Призрак Консерватории

Мягкие губы, теплый рот, влажный язык. — Чес... Нежные волосы, горячее дыхание, медленные ласки. — Чес! Цепкие руки. Дрожащие бедра. Крепкий жар... — Чес, я с тобой говорю! — Хм? — вырванный из задумчивости, Чес моргнул, снова сосредоточившись на стоящем перед ним очень высоком, очень привлекательном и очень расстроенном аристократе. Себастиан скрестил руки на груди. Его красивый рот скривился от недовольства, и он стучал ногой по полу оркестровой ямы. — Ты вообще слышал хоть слово из того, что я сказал? — Э-э-э... — виноватая улыбка Чеса вызвала лишь раздраженный вздох и покачивание головой. И правда, Чес провел большую часть дня как во сне. Физически он сидел за уроками и даже присутствовал на вечерней репетиции концерта, как и подобает хорошему перкуссионисту. Однако его мысли все еще были в логове Глэма, в его постели. Словно дракон со своими богатствами, он наслаждался сокровищницей воспоминаний о прошлой ночи, вновь переживая сладкую симфонию их страсти с захватывающим дух восторгом, который оставлял его опьяненным любовью. У него не было четких воспоминаний о том, как он покидал подземную пещеру, не говоря уже о том, как вырвался из объятий Глэма. Если бы кто-нибудь потом встретил его в коридорах, то наверняка принял бы за привидение. Он скорее парил, чем шел, всю дорогу до своей комнаты, снова и снова прокручивая в голове поцелуй: страстные вздохи Глэма на его губах и стыдную упругость, прижимающуюся к его бедру. Воспоминания все еще были выжжены в его сознании и отпечатались на коже. Даже его губы покалывало от призрачных поцелуев Глэма, и он провел рукой по лицу, чтобы скрыть не сходящую с него глупую улыбку. Словно прочитав его распутные мысли, Себастиан сжал губы в тонкую линию, словно монахиня, вынужденная наставлять непослушного школьника. — Наше время драгоценно, и это срочное дело. Так что, могу я, пожалуйста, попросить твоего внимания? — Хорошо, хорошо, — Чес пожал плечами, хотя в глубине души радовался приятному сюрпризу. — Чем обязан такой чести? — прошло много времени с тех пор, как Себастиан вот так добровольно разыскивал его, да еще и в разгар перерыва между репетициями. Пока маэстро Майкл готовил духовые инструменты к сольному выступлению, Себастиан ускользнул со своего поста первого скрипача, чтобы встретиться с ним в задней части ямы, вдали от посторонних глаз. Это было неожиданно и... на удивление интимно. Подойдя поближе, Себастиан понизил голос так, чтобы Чес мог слышать только его. — Это по поводу вандализма. У меня есть кое-что новенькое. Чес приподнял бровь. — Вот как, — переминаясь с ноги на ногу, он остро осознавал тот факт, что их руки соприкоснулись при этом движении. Всегда ли Себастиан был таким смелым? Он украдкой оглянулся через плечо. — Но, э-э, ты уверен, что это хорошая идея — говорить со мной? Прямо здесь? Где все могут увидеть? Последний вопрос остался невысказанным, и он указал на сцену позади них: — Людям может не понравиться, что цыганский король устраивает здесь аудиенцию. По всей длине рядов сцены выстроился хор вокалистов-первокурсников: мальчики справа, девочки слева. Уже в третий раз подряд их руководитель хора заметно отсутствовал, и режиссеры, Ди и Хэви, делали все возможное, чтобы отсрочить бунт, обещая, что мисс Виктория появится всего через несколько минут. Большинство учеников вели себя мирно, разминая голосовые связки или занимаясь пустой болтовней. Однако впереди в центре были двое самых высокомерных провокаторов в классе, которые всегда искали неприятностей... и в данный момент смотрели прямо в сторону Чеса. Взгляд Лео был способен убить. А стоявшая рядом с ним Лидия была готова стать соучастницей убийства. Чес рефлекторно поморщился, сползая на дюйм ниже по стене у себя за спиной. Это определенно была игра с огнем. — Не беспокойся о них. — Что? — Чес разинул рот от удивления, обнаружив, что Себастиан смотрит на Лео поверх его головы. Еще более удивительно было то, что он молча бросал вызов сердитому взгляду Лео. Игра с огнем? Скорее, прыжок прямо в полымя. Противостояние продолжалось еще некоторое время, и их борьба за власть выражалась в долгом, непреклонном обмене взглядами, пока Лео, наконец, не уступил. Он повернулся, чтобы беззаботно поболтать со своим соседом, и на этом угроза была устранена. Пока что. Чес выдохнул, хотя и не заметил, как задержал дыхание, подумав, что, должно быть, это и есть те самые «хитросплетения высшего общества», в которых, по словам Глэма, так сложно разобраться. И все же Чес был впечатлен. Это был самый дерзкий поступок Себастиана по отношению к лидеру Золотого Братства — банды, которая вот уже несколько недель была занозой в заднице Чеса, и которой Себастиан, по крайней мере до сих пор, беспрекословно подчинялся. Хотя он обычно не следовал примеру Лео в вопросах предательства, он сохранял их связь в тайне. Отчасти Чес сомневался, что это был самый мудрый ход действий. Если они недолюбливали его, то, естественно, Себастиана отнесут к той же категории лишь по доверенности. Последствия были бы неизбежны. И все же это наглое пренебрежение стандартным протоколом заставило Чеса задуматься, не недооценил ли он голубую кровь. — Это слишком важно, чтобы откладывать еще на минуту, — настаивал Себастиан, снова обращая свое внимание на Чеса. — Послушай, я знаю, что на прошлой неделе был не так откровенен, как следовало бы, но мне нужно многое тебе рассказать. И, честно говоря, мне все равно, что люди думают по этому поводу. Это были громкие слова из уст человека, который регулярно становился объектом школьных сплетен. Действительно ли он был готов совершить социальное самоубийство ради того, что для него было лишь личным проектом? Угроза, которую неизвестный вандал представлял для Чеса, была очевидна, но что, черт возьми, мог выиграть Себастиан, связываясь с изгоем консерватории? Внутренний мир аристократа был тайной сам по себе, но Чес любил тайны. Он был заинтригован, и тот скрытый