Призрак Консерватории

~~*~~ Те, кого видели танцующими, казались безумными тем, кто не мог слышать музыку. ~~*~~

— Продано! — молоток аукциониста опустился с громким стуком. Раздались вежливые аплодисменты, и лот унесли к победителю торгов. Публика нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, словно стадо, ожидающее своей очереди. Клубы пара скрывали их лица, а толстые пальто почти не спасали от холода, царившего в продуваемом сквозняками помещении концертного зала. Дамы плотнее закутывались в шали, а мужчины в цилиндрах топали ногами. — Итак, лот 34, дамы и господа, — продолжил аукционист. — Афиша финальной постановки этой консерватории — «Гламура цыганки». Рядом с трибуной на сцене молодой носильщий встал на цыпочки, чтобы развернуть тяжелый настенный свиток, чья нижняя перекладина ударилась о половицы с такой силой, что потревожила стаю голубей, гнездящихся под потолком. Взмахнув крыльями, они вылетели через зияющую в нем дыру. С оперной афиши взирала главная героиня — роковая женщина, облаченная в типичную цыганскую алую шаль. Она прижимала к груди отрубленную голову обреченного возлюбленного, а ее рот застыл открытым, словно в песне. — Десять фунтов, господа, — аукционист переводил взгляд с одного потрепанного лица на другое, и тут в поле его зрения бесшумно поднялись несколько карточек для ставок. Он уже видел эту разношерстную публику раньше. В основном это были перекупщики и владельцы ломбардов. Искусство их мало волновало — они просто торговали им, надеясь быстро нажиться на театральных реликвиях, упакованных в коробки и сундуки на сцене. Были среди них и коллекционеры, реставраторы или ценители антиквариата. Такие обычно делали более высокие ставки. — Тогда пять. Предложенная цена пять. Пять — раз. Продается — два, — короткая пауза. — Продано! — удар молотка эхом разнесся по холодному зимнему воздуху. Однако некоторые пришли сюда, чтобы вернуть то, что когда-то потеряли. Среди них сидел пожилой мужчина — хрупкий и сломленный возрастом, и наблюдал из своего инвалидного кресла, как афишу бесцеремонно сворачивают. Он был чужаком в этой толпе. Его цилиндр, — когда-то элегантный, теперь потрепанный по краям, — выдавал богатство, которое отличало его в юности. Тем не менее, его репутация опережала его самого. Среди присутствующих почти не было людей, которые не узнали бы аристократа, и они с опаской сторонились старика, словно он и сейчас мог покарать их за малейшее оскорбление. Он вселял этот страх в сердца людей всю свою жизнь, и ни немощность, ни десятилетия трагедий ничуть не притупили этого впечатления. — Лот 35: точная копия пистолета «Smith & Wesson» и три человеческих черепа производства «Benjamin le Diable» 1878 года, — объявил аукционист. — Десять фунтов за этот лот. Десять, спасибо. Десять — раз... На первый взгляд, трудно было поверить, что этот дряхлый старик когда-то владел самим зданием, в котором они сейчас находились. В свои лучшие годы консерватория являлась символом красоты и престижа, очаровывая как знать, так и простолюдинов. Теперь же от былого величия осталась лишь оболочка — столь же обветшалая, как и ее бывший хозяин. — Лот 36, дамы и господа. На сцену вынесли необычный предмет. — Музыкальная шкатулка из папье-маше в форме шарманки, увенчанная фигуркой позолоченного петуха, — сверкающая диковина была поднята повыше, чтобы ее могли рассмотреть все присутствующие. — Этот предмет, найденный в подвалах театра, по-прежнему пребывает в исправном состоянии, — аукционист хлопнул в ладоши, подавая знак своему помощнику. — Будьте добры, продемонстрируйте. Носильщик повернул рукоятку сбоку шкатулки, и из раскрытого клюва петуха зазвучала серия звонких нот. Душевная мелодия разнеслась по публике, очаровывая и доводя многих дам до слез. Когда последние ноты стихли, начались торги. — Могу я начать с пятнадцати фунтов? Пятнадцать, спасибо, мадам, — он кивнул женщине в вуали в глубине зала, которая подняла руку. Старик подал знак сиделке позади