычёк в зубы, пощёчина? А может, и злобные слёзы. Но он и здесь удивляет.        Наскоро переведя дух, Ингвар выставляет подбородок вперёд:       — Нет здесь ничего для меня интересного, — упрямо.        Он до костного мозга упрямый:       — Одеяло? Почто новое одеяло, когда уже есть, и ничем не хуже? Солнце я видел не раз. Всякий видел. Голову подними, и вот оно — солнце. Перстней не люблю. Они цепляются за рукоять. Или мой будущий муж желает, чтобы я поотрывал себе пальцы? Таким он хочет видеть меня? Ещё большим калекой?        Перед тем, как выхромать, наконец, на утренний иней, Ингвар подбирает что-то с лавки, ближайшей к дверям:       — Это возьму! — Свёрток прячется в рукаве.       Упершись локтем в край сундука, волк заливается хохотом, раскатисто-долгим. Всё в нём бурлит и не может уняться, пока соль не проступает в уголках синих глаз:       «Пусть так!» — В общем молчании один Ульф знает, что за дар волчонок унёс с ритуального выкупа.