огонек нежности, который он питал к нему, теперь вспыхнул с новой силой. Воодушевленный его теплом, Чес прижался ближе с заговорщицкой улыбкой на лице. — Ну ладно. Давай послушаем, что там у тебя. Себастиан прислонился к стенке ямы рядом с Чесом. Он достал из кармана маленький клочок кальки. — Ключ? — Чес повернул голову в сторону, чтобы лучше разглядеть набросок. — От кабинета директора, — Себастиан протянул ему рисунок углем. — Ты знал, что утром в день преступления комната была заперта? Чес вспомнил свой допрос и безжалостные расспросы рыжеволосого констебля о том, как он туда попал. Он медленно кивнул, переворачивая листок в руках. — Так я и думал. Но, забавно, что они не упомянули эту маленькую деталь. — Тому есть веские причины. Полиция явно не хотела раздувать скандал, указывая на вероятность внутреннего заговора. — О чем ты? — Не было никаких признаков взлома. Значит, доступ мог иметь лишь тот, у кого был этот ключ, а копии доступны только нескольким избранным преподавателям консерватории. Мы говорим об административном персонале высшего уровня и доверенных слугах... — Себастиан пересчитал по пальцам, пока вел мысленный подсчет. — Готов поспорить, что всего их было не больше десяти. Мне посчастливилось получить этот фроттаж с ключа в кабинете моего отца. — Ну ты даешь, — ухмыльнулся Чес, и в его глазах мелькнул огонек веселья. — Взлом и проникновение? Кража личного имущества? Не думал, что ты окажешься нарушителем правил, Швагенвагенс, — это вызвало у того весьма лестный румянец. — Ну, по крайней мере, мы можем вычеркнуть студентов из списка подозреваемых. — Да, это и правда значительно сужает круг подозреваемых, — Себастиан улыбнулся, выглядя таким довольным собой, что у Чеса едва хватило духу огорчить его: — Но... — добавил он. — Что «но»? — Просто, ну... — рука Чеса взметнулась в воздух, и он спросил как можно мягче: — Ты когда-нибудь задумывался о том, что где-то могут быть какие-то дополнительные копии? Неучтенные? Озадаченное выражение лица Себастиана ответило на этот вопрос за него. Невинен, как младенец. Пытаясь смягчить удар, Чес объяснил: — Всего два выреза на бородке и неглубокая выемка? — он указал на простой запирающий механизм на конце ключа, контрастирующий с его богато украшенной головкой. — Не нужно быть мастером, чтобы скопировать этот дизайн. К тому же, ты был удивился, как легко найти готового это сделать слесаря. Себастиан погрыз ноготь большого пальца, обдумывая сказанное. — Это и правда... усложняет дело, — признал он наконец. — Видимо, потребуется дальнейшее расследование. — Тогда хорошо, что у тебя есть я! — Чес хлопнул Себастиана по спине. — Давай выясним, кто в этом заведении занимается слесарным делом. Посмотрим, не взяли ли они нового ученика, достаточно отчаянного или просто доверчивого, чтобы оказать услугу вору или вандалу. Или с кем бы мы здесь ни имели дело. Себастиан задумчиво хмыкнул, бросив на Чеса удивленный взгляд. — Я и не подозревал, что ты так много знаешь о системах безопасности. И об их... уязвимостях. Чес поднял руки в универсальном жесте капитуляции. — Ну, скажем так, не всему можно научиться в классе, — он знал, что уличная смекалка в этих краях не в почете. Правда заключалась в том, что он многое сделал, чтобы выжить, и не всем из этого гордился, и он почти ожидал, что Себастиан сделает ему замечание за его не слишком достойное воспитание. Но Себастиан смотрел на Чеса так, словно созерцал захватывающий шедевр. — Ты... необыкновенен, ты знаешь? — произнес Себастиан с нотками одобрения, и на его губах играла восхищенная улыбка. — Просто необыкновенен. Смех Чеса стал нервным, когда он попытался придумать остроумный ответ. Но он забыл, как пользоваться языком, и замялся, потерявшись в сладкой улыбке Себастиана. Как знакомо она выглядела... Трогательный момент был бесцеремонно нарушен пронзительным голосом: — Я отказываюсь работать в таких условиях! Они двое повернулись к сцене. Это была Лидия. Она спускалась по ступенькам, подобрав в руках длинную юбку и задрав нос. Чес обменялся скептическим взглядом с Себастианом. — Из-за чего на этот раз она так засуетилась? Репутация Лидии, как человека привередливого была известна всему первому курсу. Требовательная и склонная к истерикам при малейшем неудобстве, она воплощала свою роль «примадонны» во всех смыслах этого слова: она никогда не упускала возможности оказаться в центре внимания, особенно когда ей доводилось играть трагическую героиню собственной истории. — Мисс Лидия, пожалуйста! — мастер Хэви споткнулся о свои короткие ножки, пока бежал, чтобы перехватить ее в центре сцены. В этот вечер он, будучи любителем театра, надел комично большой цилиндр и даже монокль. Чес не был уверен, какой образ он пытался изобразить, но он был похож на ребенка, который только что порылся в гардеробе своего отца. — Я уверен, этому есть вполне разумное объяснение, — заявил Хэви, умоляюще раскинув руки. Но Лидия не собиралась останавливаться из-за какого-то коротышки. — Такое бывает! А вот это ее остановило. Она грозно повернулась к нему. — Такое бывает? Такое бывает? — ее глаза пылали яростью, и она прерывисто фыркала через нос. — Да уж. Доигрался, — пробормотал Чес себе под нос. — Мисс Виктория уже в третий раз не приходит на репетицию! — Лидия для пущей убедительности подняла три наманикюренных пальца. — Как, по-вашему, мы будем петь на концерте, если у нас даже нет руководителя хора? Пока вы не сделаете что-нибудь, чтобы «такого» больше не было, то такого... — она драматично указала на себя, — ... больше не будет! Хэви отшатнулcя, будто ударенный ножом, и издал тихий испуганный писк, в то время как Лидия умчалась прочь, и ее золотые локоны подпрыгивали при каждом шаге. Прежде чем она ушла слишком далеко, вмешался мастер Ди. Он опустил руку, преграждая сопрано путь к выходу. — Ну-ну, мисс Лидия. Не нужно драматизировать. Возможно, это было из-за твердости его голоса или притягательной внешности, но Лидия