Призрак Консерватории

— Для начала подготовим расклад, или игровое поле, из семи колонок карт. — Семи? Но почему именно семи? — Потому что, во-первых, это счастливое число, — терпеливо ответил Чес, выстраивая столбцы посередине покрывала на своей кровати. В первом была одна карта, во втором — две, и так далее, пока в седьмом не оказалось семь карт. — А вообще это единственная пронумерованная карта в колоде, которая не является ни кратной, ни множителем других карт. Что делает ее особенно уникальной, — он одарил девушку, сидящую напротив, своей самой очаровательной улыбкой. — Прямо как ты. Это заставило ее покраснеть и нервно затрепетать ресницами, и она отвела свои глаза цвета наливных яблок, поигрывая прядью волос мышино-каштанового цвета. — Не поддавайся его лести, Беатрис, — проговорила Анжелика, сидя на скамеечке у окна и подобрав ноги под юбку, глядя на сад на крыше. Несмотря на снежные заносы середины ноября, из-под них только-только пробивались первые желтые крокусы, чьи соцветия в бронзово-полосатую полоску сияли в сгущающихся сумерках. — Чес воображает себя настоящим Казановой. Он разыграет твое сердце, как один из своих карточных фокусов. Чес поднял руки в знак капитуляции. — Беатрис хотела, чтобы ей предсказали судьбу, и это все, что я делаю. Никакого обмана или скрытых мотивов! — Сказал, как истинный Казанова, — отвернувшись от этого зрелища, Анжелика закатила глаза, перекидывая свои светлые волосы через плечо. — Беа, милая, не верь всему, что слышишь. Число семь вряд ли можно назвать редкостью. Его можно встретить в самых разных вещах. Семь дней недели. Семь цветов радуги. Семь морей... — Семь смертных грехов, — из-за стола в противоположном конце комнаты вмешался другой студент, даже не отрываясь от книги. — И давайте не будем забывать о семи уровнях чистилища. — Вильгельм, ну серьезно. Почему ты всегда такой мрачный? — Беатрис надулась, уперев кулаки в бока. — Мы говорим о моей личной жизни. Буду очень благодарна, если ты не станешь портить мне настроение, поднимая такие угрюмые темы. — Что ж, хорошо, — Вильгельм поправил очки на переносице. — Как насчет семи нот в гамме? Достаточно мило для тебя? В этот момент приятную атмосферу прорезала пронзительная скрипичная нота, и все вздрогнули. — Ох, ну вот! Посмотрите, что я из-за вас наделал! Анжелика убрала руки от ушей. — Ради бога, Кудряш, перестань! Сегодня суббота! Разве ты не можешь хоть на минуту прекратить заниматься? — Она права, — Беатрис отвела взгляд от растущего расклада и сочувственно улыбнулась их пятому и последнему однокурснику. — Мы здесь для того, чтобы повеселиться, помнишь? Если ты будешь продолжать так расхаживать, то протрешь дырку в ковре. Но Кудряш лишь заиграл снова. — Когда до концерта осталось всего несколько дней? Я не могу сейчас расслабляться! Мне нужно готовиться к сольному выступлению! После стольких пропущенных репетиций мне нужно наверстать упущенное время! Можно было всегда рассчитывать на то, что Кудряш начнет беспокоиться о выступлении в самый последний момент. Будучи нервным и взвинченным, если он не работал постоянно над своими арпеджио, то был близок к тому, чтобы выдрать те самые кудри, в честь которых был прозван. — Я сказал, что число семь уникальное, а не редкое, — пояснил Чес. — Разница есть, — он закончил раскладывать карты в столбцы, положив их всех, кроме передней, рубашкой вверх, и теперь в последний раз перетасовывал оставшуюся колоду. — И Кудряш, приятель, все будет в порядке! Ты же слышал, что сказали мастера Хэви и Ди. Мы готовы как никогда. Кто-то назвал бы это чудом, что им удалось так быстро наладить репетиции, за одну неделю перейдя от фиаско к фурору. Но Чес не был удивлен. Будь то саботаж или нет, консерватория Швагенвагенса не зря гордилась самыми искусными исполнителями, которых только мог предложить Лондон. И теперь на следующей неделе наступит их время блистать. — Тебе легко говорить, — Кудряш мрачно посмотрел на свою технику игры пальцами. — Это не ты все еще без первой скрипки. Чес уронил колоду, и она рассыпалась по всей кровати, создавая роскошный дождь из красного и черного. — Ох, ради всего святого... — прошипела