Призрак Консерватории

ОТРЫВКИ ИЗ ЕЖЕДНЕВНЫХ РАЗМЫШЛЕНИЙ ДВУХ ИЗГОЕВ

—17 октября 1878 г.— Для меня было облегчением снова увидеть Чеса перед зеркалом после весьма досадной задержки. Его душещипательный рассказ о незаконном задержании вызывает у меня тревогу, и я не могу оправиться от беспокойства. Если такой коррупции будет позволено разгуляться, я буду скорбеть о будущем всего человечества. —17 окт— вСе мУсАРа уБлЮтКи —20 октября 1878— В этот вечер Чес проявил недюжинную проницательность и ловкость. Меня безмерно поражает мастерство, с которым он играет на гитаре, заставляя ее щебетать, как певчую птицу! Не говоря уже о его остроумии! Я могу только гадать, какие захватывающие впечатления он оставляет в своем дневнике. Увы, утро наступает слишком рано, прерывая наши ночные посиделки, но я сплю спокойно с надеждой, что мы, возможно, встретимся во сне. —21 окт— ЗаСтРяЛ в уДОбнм тВаЛеТЕ пРЕпОдОВ. ПоХОду сйЕл шТОта нитО. —25 октября 1878— Боже мой, какой прекрасный день! Сколько всего нового! Первый акт «Гламура цыганки» почти завершен, осталось лишь несколько деталей. Чес — настоящий гений! Он сказал, что если мы включим гитару непосредственно в репризу оперы, публика потребует выхода на бис. Мы репетировали это дуэтом, и результат был просто великолепным! Я никогда еще не был так счастлив! —27 октяббря— Ода пердежу: ПпбффбфбБбБббтт. ПфпппрпРРР. ФббблллллРРТпупу [продолжается на всю страницу]. —28 октября 1878— Меня одолевают грустные мысли. Почему мы должны подчиняться деспотичным правилам общества, обреченные, как марионетки, плясать под дудку традиций? Моя роль требует, чтобы я выглядел вечно довольным, в то время как под этим безупречным лоском меня преследует глубокое чувство неудовлетворенности. Точно так же и Чес обречен на жизнь в бесконечном пренебрежении, подпитываемым ни чем иным, как историческими предрассудками. О, прискорбное положение, нам словно подрезали крылья, прежде чем у кого-либо из нас появился шанс взлететь. Только здесь, вдали от повседневных забот, рядом с моим дорогим Чесом, стойким и верным, я мечтаю о светлом будущем. Для нас обоих. —28 октяБря— Проснись. Время уничтожить сортир. — Уничтожить... сортир? Глэм едва успел дочитать последнюю запись вслух, как Чес в приступе смеха свалился навзничь с комода для костюмов. Его ноги задрыгались в воздухе, и он схватился за бока, безудержно хохоча. — Чес... — начал Глэм, пытаясь, но, как всегда, не сумев звучать укоризненно. — Знаю, но я ничего не мог с собой поделать! — Чес захрипел в очередном приступе смеха. — Ох, видел бы ты сейчас свое лицо! — все еще посмеиваясь над своим мастерским сортирным юмором, ему удалось снова взять себя в руки. Он бренчал на гитаре, лежавшей у него на коленях, и череда игривых нот наполняла пещеру своим веселым настроением. Они уютно устроились в логове Глэма, коротая полуночные часы за тем, что за последние две недели стало для них привычным ритуалом: сначала короткий урок письма, — на котором Глэм неизменно настаивал, а Чес неизменно превращал все в шутку, — а затем работа над музыкой для «Гламура цыганки». В то время как внешний мир постепенно приближался к зиме, подземная пещера оставалась достаточно теплой, согретая «геотермальными» водами и удовольствием от общения друг с другом. — Да моего лица даже не видно, — недовольно заметил Глэм, сидя за своим письменным столом. — Чес, ты должен относиться к этому серьезно. Ведение дневника — очень практичный способ развить свои навыки письма. Неужели тебе нечем поделиться, кроме… — он скривился, увидев