в какой-то степени обрела самообладание. В конце концов, она получила то особое внимание, которого и хотела, да еще и на виду у целой аудитории. Но это не означало, что она собиралась сдаться без боя. — Как можно беспокоиться о драматизме, когда допускается такое пренебрежение обязанностями преподавателя? Этого достаточно, чтобы вызвать серьезные вопросы о компетентности вашего руководства. Обычно такое вопиющее неуважение к начальству было бы основанием для выговора, но Лидия знала, что ее статус невесты следующего владельца консерватории дает ей определенные привилегии, которыми она без зазрения совести злоупотребляет. Себастиан, должно быть, тоже это понял, потому что его лицо сморщилось, будто он надкусил лимон. — Мы уже ясно дали понять, что эти вечерние репетиции отвлекают мисс Викторию от ее заранее запланированных дел, но она по-прежнему полна решимости довести их до конца, — сказал Ди, прежде чем его голос стал мягче. — Но, пожалуйста, как первая леди сцены, вы слишком важны, чтобы уходить сейчас, — он преклонил колено прямо перед ней, жестом приглашая Хэви сделать то же самое. — Ваши поклонники на коленях умоляют вас остаться. Лидия покраснела. Себастиан нахмурился. Все студентки завистливо вздохнули. Чес скрыл улыбку. — Вы нужны своей публике, — протянул Ди. — Вы нужны нам. Что ж, «темный принц» снова взялся за свое. Чес должен был отдать ему должное — Ди знал, как расположить к себе самых вспыльчивых стерв, умея разрядить любую ситуацию с помощью хорошо подобранной лести и небольшой хитрости. Затем Чес вспомнил, что это все еще невеста Себастиана, с которой флиртовали, и постарался вести себя более учтиво, наблюдая за разворачивающейся драмой. Отказываясь поддаваться очарованию, Лидия отвернулась. — Как бы то ни было! Я начинаю сомневаться в вашем выборе руководителя хора. Ди усмехнулся, и его улыбка стала еще более подобострастной, когда он снова встал. — Позвольте мне смиренно не согласиться. Мисс Виктория выступала при аншлагах в концертных залах всех крупных городов Европы — от Москвы до Парижа. Теперь все, кто находился в пределах слышимости, были заинтересованы, жаждая услышать о таинственной легенде. — Собственно, именно в Париже наш хореограф кордебалета, мисс Анна, впервые встретилась с ней во время своего творческого отпуска в прошлом году. Мисс Виктория — женщина, с которой довольно сложно связаться. Она невероятно независима и пользуется большим спросом благодаря своим талантам, — Ди склонил голову. — Несмотря на ее скромное происхождение, ее не зря называют «Валькирия Старого Света». На Лидию это не произвело впечатления. — Я полагаю, вы хотели сказать «ведьма», — усмехнулась она, и ее самые преданные последователей захихикали над ее колкостью. — Что бы вы ни говорили о ее нетрадиционном подходе, ее владение сценой поистине невероятно. — Я действительно нахожу это невероятным, — огрызнулась Лидия, — особенно если учесть, что мы до сих пор даже не слышали, как она поет... Звенящая нота пронзила воздух. Завораживающая и величественная, она прогремела по залу, будто ее пели тысячи голосов, а не один. Головы повернулись, пытаясь определить источник звука. Богатое, глубокое контральто звучало раскатистой трелью итальянского «Р», то поднимаясь, то опускаясь сквозь восторженные ноты... — «Травиата», — хором произнесли Чес и Себастиан, узнав фирменную арию из оперы. Они обменялись понимающими взглядами. Чес мог только представлять, при каких совершенно разных обстоятельствах они смотрели это представление, но он был поражен тем, что, несмотря на это, послание «Sempre libera» о радости и свободе одинаково задело их за живое. Затем появилась сама примадонна. Мисс Виктория была настоящей женщиной-оперой, величественнее, чем сама жизнь. Она шествовала по центральному проходу концертного зала, покачивая роскошными бедрами и широко раскинув руки. Под консервативным покроем ее платья скрывалась женщина крепкого телосложения, с широкими плечами и пышной грудью. Но больше всего поражали ее огненно-рыжие волосы, которые пылали подобно пламени. Все смотрели на нее с благоговением. Даже у Хэви отвисла челюсть, а монокль выпал из того места, где сидел у него на носу. Поднимаясь по ступенькам на сцену, вибрато Виктории достигло пика арии, ни разу не сбившись с шага. Ее голос, как и внешность, не был «красивым» в классическом понимании, но за ним скрывалась неистовая страсть, которая требовала восхищения. Дерзкая и непримиримая, она скорее кричала, чем пела, словно человек, не знающий стеснения и свободный от всяких ожиданий. В отличие от «респектабельных» молодых женщин Лондона, Чес сразу же нашел ее очаровательной. — Она идеально подошла бы для роли в «Гламуре цыганки», — прошептал он почти про себя, настолько очарованный, что едва не пропустил небрежный ответ Себастиана. — Да, она могла бы подойти. — А? Ты что-то сказал? — он рассеянно обернулся и увидел, что Себастиан пялится на Викторию, как влюбленный щенок, что выглядело очень мило. Чес ткнул его в бок, нежно поддразнивая: — Только не говори мне, что кто-то запал на учительницу? Себастиан вздрогнул, словно его вырвали из транса. Его щеки окрасил румянец, после чего он пролепетал: — Н-не говори глупостей. Да она, должно быть, как минимум на десять лет старше меня! — Будто бы это кого-то останавливало, — Чес подпер подбородок рукой и поморгал глазами. — Лично я считаю, что из вас получилась бы милая парочка. Себастиан просто шикнул на него, оттолкнув лицо Чеса рукой, прежде чем снова повернуться и посмотреть на Викторию. Когда она заняла центральное место на сцене, ее голос разнесся по залу вместе с кульминацией песни. Он нарастал в судорожном крещендо, взелая и падая, как бабочка в полете, поднимаясь все выше и выше, пока не достиг люстры. Набрав полную грудь воздуха, она выдала заключительную ноту. Казалось, что она длилась невероятно долго, разносясь в воздухе с такой силой и напором, что Чес почувствовал дрожь, пробирающую до