Анжелика. — Кудряш, ты настоящий мастер такта, — проворчал Вильгельм, уткнувшись носом в свою книгу. — И-извиняюсь, — Чес собрал беспорядок, стараясь не обращать внимания на сочувственные взгляды, которыми обменивались все присутствующие в комнате. Беатрис нежно накрыла его руку своей. — Все в порядке, Чес, — сказала она тихим от волнения голосом. — Мы знаем, что ты так же беспокоишься о Себастиане, как и мы. Ты слышал что-нибудь новое? Его действительно было так легко прочитать? Печально покачав головой, он вздохнул. — Я не видел его всю неделю, — он посмотрел на рисунок на обратной стороне карт, на которых был тот же узор пейсли, что и на одеяле Себастиана. — Неважно, сколько бы раз я не шел навестить его, декан Ровд не пускает меня, — его плечи поникли. — Он утверждает, что тот все еще отдыхает и не принимает гостей. Слова легли горечью на его языке. Что бы он ни говорил, ничто не могло поколебать декана, и он получал отпор при каждой попытке. Единственное, что было хуже, чем оставаться у двери, как бродячий пес, выпрашивающий объедки, была лишь мысль о том, что Себастиан откажется увидеть его. — Только представьте. Наш трагичный принц заперт в своей высокой башне, — мечтательно произнесла вслух Анжелика, драматично положив руку на лоб. — Кто же его спасет? — Ой, да тише, Анжелика, — пожурила ее Беатрис. — Это не очередной твой любовный роман. Разве ты не видишь, что ему больно? — она снова обратила свой материнский взгляд на Чеса и ободряюще сжала его руку. — Ну-ну. Ты держись! Уверена, Себастиан скоро поправится. — Естественно, — вставила Анжелика, барабаня пальцами по подоконнику. — Вряд ли лорд Швагенвагенс позволил бы своему любимому сыну пропустить промежуточный концерт после того, как тот так доблестно спас его от неминуемой гибели. Чес вспомнил, как несколько дней назад директор Ганс объявил новость первокурсникам. Его поведение было полным радости и веселье, что сильно отличалось от пренебрежения, с которым он относился к Чесу еще прошлой ночью. Но именно зловещее присутствие лорда Швагенвагенcа рядом с ним оставляло кислый привкус во рту. Если он и был осведомлен о ключевой роли Чеса в раскрытии дела, не говоря уже о выздоровлении своего сына, он никак этого не показал, и его неодобрительный взгляд был таким же уничтожающим, как и при их первой встрече. Неужели его убьет сказать «спасибо»? — И не обращай внимания на мистера Ровда, — говорила Беатрис. — Этот старый хрыч был настроен против тебя весь семестр. Мы все знаем, что ты был хорошим другом для Себастиана, — остальные тихо пробормотали в знак согласия. — До твоего появления, я, кажется, ни разу не видела, чтобы Себастиан хоть раз улыбнулся! Невозможно было устоять перед оптимизмом Беатрис, и Чес почувствовал, как его меланхолия немного рассеялась. — Спасибо, Беатрис, — он улыбнулся ей в ответ. — Это очень мило с твоей стороны, — желая сменить скучную тему, он переключил ее внимание на карты, разложенные веером в его руке. — Ну, что ж! Давай вернемся к вопросу о твоей судьбе! — Давай! — Беатрис захлопала в ладоши от восторга, когда Чес начал свое выступление. Пришло время творить чудеса. — Я держу в руке карты судьбы. Они символизируют твое остроумие, харизму, сообразительность, удачу... все, что делает тебя тобой, — колода плавно перешла из одной руки в другую в изящной дуге. — Разложи их на столе, чтобы повлиять на провидение, — он указал на семь постепенно увеличивающихся столбцов из карт. — Потому что именно здесь находятся препятствия, преграждающие путь между тобой и твоим ответом. Ответом на вопрос... — он склонил голову вбок и вопросительно приподнял бровь. — С кем мне пойти на маскарад! — Беатрис всплеснула руками. — С Джерардом Бунеби или Чарльзом Пикеттом, — добавила она с мечтательным вздохом. — Они оба пригласили меня, но я никак не могу определиться! Анжелика фыркнула. — Джерард — зануда, а Чарльз предпочел бы танцевать со своим собственным отражением. Тебе лучше не встречаться ни с одним из этих шутов, — ее глаза озорно заблестели. — А еще лучше, возьми их обоих! Раз уж все будут в масках, кто вообще сможет различить, кто есть кто? Вильгельм