себя, и она впервые за весь вечер подняла его карточку для ставок. — Двадцать от доброго господина, — с улыбкой объявил аукционист. — Я слышу двадцать пять? Еще раз двадцать пять от нашей мадам с заднего ряда. — Сорок, — прохрипел старик, обернувшись, чтобы посмотреть на того, кто осмелился перебить его ставку. Он поймал и удержал взгляд своей соперницы. Возможно, при иных обстоятельствах он бы узнал ее, но не сейчас, и их безмолвное противостояние длилось еще лишь мгновение. Она изящно отступила, склонив голову, и из-под ее вуали выбилась прядь огненно-рыжих волос. — Тогда продается за сорок фунтов, — молоток снова опустился. — Продано за сорок фунтов. Лорду Густаву Швагенвагенсу! — он хлопнул ладонями в перчатках, и толпа присоединилась к аплодисментам, пока шкатулку несли прямо к Густаву. Несмотря на катастрофическое падение лорда в немилость много лет назад, присутствующие все равно чувствовали себя обязанными проявить уважение к имени Швагенвагенсов. «Пусть у старика хоть что-то останется на память», — думали они с жалостью. В конце концов, как можно было отказать в такой безделушке пожилому лорду, у которого не осталось наследника? Густав разглядывал гордого петуха, лежавшего у него на коленях. Хвостовые перья поблескивали в угасающем свете, а остатки мелодии просачивались наружу, когда лорд наклонял шкатулку из стороны в сторону. В глазах птицы, украшенных драгоценными камнями, отражалось его печальное лицо. Аукцион продолжался. — Итак, лот 37: разбитая люстра. В толпе воцарилась выжидательная тишина. Это было то, чего они ждали — главный объект мероприятия. Все взоры устремились на большую бесформенную массу в центре сцены, скрытую под покрывалом. Один из помощников приподнял край брезента, и из-под ткани блеснул хрусталь. Аукционист продолжил: — Некоторые из вас, возможно, помнят ту странную историю о призраке консерватории — скандал, который ознаменовал скромный конец этого некогда великого заведения, — он наклонился над своей трибуной, зная, что уже завладел вниманием каждого присутствующего. — Нам утверждают, дамы и господа, что именно эта люстра фигурировала в знаменитой катастрофе той судьбоносной ночи. Среди участников прокатился ропот, в то время как Густав смотрел перед собой, его взгляд блуждал где-то в прошлом. Лишь те, кто сидел достаточно близко, могли заметить, как дрожали его руки, крепко сжимавшие музыкальную шкатулку. — Наши мастерские восстановили ее и приспособили для нового электрического освещения, чтобы мы могли хотя бы приблизительно представить, как она выглядела в дни своей славы. Возможно, мы сможем отпугнуть призрака столь давних лет с помощью небольшой иллюминации, — он выдержал эффектную паузу, прежде чем энергично хлопнуть в ладоши. — Господа! Двое носильщиков сдернули ткань как раз в тот момент, когда третий щелкнул большим выключателем. Ряды лампочек вдоль перекошенных ярусов люстры вспыхнули и испустили сноп искр, заставив присутствующих отшатнуться. Однако проводка выдержала, и вскоре старый концертный зал был залит светом. Восхищенная публика наблюдала, как люстру неуверенно подняли со своего места, огромную и сверкающую короной из тысячи ограненных кристаллов. Поднимаясь все выше, свет прогонял тени, и тусклое пространство наполнялось красками, воскрешая образ ушедшей эпохи, когда консерватория еще сияла. Это было время блеска и великолепия, когда жизнь и красота были в изобилии, а музыка и волшебство часто были неразличимы. Романтика переплеталась с трагедией, и не всегда было ясно, что было правдой, а что фантазией. Ведь не все герои и злодеи были такими, какими казались; принц мог быть пленником, а негодяй — спасителем. История консерватории была полна подобных противоречий. В ней были скромные начинания и грандиозные финалы, признания и обманы, заклятые враги и запретные любовники. Это была запутанная тайна, полная секретов и откровений. Но в основе ее лежала самая загадочная тайна, которую стремятся разгадать все истории: Любовь.