самых костей. Монокль Хэви с треском лопнул на конце цепочки. Студент, стоявший на заднем ряду, потерял сознание. Вау... Последовавшая за этим тишина длилась целую минуту, прежде чем Ди начал медленно и размеренно хлопать. Несмотря на первоначальные сомнения, все остальные присоединились к нему, пока весь концертный зал не наполнился оглушительным ревом аплодисментов. Виктория лишь кивнула в ответ, довольно улыбнувшись и самоуверенно уперев кулак в бедро. Лидия, напротив, была в ярости. Ее бледное лицо стало еще бледнее на фоне вишнево-красного румянца на щеках, а вокруг нее валялись разорванные остатки ее эго. — Отличное шоу, мисс Виктория! — воскликнул Хэви, сияя сквозь теперь уже пустое металлическое кольцо своего монокля, одновременно хлопая в ладоши и отдавая распоряжения доставить упавшего студента в лазарет. — Просто потрясающее шоу! Виктория погладила его по голове в удивительно материнской манере, что вызвало у него радостный визг, прежде чем повернуться к Лидии. — Ну что, душенька. Может, сей урок научит тебя больше веровать? У нее был грубый северный говор деревенской работницы, глубокий и хрипловатый — отметил Чес. Вблизи он мог разглядеть россыпь веснушек на ее вздернутом носике, которые говорили о детстве, проведенном на свежем воздухе под летним солнцем. Он не думал, что она сможет понравиться ему еще больше. Ди безупречно гладко влился в разговор, чувствуя, что Лидия снова вспылит, ведь ей явно не понравилось, что ее поставили на место. — Полагаю, уважаемая мисс Виктория пытается сказать, что... — Я сказала то, что сказала! — громко заявила Виктория, и Чес начал подозревать, что это был ее обычный голос. Выражение ее лица внезапно изменилось, а глаза расширились. — Тьфу ты, черт подери! — выругалась она, вызвав волну потрясенных возгласов среди студентов. — Что ты, умышленно потщишься концерт сорвать, так разодета? Лидия отшатнулась. — О-о чем вы вообще говорите? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал раздраженно, хотя все равно украдкой поглядывала на свое платье, проверяя, нет ли на нем неприличных пятен. — О твоем ободке, глупая! — Виктория протянула руку и сорвала с головы Лидии оскорбительный аксессуар, игнорируя ее протесты. Она сжала повязку в кулаке. — Синий? На сцене?! — Что, простите? — вспылила Лидия. — К вашему сведению, это подарок от моего будущего свекра... эй! — она возмутилась, когда Виктория выбросила ободок со сцены. Вытирая руки, Виктория окинула собрание студентов пронзительным взглядом. — Подозреваю я, что за последние несколько недель упустили вы важную часть своего учения, — она начала расхаживать по сцене, читая лекцию. — Как можете вы рассчитывать на выступление успешное, ежели не чтите правила поведения на сцене? — Мадам, студенты уже были проинструктированы о надлежащем сценическом этикете и расстановке... — начал Ди, но Виктория перебила его. — Я говорю о почтении к духам! Ежели будете вы глумиться над призраками театра, то не только получите зрелище мерзкое, но и жертвою чудовищной трагедии станете. Потрошение! Обезглавливание! А можете и оказаться втянутыми через колосники и в месиво кровавое превратиться! — она ткнула пальцем то в одну, то в другую ничего не подозревающую жертву. Словно по сигналу, еще один вокалист в задней басовой секции резко согнулся, и его вырвало. Его соседи отшатнулись, чтобы не подхватить его проклятия — их восприятие уже было подпитано разговорами Виктории о духах и трагедиях. Пока его уводили прочь, он все время жаловался на головокружение и настаивал, что видел призрака. Виктория широко раскинула руки, обращаясь к своей аудитории с призывом: — Видали? Зараза уже настигла нас! Следовало уже знать, раз призрак ваш консерваторский на воле бродит. Чес навострил уши. Конечно, это было нелепо. Он знал, кем был призрак на самом деле, и Глэм не мог и не стал бы провоцировать внезапный недуг. Вероятно, за этим стояла веская причина. Но в театре свирепствовали суеверия, и они обладали коварной способностью доводить здравые умы до иррационального исступления. Тем не менее, то, что двое студентов заболели во время одной репетиции, вызывало тревогу. Себастиан, стоявший рядом с ним, напряженно наблюдал за происходящим, и на его лбу пролегли морщины беспокойства. Что-то в этой ситуации ему не понравилось, и у Чеса возникло ощущение, что это связано не только с духами сцены или суевериями. Тем временем, студенты взволнованно перешептывались, словно рой растревоженных пчел. Чувствуя, что они вот-вот потеряют контроль над репетицией, Ди повысил голос, чтобы его услышали: — Возможно, мисс Виктория, вы могли бы вкратце рассказать классу об основах, — дипломатично предложил он, прижимая ко рту шелковый носовой платок. — Я уверен, что ваша мудрость пошла бы нам всем на пользу. Виктория кивнула, ее голос слышался отчетливо. — Да, еще можем мы исправить сию ситуацию! — согнув палец, она указала на музыкантов. — Это касается всех, даже вас, мальцов, в яме сидящих! — она указала на Чеса и Себастиана. — А ну-ка, подымайтесь. — Вы ее слышали, сударь, — Чес отвесил преувеличенный поклон, жестом приглашая Себастиана на сцену. — Ваша дама ждет. Все собрались на сцене без особых фанфар, то ли из искреннего уважения к духам театра, то ли просто в надежде поскорее покончить с этим. Чес и Себастиан подошли одними из последних, и их посадили за задние кулисы, заставив вытягивать шеи. Или, в случае Чеса, вставать на цыпочки, чтобы наблюдать за презентацией Виктории. — Смотрите, — начала она, из ниоткуда извлекая череп. Она подняла его, чтобы все могли разглядеть. — Это Фергус. Изваянный мною собственноручно из сосны священной, сей будет нашим личным тотемом. — Жарко, жарко, пламя ярко! — прокричал Лео своим самым убедительным ведьмовским голосом, в сочетании с когтистыми лапами, что заставили стайку девушек завизжать от ужаса. Диана, стоявшая рядом с Лидией, ловко парировала, накручивая прядь волос на палец: — Череп, вообще-то, из «Гамлета». Ты путаешь с «Макбетом». — Тихо! — взревела Виктория, и все они отступили на шаг. — Никогда не нарекайте имя сей пьесы на сей сцене! Ибо беду на себя навлечете такую, и вообразить не можете! Отныне нарекайте ее «Шотландская пьеса»! Диана съежилась от такого порицания и отступила, чтобы зализать свою уязвленную гордость рядом с надутой Лидией, в то время как Виктория невозмутимо продолжала. Зная, что теперь все внимание приковано к ней, она направилась к небольшому стенду в правом крыле, где поставила деревянный череп. — Фергус мне на всех выступлениях удачу приносил, и такую же милость явит он вам, коли будете хорошо с ним обходиться. Каждый из вас должен главу его погладить, моля о защите, прежде чем на сцену ступить. Еще не поздно старые ошибки исправить, так что стройтесь в очередь. Лучше познакомиться с ним сейчас. Когда студенты сделали так, как им было сказано, выстроившись в неопределенную очередь, чтобы прикоснуться к изваянию, и Чес был поражен их готовностью подчиниться. Лондонцы так часто ведут себя, словно были выше влияния духов, что, на его взгляд, их проявление некоторого благоразумия было полезным изменением. То, что призрак консерватории оказался мифом, вовсе не означает, что можно быть слишком осторожным, когда речь заходит о суевериях. В конце концов, в них часто была доля правды. Театр, как выяснилось, был капризной девой, которую легко обидеть длинным списком нарушений: предспектакльные букеты, синий цвет и даже павлиньи перья были строго запрещены на сцене. Хотя Чес подозревал, что все это, скорее всего, было выдумано экономными театральными режиссерами в далеком прошлом. Однако пылкая речь Виктории была слишком эффективна. Пока она красноречиво рассказывала о том, что можно и чего нельзя делать в театре, многие из его однокурсников казались более взволнованными, чем обычно. Они озирались по сторонам, как встревоженная добыча, словно пытаясь краем глаза уловить какую-то невидимую угрозу. Когда Чес подошел к Фергусу и протянул руку, он сам почувствовал, как по руке и затылку пробежал необъяснимый холодок. Он резко повернул голову, чтобы посмотреть, кто это над ним подшучивает. Но там не было никого, кроме других студентов, ожидавших своей очереди и выглядящих с каждой минутой все более нервными. Так почему же у него возникло странное чувство, что за ним наблюдают..? — Чес, — Себастиан внезапно возник рядом с ним, прервав ход его мыслей. — Ты хорошо себя чувствуешь? Ты вспотел, — он нахмурился и приложил тыльную сторону ладони ко лбу Чеса, и в его прикосновении сочетались клинический навык и, что более поразительно, нежность. — Я... я в порядке! — грубовато отмахнулся Чес, отстраняясь от Себастиана, в то время как его сердце рвалось вперед, стремясь проникнуть на запретную территорию. Больше всего на свете ему хотелось прижаться к этому прикосновению и прошептать тихим, страстным голосом, что что-то действительно не так. Если кто-то и должен был понять — так это Себастиан. Он покачал головой. Но нет, он вел себя глупо. И вообще, это было неподходящее место для такой несдержанности. И уж точно не с Себастианом. То, что должно было быть простой констатацией факта, казалось ему предательством из-за того, что он вообще допускал такую возможность. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Его разум создавал фантазии, которых на самом деле не было. Возможно, желание прошлой ночи все еще жаждало выхода, рассудил он. Это объяснило бы его странные мысли. — Должно быть, это из-за всех этих свечей на сцене, — он выдавил из себя смешок и поправил галстук, чтобы выглядеть более убедительно. — Мне просто нужно подышать свежим воздухом, — отбросив ноющее чувство неправильности, Чес быстро провел рукой по черепу и отвернулся. Студенты были измотаны и нервничали всю репетицию. Предупреждения Виктории несомненно заставили их подумать, что они обречены на провал еще до самого начала. Даже Чеса охватила меланхолия, но его настроение восстановилось почти сразу, как он покинул сцену. Казалось, что пелена спала, и когда первокурсники хлынули в коридоры, он снова стал таким же бодрым, как обычно. Себастиан, хоть и не затронутый миазмами, казался рассеянным, и в качестве причины своего беспокойства сослался на неизвестное заболевание, постигшее некоторых студентов. — Ах, что такого в том, чтобы время от времени испытывать небольшой страх перед сценой? — Чес ухмыльнулся, переход от мрачного к веселому поднял его дух почти до ликования. — Концерт не за горами, и некоторые начинают чувствовать напряжение. Это случается с лучшими из нас, в том числе и с вашим покорным слугой. — Я бы не был так уверен, — сказал Себастиан, приняв позу, которую Чес уже успел распознать как позу размышления. — Эти вокалисты не новички. — Возможно, это просто из-за погоды, — предположил Чес, заложив руки за голову, пока они неторопливо шли по коридору. Он намеренно замедлил шаг, позволив остальным пройти вперед, чтобы они могли поговорить наедине. Несмотря на то, что Себастиан утверждал, что ему все равно на мнение окружающих, Чесу было не все равно, и он решил, что лучше проявлять некоторую осторожность, когда дело доходит до публичного общения. Лорди, Глэм, а теперь еще и Себастиан... Почему ему всегда приходилось скрывать связь с теми, с кем он был близок? Чес пожал плечами. — Расстройство желудка — неприятная часть природы в это время года. И, кстати, об этом... природа зовет, — он указал большим пальцем в вывеску мужского туалета. — Не хочешь со мной? — Заманчивое предложение, но нет, спасибо, — Себастиан закатил глаза, но Чес заметил робкую улыбку в уголках его рта, когда тот отмахивался от него. — Просто найди меня, как только выйдешь. Нам все еще нужно разобраться с ключом. Мне бы не помешал твой опыт в этой области. Чес распахнул дверь плечом. В этот вечерний час в ванной на первом этаже было почти пусто. Обычно он никогда не заходил в незанятую комнату в одиночку, — как говорится, безопасность