коллекцию записей Чеса, и для пущего эффекта поежился под своим черным плащом, — ... телесных выделений. — Ну я ведь не мастер слова. Это по твоей части, — Чес склонил голову, указывая на более красноречивые размышления Глэма на открытых страницах, лежащих рядом с ним. — Да и вообще, ты сам сказал, что я должен писать то, что знаю, — он невинно пожал плечами. — Это я и сделал. — Это не совсем то, что я имел в виду, — пробормотал Глэм. Он закрыл дневник Чеса, постучав пальцем по обложке, затем улыбнулся, словно его осенила идея. — Скажи, почему бы тебе не рассказать о своих поисках преступника? Я полагаю, что это очень волнующе — принимать участие в неофициальном расследовании. Но Чес только хмыкнул, опуская пальцы, чтобы побренчать тихую и задорную песню. — Да делиться особо и нечем. — Вы ведь наверняка добились хоть какого-то прогресса. Ты и... — Глэм покрутил рукой в перчатке в воздухе. — ... тот парень? — Кто? Т-ты про Себастиана? — Чес поднял глаза, но Глэм был слишком занят своими бумагами, чтобы заметить слабый румянец, выступивший на его щеках. — Ну, он же помог избавить тебя от ложного ареста, не так ли? Он, должно быть, благородный джентльмен. Чес с сомнением хмыкнул, прежде чем отложить гитару и подняться на ноги. Он вытер ладони о штанины, пытаясь найти отвлечение. — Ну да, он вроде ничего, — ближайшая книжная полка с ее многочисленными сверкающими сокровищами сделала свое дело, и он провел пальцами по ряду разномастных стеклянных флакончиков, бросив через плечо: — Для избалованного ребенка, конечно. Глэм возмущенно что-то пробормотал. — Ладно, возможно, он не так уж плох, — Чес ухмыльнулся про себя, вспоминая, как Себастиан вломился к лучшим сотрудникам Скотленд-Ярда и взял ситуацию в свои руки. Затем — сделка с мистером Ровдом, и трюк с клеевой краской. Он все еще мог видеть довольную улыбку Себастиана, когда краска волшебным образом исчезла, и непрошеное восхищение проскользнуло в его следующих словах: — Он очень умный. — Красивый. — И настойчивый. — Похоже, ты нашел себе партнера, достойного твоей цели, — тон Глэма был приятным, если не слегка самодовольным. — Я не уверен насчет этого. Его... трудно понять, — признался Чес, потирая затылок и вспоминая холодок от мимолетного прикосновения Себастиана тем утром в кабинете директора. Он взял с полки флакон, на гладкой поверхности которого отразилось смешанное выражение лица, когда он откупорил его, чтобы с любопытством понюхать содержимое. Что-то сладкое, но непонятное. — Он сказал, что хочет помочь, но потом... — вздохнув, он вернул флакон с ароматическим маслом на место. С того дня с портретом и началом их шаткого союза, они с Себастианом почти не разговаривали. И это было не из-за отсутствия стараний. — Я подхожу к нему поговорить, и все идет как по маслу, но как только появляется один из его лакеев, он ведет себя так, будто не знает меня! — Возможно, это... нелегко для него, учитывая его положение, — слабо предположил Глэм с виноватым видом, будто это из-за него Себастиан был скользким, как угорь. — Нелегко для него? А как насчет меня?! — Чес взъерошил волосы и разочарованно фыркнул. — Я думал, мы справимся с этим вместе. Но как мы сможем что-либо сделать, если он слишком занят, подыгрывая этим придуркам? — он прислонился к книжной полке всем весом, и флаконы протестующе звякнули. — Я не понимаю, что он в них нашел. Он им даже не очень-то и нравится, знаешь ли. — В хитросплетениях высшего общества сложно разобраться. Чес закатил глаза в ответ на попытку Глэма посочувствовать. — Он лицемер, вот