хихикнул, впечатленный ее наглостью, в то время как Кудряш запнулся на очередной ноте. — Анжелика, ты не помогаешь! — Беатрис надулась, хотя румянец, заливший ее щеки, свидетельствовал о том, что идея показалась ей интригующей. — Ты высказала свою просьбу, и поэтому карты должны ответить, — объявил Чес, возвращая ее внимание к гаданию. К этому времени Кудряш перестал беспокойно расхаживать по комнате и подошел ближе, его скрипка создавала подходящий фон таинственности и очарования. Менее доверчивые, но все так же очарованные, Анжелика и Вильгельм оторвались от своих занятий, чтобы понаблюдать за происходящим. Чес внутренне приободрился, радуясь, что все еще знает, как увлечь аудиторию, и приступил ко второму этапу своей демонстрации. — Из хаоса рождается порядок. Из загадки — знание, — привычными движениями пальцев он сначала начал перекладывать доступные карты из одного столбца расклада в другой, создавая узоры из чередующихся черных и красных мастей в порядке убывания. Карты судьбы, служившие сиюминутной цели, разыгрывались на раскладе: все бесполезное откладывалось в стопку для последующего рассмотрения. Беатрис изо всех сил старалась не отставать от летевших мимо нее карт, сосредоточенно поджав губы. Когда выпал бубновый туз, она с восторгом указала на него пальцем. — Ой! Это, похоже, хороший знак! — Так и есть, — промурлыкал Чес, подбирая туз и откладывая его чуть в сторону, начиная формировать первую из четырех стопок. — Тузы дают фундамент, священное пространство, на котором можно строить свои цели. Ведь в чем смысл разбирать жизненные препятствия, если ты не используешь их в своих интересах? — он быстро переложил еще несколько бубен, найденных на раскладе, в стопку соответствующей масти, расположив их в порядке возрастания. Забавно, насколько игра отражала жизнь с ее постоянным стремлением к порядку и равновесию. Именно это сделало эту форму гадания на картах идеальным инструментом для предсказания. Считаясь простейшей, но наиболее прибыльной формой гадания для участников каравана, она гарантировала, что ее легко оценят как клиенты, так и зрители. Идеальное сочетание практического и оккультного в ней привлекало даже самые скептические умы. — Разберись со своими препятствиями и заполни каждую стопку фундамента до конца, и твой ответ будет раскрыт. Но если у тебя не останется больше ходов, игра будет окончена. Теперь все взгляды были прикованы к этому зрелищу, завороженно наблюдая, как он двигает карты по покрывалу: раскладывает, переворачивает, перемещает, перекладывает. Добавь щепотку мистических слов — и они попались на крючок. Конечно, просто собрать карты было недостаточно. Игра должна была рассказывать историю. Таким образом, каждое число и масть представляли собой особый вызов, а фигуры стали важными персонажами в жизни молодой девушки. Чтобы по-настоящему завоевать толпу, требовалось мастерство, изюминка и немного драматизма для пущей убедительности. — Ой-ой, — ахнул Чес, прижимая руку ко рту. — Что? Что такое? — Беатрис наклонилась вперед, с тревогой переводя взгляд с карт на Чеса. Он постучал пальцем по пустому месту в центре расклада, где раньше был целый столбец с картами. — Возможность появляется на перепутье. Вот... — затем он указал на двух королей в соседних столбцах — одного черного, другого красного, — ... тебе предстоит выбор. Беатрис ахнула, увидев короля бубен: — Джерард! — затем ее взгляд метнулся к королю пик: — Чарльз! — и она увидела объекты своей привязанности в каждом из их королевских фигур. — Только один король может занять это место, — торжественно произнес Чес. — Но как мне правильно выбрать? — Даже я не могу сказать тебе этого. Твоя судьба была предначертана в тот момент, когда началась игра. Сейчас должно открыться твое истинное желание, — под королем пик лежали четыре нераскрытые карты. — Выбери его, и прогресс будет медленным, но еще много тайн ждут своего раскрытия, — затем его рука потянулась к королю бубен, который скрывал лишь одну карту. Он постучал по ее лицевой стороне. — Ах, но с ним... Он предлагает более захватывающий вариант. Действуй на скорую руку, и ты, возможно, быстро достигнешь своей цели. Или