в количестве, — но сегодня он был слишком возбужден, чтобы задумываться об этом. Он был неприкасаем, возвышаясь над обычными жизненными заботами. Теперь у него было свидание с аристократом и живущим в подвале композитором! И все это в одну ночь! Он не мог поверить своей удаче. Ему действительно казалось, что сегодня они с Себастианом вышли на новый уровень: встретились на равных, вместе провели мозговой штурм по делу и провели репетицию в уютной атмосфере товарищества. Чес миновал ряд кабинок с дверями из полированного дуба, направляясь к ряду фарфоровых писсуаров, и веселый свист эхом отразился от белых кафельных стен и сводчатых потолков. Запоминающаяся ария из «Гламура цыганки» засела у него в голове, как ушной червь, и он покачивал бедрами в такт мелодии, расстегивая брюки перед писсуаром. Его мысли обратились к мисс Виктории с ее впечатляющим объемом легких... и не стоит забывать о ее впечатляющем телосложении. Улыбка появилась на его лице, когда он вспомнил, как Себастиан разволновался из-за его поддразнивания. Кто бы мог подумать, что под этой каменной маской скрывается настоящий человек из плоти и крови? Он лениво рисовал круги вокруг сливного отверстия, как вдруг позади него со скрипом открылась дверь в ванную. Значит, Себастиан все-таки решил присоединиться к нему — подумал он с усмешкой. — Подходи, не стесняйся, — бросил Чес через плечо. — Здесь достаточно места для... Внезапно, без предупреждения, его схватили и грубо развернули к себе. Его трусы были еще на бедрах, а член торчал наружу, и он в замешательстве вскинул голову. — Привет, приятель. Этот мелодичный голос ледяным лезвием прошелся по его позвоночнику. Лео. Лидер Золотого Братства сверкал ослепительной улыбкой, нависая над ним с засунутыми в карманы руками и жестоким озорством в глазах. Остальные его лакеи — Феликс, Кларенс и Юджин — стояли по бокам от него, и по выражению их лиц было ясно, что визит был отнюдь не дружеским. Презрение сочилось из них, как грязь, и они скрежетали зубами, желая вонзить в него свои клыки. И Чес с тошнотворным ужасом осознал, что это вполне может случиться: в меньшинстве и в одиночестве, когда никто не мог слышать его криков о помощи, он был полностью в их власти. Нервирующая ухмылка Лео сменилась хмурым выражением, когда он поднял ногу. Его губы скривились в усмешке. — Ах ты мерзкий слизистый щенок, ты испачкал мои новые туфли мочой. Чес невольно сделал шаг назад, сжав плечи в оборонительной позе. Но ему некуда было идти, и он ударился каблуком об основу писсуара. — Д-дайте мне уйти. Я не хочу с вами конфликта, — несмотря на все усилия, его голос все еще дрожал, и он сжал челюсти, чтобы они не тряслись. — О, напротив, мы уже давно этого хотели. Так ведь, ребята? — спросил Лео у остальных, и они кивнули в знак согласия. Самый крупный из них, Юджин, снял галстук и намотал его на костяшки пальцев. — Мы не могли не заметить, что ты очень сблизился с нашим дорогим другом. И это вполне повод для ревности. Так вот в чем дело. Недавнее оскорбление Себастиана не могло остаться безнаказанным, и теперь Чес станет мальчиком для битья. Подтянув штаны, чтобы сохранить остатки гордости, он возразил: — Когда Себастиан услышит об этом, он... Лео атаковал, не дав договорить. Сильный удар ногой в грудь отбросил Чеса назад, к писсуару, и он стукнулся головой о плитку. Перед его глазами засверкали звезды, а мозги задребезжали, как игральные кости в стаканчике, и он рухнул на задницу, приземлившись в лужу собственной мочи. Прежде чем он успел прийти в себя, Лео придавил плечо ногой, безжалостно вонзив каблук в нежную плоть под суставом. — Держи его имя подальше от своего блядского рта, — зарычал Лео. — Если ты думаешь, что ему есть до тебя дело, то ты еще тупее, чем я думал, — он наклонился вперед, наваливаясь на него всем своим весом. Крик боли Чеса был встречен взрывом безумного смеха, и остальные парни столпились поближе, привлеченные обещанием крови. — Похоже, твоя память так же плоха, как и все остальное в тебе, — тон Лео стал непринужденным, пока он медленно расстегивал манжеты. — Помнишь, что я говорил тебе о здешнем порядке? Что ж, ты забыл свое место, — оттолкнув Чеса, он отступил назад, позволяя своим приспешникам занять свое место. — Но не волнуйся, — по его лицу скользнула змеиная усмешка, — мы здесь, чтобы напомнить тебе. По его сигналу парни набросились на Чеса, как собаки, выпущенные на охоту. На него обрушился шквал ударов кулаками и ногами. Накопившаяся за несколько недель обида дала о себе знать, и она вырвалась наружу, как вскрытый гнойник. Живот, ребра, руки, спина... Их насилие было неизбирательным, совершаемым лишь с одной единственной целью — причинить боль. Чесу ничего не оставалось, как свернуться в клубок, пытаясь защитить голову от самых сильных ударов. Основной урон пришелся на его руки, израненные и ноющие. Кто-то рванул на нем пиджак, и пуговицы разлетелись в разные стороны, а плечевой шов, поврежденный из-за грубого обращения констебля, полностью разошелся. Громкий звук разрыва, казалось, только раззадорил его мучителей, ибо они стали бить еще сильнее. Остальное было как в тумане. Он не мог ни думать, ни двигаться. Его мозг метался в черепе, как зверь в клетке, никогда не зная, куда обрушится следующий удар. Кричать было бесполезно, молить о пощаде — бессмысленно, сопротивляться — равносильно самоубийству. Единственное, что имело значение — это выживание. В какой-то момент кто-то дернул за цепочку спуска в писсуаре, и на него обрушился поток ледяной воды, мгновенно промочив его насквозь. Холод вырвал у него еще один крик, но вскоре он был заглушен быстрым ударом по голове сбоку. Он обмяк. Их поток оскорблений и клеветы был заглушен шумом крови в его ушах, пока он лежал, пытаясь понять, что привело его к этому моменту. Ему следовало знать, что все так обернется, несмотря на все его усилия сделать наоборот. — Ползи обратно в свою нору, кровососущий паразит! Если бы только он не