он кто. Черт, да он еще большая загадка, чем ты, Глэм! Без обид. — Без обид, — тон Глэма был подчеркнуто нейтральным, но Чес чувствовал, что разговор о молодом аристократе волнует того не меньше, чем его самого. Размышления о Себастиане всегда приводили в уныние, ибо тот постоянно метался между горячим и холодным: в один момент он был волнующе близок, а в следующий — студено далек. Этого было достаточно, чтобы свести с ума кого угодно! Что хуже, упоминание Себастиана в присутствии Глэма всегда казалось ему предательством. Жизнь Чеса теперь состояла из двух разных сфер — дневной и ночной, и он боялся, что признание того, что происходит в мире сверху, разрушит его мечту и испортит интимность их совместного времяпрепровождения. К тому же Себастиан оставил Чеса с целым клубком сложных чувств. Чувств, которые он еще не был способен распутать. — В любом случае, хватит о нем! — громко объявил Чес, хлопнув в ладоши, желая сменить тему. — Самое время вернуться к четвертой сцене. Эта опера сама себя не напишет! — он придвинулся ближе к Глэму за столом, с удовольствием ощущая бездумное, почти привычное тепло от того, как их плечи соприкасаются. — Насколько я помню, мы как раз подходили к самому интересному, — пропел он, подталкивая его локтем и многозначительно приподнимая брови. — О, да. Конечно, — Глэм прочистил горло и начал перекладывать бумаги, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Первое свидание наших влюбленных. — Вот именно! — Чес легонько встряхнул его за плечи, прежде чем поспешить обратно к кровати, где он уселся, словно нетерпеливый зритель. — Ну! — схватив гитару, он улыбнулся: — Нарисуй мне эту сцену! Глэм на мгновение замолчал, прежде чем облизнуть губы. — Хорошо, — сказал он, осторожно взяв скрипку, прислоненную к столу. Он всегда держал ее под рукой, поскольку скрипка была его любимым инструментом при создании скелета любой композиции. Затем гитара Чеса придавала музыке плоть, подняв ее на новый уровень, к которому стремился Глэм — уникальное звучание, которое могли передать только Чес и его гитара. Что-то, чему никто из них не мог дать названия, но что все равно нашло отклик в их душах. Проведя пальцами по верхнему листу либретто, Глэм прижал скрипку подбородком и приложил смычок к струнам. — Наши герой и героиня, — начал он повествование, обыгрывая лейтмотив, — только что обменялись письмами, в которых обещали встретиться при лунном свете в садах Бонджови́. Чес сразу же перенесся в экзотическое место. Они наметили эту часть сцены накануне вечером, и его гитара инстинктивно гармонировала со скрипкой Глэма, усиливая великолепие произведения. — Как только на цыганский табор опускается ночь, наша героиня спешит на берег, где ее ждет лодка, — смычок скользил по струнам, имитируя движение волн во время путешествия героини. — Как только она появляется в саду, блистающем летними цветами… — страстный крещендо сопровождал рассказ Глэма, — … она замечает своего возлюбленного. Чеса потянуло вперед. Он был слишком очарован причудливой интонацией Глэма, чтобы обращать внимание на свои пальцы. Они уже знали, куда двигаться, что делать, и ноты идеально сочетались с широкой партитурой Глэма: непринужденный партнер. — Там, на другом конце сада, они встречают друг друга взглядами. Они приближаются, — плащ Глэма развевался за его спиной, когда он пересекал логово — сначала медленно, затем быстрее. Скрипка сопровождала его шагами из неистового пиццикато. Мгновение спустя он подошел к краю кровати, все еще поглощенный сценой, и его внимание было приковано к какой-то невидимой фигуре вдалеке. В то время как внимание Чеса было приковано исключительно к нему. — Из их уст изливается тоска их сердец, — продолжил Глэм. — Сначала ария нашей героини: Дни минувшие, как тень ушедшие, Лишь страница в книге вековой, Они мечтами и стремленьями зацветшие, И уводят мысли с головой. — Далее следует ответ ее возлюбленного: Я шагаю, неуклюже спотыкаясь об ноги, Стремясь идти своей тропой, в такт песне, Еще одна карета ищет для движения дороги, Скажи, пойдешь ли ты со мною вместе? Каденция перешла в оглушительное крещендо, и напряжение сквозило в каждой проникновенной ноте, пока Глэм наполовину рассказывал, наполовину пел эту сцену, а его скрипка подпевала ему: — Сердца трепещут, они приближаются. Все ближе и ближе. Это тот момент, которого они так долго ждали. Теперь начинается дуэт: Я возьму перо, чтобы мелодию написать, Такую, что в истории сможет след создать, И когда я завершу свой опус, тебе хочу я показать, Ведь кто или где, или что будет дальше, нельзя предугадать. Загадка остается, благо и беда, Пока настоящее не станет прошлым, Или, возможно, болью, что так тяжела... Голос Глэма, полный эмоций, заставил Чеса неосознанно подняться на ноги, и они встали друг перед другом. — Это клятва. Обет. Обещание их вечной любви. Ибо путь будет долгим, трудным и полным невзгод, но вместе для них нет ничего недостижимого, — закрыв глаза, он произнес заключительный куплет, и его нежный фальцет заполнил всю пещеру: Так раскрывается рассказ жизни моей, И я пишу его с каждым днем, что идет, Конечно, не лишена красок она и идей, Все серого оттенки она всегда превзойдет. Признаюсь, не совсем я в порядке, но утешение найду, Ведь все может случиться, всегда будет теплей, Да, так раскрывается рассказ жизни моей. Последние аккорды растворились вокруг них, как сон на рассвете. Чес знал эту песню. Он знал ее сердцем и памятью. Это было переосмысление оригинальной мелодии, которую он сочинил для Глэма несколько недель назад. Были добавлены тексты, и теперь песня могла похвастаться такой сложностью, на которую Чес и не рассчитывал. Она была невероятно захватывающей, но в то же время невинной и ранимой, будто она все еще пыталась найти себя. — Ну что? — спросил Чес, когда пришел в себя. У него пересохло во рту, и он сглотнул. — Что будет дальше? Глэм вздрогнул и посмотрел на Чеса, словно вспомнив, что он здесь. Он опустил инструмент, его грудь поднималась и опускалась от частых вдохов. Затем он пожал плечами и просто сказал: — Занавес закрывается. Чес рухнул обратно на кровать, полностью раздавленный. — Ты шутишь. Все просто... заканчивается? Ты не можешь создать такую сцену и не дать развязки! — взвыл он, проводя рукой по лицу. — Это же должна быть кульминация первого акта! — И либретто совершенно ясно выражает чувства наших персонажей друг к другу, — Глэм отвернулся, теребя колки скрипки. — Я считаю, тут больше нечего добавить, — он шмыгнул носом. — В общем, да, — неохотно согласился Чес. — Это чертовски хорошая баллада. Но не стоит ожидать, что одной ее будет достаточно. Люди приходят в театр, желая зрелища, — он протянул руку к пресловутой сцене. — Так дай им зрелище! Покажи им, что наши окрыленные любовью герои сделали бы дальше! Плечи Глэма вздернулись, как у ощетинившегося кота. После недолгих раздумий он положил скрипку рядом с письменным столом и направился прямиком к Чесу. — Хорошо! — фыркнул он. — Если ты так настаиваешь! — Настаиваю, — Чес расслабился, опершись на руки, самоуверенный и готовый к выступлению. Собравшись с