высовывался. — Сделай нам одолжение, свернись калачиком и умри! Опустил голову и оставил свои мысли при себе. — Ты никому не нужен! Ничего не сказал. — Ты... просто... ничтожество, — голос Лео проник ему в ухо, как кислота. Не пытался стать чем-то большим. Это ничего бы не изменило; они все равно набросились бы на него, как только он переступит черту. Он нигде не мог быть в безопасности, пока был тем, кем был. Обремененный своим терновым венцом. Израненный до бесчувствия, Чес уже давно перестал защищаться, и удары падали без сопротивления. Он приоткрыл один глаз. За лесом отглаженных брюк он смог разглядеть небольшую часть двери. Выход. Его единственная надежда на спасение. Но сейчас это казалось неважным, просто символическим убежищем от пыток... пыток, которые закончатся только тогда, когда нападавшие устанут или он потеряет сознание. Возможно, даже умрет. Когда черный туман беспамятства начал окутывать края поля зрения, дверь распахнулась, и в комнату вошла новая пара ботинок. Все, к счастью, прекратилось. Боль, насмешки, избиение. В ванной воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием трех головорезов и сдавленными стонами самого Чеса. — Ну-ну, легок на помине, — поприветствовал Лео их посетителя. — Похоже, твой рыцарь в сияющих доспехах все-таки появился. Чес приподнялся на локтях. Он поднял взгляд. Это был Себастиан. Он стоял, застыв на месте, глядя на Чеса сверху вниз, и на его лице отражались ужас и отвращение. Затем Чес вспомнил, каким он, должно быть, показался ему сейчас: испорченная одежда, лицо в крови и синяках, промокший с головы до ног... он был жалкой развалиной. От унижения у него скрутило внутренности, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло. Конечно же, Себастиан пришел ему на помощь. Он восстанет против своих угнетателей и исправит эту несправедливость! Он уже делал это раньше, стоя лицом к лицу с целой комнатой констеблей, так что же такое мелкая банда хулиганов? Верно? Вместо этого Себастиан отступил на шаг. Сердце Чеса упало, как камень. — Себ, друг мой! — Лео подошел к нему бочком, весь такой самоуверенный и эффектный. — Мы только что говорили о тебе. Похоже, этот болван немного свихнулся, — положив локоть Себастиану на плечо, он покрутил пальцем у виска. — Думает, что вы с ним теперь лучшие друзья, да? — он с сожалением цокнул языком. — Представь себе. — Что... — голос Себастиана сорвался, взгляд метался между Чесом и его противниками. — Что ты... — Ой, да перестань, Себ! — Лео хрипло рассмеялся, оттолкнулся от него и принялся расхаживать перед ним, размахивая руками. — Не валяй дурака. Ты такой же участник этого, как и все мы. Мы просто преподаем ему ценный урок. Нельзя позволять цыгану думать, что ему здесь действительно рады. — Я думаю... Я думаю... Лео удивленно приподнял бровь. Проглотив комок в горле, Себастиан попытался снова: — Я думаю, тебе следует п-прекратить это... В мгновение ока Лео оказался у него перед носом, прижавшись почти вплотную, и прорычал низко и угрожающе: — Я бы тщательно обдумал твои следующие слова, Себ. Очень тщательно. Этого цыганского подонка нужно поставить на место, — ярость кипела под внешней невозмутимостью Лео, как алая краска, проступающая сквозь слой побелки. — И, видимо, тебя тоже. Ты же не хотел бы, чтобы твой отец узнал, что ты относишься к своим обязанностям опекуна слишком... лично, не так ли? Себастиан побледнел от этой угрозы, и Чес понял, что потерял его. — Но сначала! Где мои манеры? — резко спросил Лео, поворачиваясь к Чесу. — Мы не можем допустить, чтобы наш уважаемый цыганский король принимал гостей в таком виде. Ребята? — он кивнул им. — Давайте устроим его величеству королевский душ. За этим последовал безошибочный звук расстегивания трех пар брюк. Первая струя мочи ударила Чесу прямо в лицо. Он, задыхаясь, неуклюже отскочил в сторону, но тут же был встречен другой струей слева. Отплевываясь и ругаясь, он попятился назад, но ему преградил путь стоящий позади писсуар. Третья струя попала ему на грудь, промочив рубашку насквозь, горячая и мерзкая. Все попытки защититься были тщетны, и он мог только склонить голову в знак поражения. Он был в ловушке. — Тебе нельзя усидеть на двух стульях, Себ, — голос Лео перекрывал звуки капающей мочи и злобного смеха. — Сейчас самое время выбрать сторону и доказать всем нам, чего ты стоишь, — он кружил вокруг Себастиана, как пес, охраняющий сочную кость. — Либо ты с нами... — его пальцы скользнули по брюкам Себастиана спереди и он с ловкостью расстегнул две верхние пуговицы. Его руки легли на бедра Себастиана, когда он встал прямо позади него, и прошипел ему на ухо, сверля взглядом Чеса: — Либо против нас. Сквозь пелену мочи, стекающую с его волос, Чес осмелился встретиться взглядом с Себастианом, все еще лелея слабую надежду, что тот вмешается и положит конец этому садистскому представлению. — Выбирай с умом, — прозвучало последнее предупреждение Лео. Себастиан стоял перед ним, прижав к бокам дрожащие кулаки, на его лице отражалось отвращение. Отвращение к Чесу? Отвращение к самому себе? В любом случае, он был безнадежен. Глаза его увлажнились слезами, из горла вырвался жалобный стон, и он поднял взгляд к небу, словно ища помощи у высших сил. Но было уже слишком поздно. Лео уже добился того, чего хотел. Чес увидел, как решимость Себастиана покинула его. Казалось, все в нем увяло, лишившись воли к сопротивлению. И с ее уходом судьба Чеса была решена. Не говоря ни слова, он сунул руку себе в штаны. — Молодец, Себ. Я знал, что ты сделаешь правильный выбор, — Лео заворковал, извиваясь от возбуждения. — Готовьс, цельс... Чес больше не мог смотреть. Он опустил голову, как человек на плахе, пока его собственный друг держал топор. Он почти не вздрогнул, когда на него обрушилась свежая струйка.