мужеством, Глэм подошел к своему невидимому коллеге по актерскому составу, поджал губы и слегка наклонился вперед, запечатлев воздушный поцелуй в одну невидимую щеку, а затем в другую. Он выпрямился и повернулся к Чесу, как солдат, ожидающий освобождения от обязанностей. — Вот. Доволен? Чес только моргнул, глядя на него. — Ты... понятия не имеешь, что делаешь, да? — заметив, как при этом замечании Глэм покраснел от гнева, Чес схватил его за рукав, прежде чем тот успел убежать. — Стой, я не так выразился! — Не вижу смысла продолжать этот диалог, если твоя единственная цель — вывести меня из себя! — Это не так! Честное слово, клянусь! — крепко, но нежно сжав руку, Чес усадил Глэма рядом с собой. — Ну же, не будь таким. Я лишь хотел сказать... — он прочистил горло. — Послушай, они же должны быть любовниками, верно? Так где же волнение? Драма? Страсть? Глэм съеживался, будто каждое слово было ударом кинжала. — Я не хочу, чтобы моя опера выглядела... непристойно, — сказал он тихим голосом. — А кто говорил о непристойности? — Чес рассмеялся, накрывая руку Глэма своей. Еще неделю назад было бы невозможно прикоснуться к Глэму таким образом, чтобы он не отшатнулся. Он был пуглив, как жеребенок, даже при малейшем физическом контакте. Но ночь за ночью, час за часом Чесу удавалось найти брешь в его обороне, и он открывал ее до тех пор, пока не создал для себя уютный дом в личных стенах Глэма. Он ободряюще сжал руку Глэма. — Подумай, Глэм. Что люди больше всего хотят увидеть в любовной истории? — Разврат? — Нет, романтику! Они хотят романтики! — раздраженно воскликнул Чес. — Очевидно, ты в этом кое-что понимаешь, иначе не смог бы сыграть то, что сделал сейчас. Вот, — он взял ледяную руку Глэма и прижал ее к своей груди, как раз над его бешено бьющимся сердцем. — Ты чувствуешь это? Бледная шея Глэма теперь было насыщенно гранатового цвета, а бешеный пульс сбоку отражал пульс Чеса. — П-прости, — пробормотал Глэм, его пальцы дернулись, но он не убрал их. — Я не хотел вызывать у тебя столь нежелательный отклик. — Здесь не за что извиняться. Тебе нужно получить такую реакцию от своей аудитории. Проявления любви напоминают им о том, что у них есть пульс, что в их сердцах горит огонь! — его улыбка была мягкой и умоляющей. — И если ты хочешь убедить людей в том, что наши герои действительно влюблены, то нужно, чтобы они сделали нечто большее, чем обменялись поцелуями в щеку, словно дальние родственники. Сравнение, похоже, задело Глэма за живое, ибо он резко опустил руки, сжав их в кулаки на коленях. Отвернув лицо, он произнес тихим голосом с нотками обиды: — То, что ты предлагаешь — это предаваться чувственным удовольствиям. Это... плотский грех. Чес устало рассмеялся, покачав головой. — Черт возьми, да ты такой же, как и остальные гаджо. У тебя все наоборот, Глэм. Зачем богу давать нам эти тела, если не для того, чтобы мы наслаждались всеми удовольствиями этого мира? — он потянулся вверх и потянул за мочку уха Глэма. — Эй, — выругался Глэм. — Что ты..? Но прежде чем он успел закончить, Чес наклонился ближе, касаясь губами его уха, и прошептал: — Зачем нужны уши, если не для того, чтобы слушать самую сладкую музыку? Глэм вздрогнул, и из его уст вырвался слабый вздох. — А глаза не для того, чтобы любоваться красотой природы? — осмелившись, Чес заглянул в темные прорези маски, представляя, как на него смотрят сапфировые огоньки. Его пальцы скользнули по приоткрытым от удивления губам Глэма. — Языки не для того, чтобы наслаждаться изысканными блюдами? — они прошлись по его