***

Чес не знал, сколько времени он пролежал, скорчившись на полу ванной, после того как Золотое Братство покинуло его. Могли пройти часы. Или минуты. Время не имело значения. На какое-то время он был убежден, что отделился от своего тела. Плавал. Мог смотреть на себя сверху вниз с высоты потолка. С этого безопасного расстояния он мог наблюдать за происходящим объективно, без эмоций: Там был мальчик, взъерошенный и потрепанный, вяло смотревший на свои руки, сложенные на коленях, как у марионетки с оборванными ниточками. Внутри самым примитивным мыслям был присвоен ярлык: Обида. Боль. Предательство. Еще обида. Только когда моча на его коже стала липкой, он очнулся от оцепенения и пришел в себя. Он медленно поднялся на ноги и начал долгий путь в свою спальню. Когда Чес вернулся, было уже совсем темно. Каждый тяжелый шаг по шаткой лестнице отдавался громким хлюпаньем, и когда он толкнул дверь, то некоторое время стоял в темноте, не потрудившись зажечь свечу. Он не хотел видеть себя таким. Он не хотел ничего видеть. При скудном свете луны, проникавшем сквозь закрытые ставни, он стянул с себя предметы одежды. Они упали на пол, одна за другой, с влажным шлепком. Затем он намочил тряпку в тазу с водой и вымылся, как мог, стуча зубами и чувствуя, как жалуется его израненная плоть. Раздевшись догола, он забрался в постель и рухнул на бок, повторяя позу, в которой лежал на полу в ванной. У него едва хватило сил накинуть на себя тонкую простыню, но она мало защищала от холодного ночного воздуха, и он сильно задрожал, кутаясь в нее. Он не увидит Глэма сегодня вечером. Он не мог, не в таком состоянии, не после того, как... Рыдание подступило к горлу, прежде чем он смог закончить эту мысль. В груди не осталось ничего, кроме мрачной черной дыры на том месте, где когда-то было его сердце. Унижение давно уступило место отчаянию и какой-то общей апатии. Он не мог заставить себя возненавидеть кого-то конкретно за то, что с ним сделали; причина была слишком всеобъемлющей, чтобы назвать ее по имени или в лицо. Кроме того, никакая ненависть не могла изменить обстоятельства, в которых он родился. Это клеймо было такой же неотъемлемой частью его жизни, как и его собственная кожа, что-то, что до самой смерти может клеймить его как чужака, никчемного и презираемого. Уткнувшись лицом в подушку, он заплакал. Должно быть, в какой-то момент он заснул, потому что, когда в следующий раз открыл глаза, в комнате было светлее. Но не было слышно ни пения птиц, ни шума оживленного города за окном. Значит, еще слишком рано для рассвета. Свернувшись калачиком на боку, он медленно моргнул, вглядываясь в серебристый блеск луны. В этом было что-то... странное. Что-то, что не совсем имело смысл. Но его разум был слишком перегружен болью и усталостью, чтобы понять причину. Решив не обращать на это внимания, он попытался перевернуться на другой бок и отложить бодрствование еще на несколько часов, но боль в мышцах заставила его зашипеть, еще больше выводя из сна. Его тело пульсировало, как огромная рана, в то время как мозг плескался в мутной воде. И все же это неумолимое беспокойство щекотало его, как прикосновение паутины: нематериальное, но цепляющееся. «Луна», — подумал он, как в тумане. Это было как-то связано с луной... И тут он вспомнил. Перед тем как лечь спать, он оставил ставни плотно закрытыми. Его взгляд скользнул к окну. И он резко выпрямился со вздохом, забыв обо всех своих болях. На подоконнике скорчилась темная фигура, похожая на гигантского ворона. Но Чес узнал этот силуэт — от длинной, ниспадающей мантии до облака светлых волос. В центре его сияла белая, как кость, маска, и фигура вошла в комнату, безмолвная, как ангел смерти. — Глэм, — его голос прозвучал громко в тишине. Он сглотнул, не зная, что сказать, его разум все еще пытался осмыслить эту сцену. Глэм? В его комнате? Сейчас? Как он узнал, что он здесь? И как ему пришло в голову найти его? Впрочем, он не должен был удивляться. Глэм уже дал понять, что у него повсюду есть глаза и уши. В стенах консерватории мало что происходит, что ускользает от моего внимания. И если это правда, то... Новая волна стыда обожгла щеки Чеса, несмотря на холод. — П-привет, Глэм, — он выдавил смешок, внезапно осознав свою непристойность, и прижал простыню к груди. Затем он вспомнил о плачевном состоянии своей комнаты: голая лачуга с грязной одеждой, разбросанной по всему полу, и только самые необходимые принадлежности. Она и для таракана не подходила. Чес опустил взгляд. — Слушай, извини, что не смог прийти к тебе сегодня. Надеюсь, тебе не пришлось ждать слишком долго! К-кое-что произошло, и... — Я знаю, что они сделали, Чес. Его сердце перестало биться, и все, что он собирался сказать, вылетело у него из головы. Он поднял глаза. Глэм теперь стоял рядом с его кроватью, бесшумно скользнув через комнату. На краткий миг Чесу вспомнилась их первая встреча на подмостке, когда Глэм был всего лишь призраком, и его сердце сжалось от того же беспочвенного страха, что и раньше. — Я знаю, что они сделали, — повторил Глэм. — Что он сделал. И я... — его обычно беззаботный голос задрожал под ужасной тяжестью, и в горле что-то щелкнуло, когда он сглотнул. Он... плакал? — Глэм? В следующее мгновение Глэм бросился на колени и уткнулся лицом в колени Чеса, крепко обхватив его руками за талию. — Мне так жаль, Чес! — зарыдал он, уткнувшись в простыни. Чес просто сидел и смотрел. Будто эта сцена не могла стать загадочнее. Глэм часто испытывал приступы страсти, как и любой другой безумный гений, но это... — П-прости меня! Сострадание, сожаление и глубокое понимание подчеркивали его приглушенные, но душераздирающие мольбы. Чес медленно и нежно положил руку на голову Глэма, в то время как его сердце забилось где-то в горле, с каждым ударом причиняя боль. Но Глэм только сильнее заплакал, и его плечи сотрясались от рыданий. — Прости меня! Улыбка Чеса дрогнула, голос стал напряженным от переполнявших его эмоций. — За что ты извиняешься, Глэм? Ты не сделал ничего плохого. Свежие слезы покатились по его щекам, пока он гладил Глэма по волосам. — Ты не сделал ничего плохого.