подбородку и слегка обвились вокруг шеи, и он придвинулся так близко, что их бедра соприкоснулись. — Кожа не для того, чтобы чувствовать прикосновения другого человека? Теперь они были совсем близко. Чес наблюдал за Глэмом из-под полуприкрытых век, выискивая в языке его тела малейшие признаки нежелания или, не дайте боги, неприятия. Маска ничего не выдавала, но эти губы показывали битву, которая велась между его сердцем и разумом: в них было рвение и отрицание, а также пойманная посередине готовность попробовать. — Что бы ты хотел, чтобы я написал? — Думаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос, Глэм. — Н... настоящий поцелуй, — вздохнул Глэм, и это прозвучало почти как поражение. Покачав головой, он жалобно добавил: — Но я ничего не знаю о таком поцелуе. Глаза Чеса зажмурились в улыбке. — Ну, вот тут-то я и вступаю в игру. Я же официальный соавтор оперы, помнишь? — его пальцы запутались в волосах на затылке Глэма, и он почувствовал, как напряжение спадает под его ласками, пока голова Глэма не стала свободной и податливой. Он придвинулся ближе. — Ты всегда говоришь «пиши то, что знаешь». Так что... считай это исследованием. — Тогда ты скажешь мне... — горячее дыхание Глэма обдавало нижнюю губу Чеса при каждом слове, — ... как правильно написать поцелуй? О, я не просто скажу тебе. — Лучший способ познать поцелуй... — пробормотал Чес, становясь все более горячим и наглым, и его взгляд скользнул по лицу Глэма. Он уже не думал о «когда» и «если», и позволил воспоминаниям об этих гибких губах направлять его, когда его веки сомкнулись, — ... это испытать его на себе, — в последний момент он решил спросить: — Твои глаза закрыты? — А должны быть? — вопрос Глэма был не более чем выдохом. — Да. И Чес поцеловал его. Время замерло. Где-то зашуршала бумага. Капли воды продолжали падать в озеро. Пламя свечей изогнулось и зашелестело, словно амурный вздох. Чес ничего не делал, ни о чем не думал, кроме ощущений губ Глэма на своих губах. Они были мягкими и слегка сжатыми от страха, и Глэм дрожал. Чес тоже дрожал, потрясенный до глубины души тем фактом, что он целовал Глэма. Он. Целовал. Глэма. Это было то, о чем он мог только мечтать. Очень часто в те ранние утренние часы, когда он с трудом поднимался наверх, чтобы лечь в постель, обезумев от усталости и вожделения, у него хватало сил лишь на то, чтобы трогать себя, думая о губах Глэма, прежде чем сон лишал его кульминации. Увлечение Чеса таинственным призраком с тех пор переросло в непреодолимое влечение к мальчику под маской. Он был постоянным сюрпризом, гением во всем, доверенным лицом, другом, а теперь... чем-то большим. Гораздо большим. Но подобно тому, как глоток воды лишь дразнит измученного от жажды человека, каждая маленькая прихоть, которую он позволял себе с Глэмом, только усиливала его желание. Чем больше он понимал Глэма, тем больше надеялся узнать его; чем больше он слышал его голос, тем больше хотел рассмешить его; чем больше он его видел, тем больше хотел остаться. Чем больше он чувствовал прикосновение губ Глэма к своим, тем больше жаждал ощутить его вкус. Он осмелился прижать язык к изгибу губ Глэма, и последовавший за этим тихий вздох дал Чесу ту возможность, в которой он нуждался. Его язык роскошно скользнул по языку Глэма в нежном приветствии, и он застонал от удовольствия прямо в рот Глэма, придерживая его затылок, чтобы напомнить ему, что тот в безопасности. Глэм согнулся от прикосновения. В поцелуе послышалась паническая трель, и его кулаки сжали куртку Чеса спереди. Они вцепились, но не отталкивали его, и после еще одной секунды успокаивающих прикосновений Чеса перешли в нежное объятие, в ласку, прежде чем скользнуть вверх и обвиться вокруг шеи Чеса, отвечая на поцелуй. Из горла Чеса вырвался довольный стон, вызванный тщательностью ответа Глэма. Он наслаждался этим так же сильно, как и Чес, и его пылкость была видна в том, как он наклонил голову, позволяя Чесу углубить поцелуй. Бесстыдно постанывая, он отвечал взаимностью так искренне, как только мог, учитывая его неопытность. Он ни в коем случае не был экспертом, и его язык бился вслепую и без координации. Но было что-то очаровательное в невинности, с которой он целовался. Глэм целовался, как человек, только что выучивший иностранный язык и умеющий говорить лишь в настоящем времени и лишь во втором лице. Только сейчас, сейчас, сейчас. Только ты, только ты. Ты. Сердце Чеса пылало, и все его тело пронзила волна желания, на время вытеснив всякое чувство благоразумия и осторожности. Все, что он знал, это то, что ему хотелось Глэма. И, судя по всему, Глэм тоже хотел его. Встав на одно колено, Чес развернулся и опустил Глэма на кровать, последив за ним, чтобы их губы по-прежнему сливались в дуэли. Их сердца забились быстрее, как у пары взбесившихся лошадей, и по шее Чеса пробежал жар. Он ослабил узел галстука, и, когда пошевелился, его пах коснулся неуступчивой твердости между ног Глэма. Он издал одобрительный стон, но следующий добровольный поворот его бедер был встречен испуганным вскриком Глэма. Чес немедленно прервал поцелуй, тяжело дыша. Он отшатнулся, понимая, что должен извиниться, но не зная, что сказать. Чувство вины испортило его возбуждение, и ему захотелось, чтобы пол провалился и поглотил его целиком. Он, как всегда, зашел слишком далеко. Слишком дерзкий, слишком нетерпеливый, слишком, черт возьми, безрассудный. Он все испортил. Выругавшись про себя, он приподнялся. Но руки Глэма крепче обхватили его, удерживая на месте. Чес опустил взгляд, и на его нахмуренном лбу нарисовался вопрос. Было невозможно разглядеть выражение лица Глэма под его маской, когда он лежал поверх чернильных простыней, зажатый в объятиях Чеса. — Чес? — в его голосе звучала нерешительность, но в его хватке не было ничего, кроме жадности. Он не позволил бы Чесу уйти. Розовый кончик его языка выскочил, чтобы облизать припухшие от поцелуя губы, или, возможно, ощутить оставшийся вкус сущности Чеса. — Все... все в порядке? — Господи, Глэм, — смех Чеса был полон головокружительного облегчения и безграничной благодарности. — Все более чем в порядке. Это... — он наклонился, чтобы чмокнуть Глэма в кончик носа, и их груди прижались друг к другу. От волнения его сердце забилось быстрее, все еще увлеченное танцем. — Это именно то, на что я надеялся. Но я боялся, что ты, возможно, чувствуешь себя ошеломленным. — С тобой? Всегда, — губы Глэма растянулись в застенчивой улыбке. — Это было... гораздо насыщеннее, чем я предполагал. Чес издал короткий смешок. — Что ж, приму это за комплимент, — он покачал головой, собираясь встать. — Но, возможно, нам пора останови... — Стой, — пальцы Глэма затрепетали там, где обвивали его шею, и Чес замолчал, радуясь, что он был прощен. — Можем ли мы... — Глэм опустил подбородок, покусывая нижнюю губу. — Можем ли мы продолжить? Чес приподнял брови. Прощен и явно благословлен. — Д-для исследования, — быстро добавил Глэм. — Конечно, — промурлыкал Чес, его сердце затрепетало от желания и обожания, и он с улыбкой погрузился в их следующий поцелуй. — Для исследования.

*~Конец первого акта~*