же сразу упрешься в стену, и все будет кончено. Беатрис уже подняла руку, готовая сделать свой ход, но Чес остановил ее последним предупреждением. — Но помни, это перепутье — точка, от которой твой следующий шаг будет означать победу или поражение. Будешь ли ты действовать осторожно или пойдешь напролом и рискнешь всем? — масляная лампа на прикроватном столике выбрала именно этот момент, чтобы вздрогнуть, добавляя драматизма происходящему. — Лишь один путь позволит двигаться вперед, так что выбирай с умом. Прикусив нижнюю губу, Беатрис переводила взгляд с одного короля на другого. — Пожалуйста, пусть это будет он, — прошептала она про себя, зажмурившись, когда ее рука коснулась карты. Друзья сгрудились теснее, затаив дыхание в ожидании оценки Чеса. Он передвинул короля бубен на новое место и перевернул единственную карту под ним. Мгновение тянулось, пока он долго и пристально смотрел на нее, задумчиво наморщив лоб. Разыгрывать было нечего, поэтому он перебрал карты судьбы раз, другой, просто чтобы убедиться. Наконец, он поднял голову. — Мне жаль, — он одарил каждого из них сочувственной улыбкой. — Ходов больше нет. Игра закончена. — Что?! — громко воскликнул Кудряш, нарушая волшебство момента. — Ты хочешь сказать, что это все? А как же остальное? — хотя судьбу гадали не ему, он выглядел так, будто готов заплакать. — Это же нечестно! — Судьба не всегда честна, — сказал Чес, собирая карты судьбы обратно в колоду. Повернувшись к Беатрис, он примирительно пожал плечами. — Мне жаль, что все сложилось не так, как ты надеялась. Беатрис выглядела так, словно ее сердце пронзили копьем, ее лицо было удрученным, и на мгновение Чес пожалел, что не подтасовал результаты, просто чтобы избавить ее от разочарования. Громко вздохнув, Анжелика встала и отряхнула юбку. — Ну что ж, думаю, это наш сигнал уходить. Вечер был просто восхитителен, Чес, но скоро отбой. У мистера Ровда будет нервный срыв, если он увидит, что мы ведем себя здесь как неприличные дамы, — она приложила палец к губам. — Мы никому не скажем, если ты тоже промолчишь, — подойдя к Беатрис, она взяла ее за руки. — Ну же, Беа. Не нужно плакать. Это просто глупая игра. — Но... — Беатрис смиренно всхлипывала, пока ее поднимали с кровати. — Но это должен был быть Джерард... Анжелика приложила все усилия, чтобы успокоить ее, и успела коротко попрощаться, прежде чем они ушли, оставляя за собой рыдания Беатрис. — Хорошее шоу, старина. Хорошее шоу, — Вильгельм дружески похлопал Чеса по плечу, сунув книгу подмышку. — Я бы сказал, это было даже интереснее, чем я ожидал, — затем, понизив голос, он наклонил голову и постучал себя по носу. — Но в следующий раз будь с ней помягче, ладно? У бедняжки сердце из хрусталя. Чес сухо рассмеялся. — Эй, не я устанавливаю правила, я просто играю по ним. Ладно, увидимся на генеральной репетиции, да? — сказал он, отмахиваясь от своих друзей. — Я все еще не понимаю, — продолжал Кудряш, следуя за ним и почесывая затылок скрипичным смычком. — Если Беатрис с самого начала знала, кого хочет выбрать, какой вообще был смысл играть? Чес услышал вздох Вильгельма еще на полпути вниз по лестнице. — Мой простодушный друг, женский пол — удивительная порода. Я объясню тебе все это за завтраком. Снова оставшись один в своей комнате, Чес начал собирать карты, с горьковатой улыбкой размышляя о результате гадания. Несмотря на свою наивность, Кудряш обладал гораздо большей проницательностью, чем показывал. Для случайного наблюдателя игра могла показаться пустой тратой времени, но если присмотреться повнимательнее, то карты выполнили именно то, для чего были предназначены: они дали Беатрис ее ответ. Подобно подбрасыванию монетки при выборе между двумя вариантами, этот метод работал не потому, что разрешал вопрос, а потому, что в тот краткий миг, когда монетка все еще была в воздухе, ты внезапно понимаешь, на что надеялся все это время. В этом и заключалась настоящая «магия» гадания. Оно раскрывало самое сокровенное желание игрока перед самим собой. Как только Беатрис придет в себя, возможно, она тоже сможет это осознать. Когда он дошел до короля пик, он остановился, представляя, что бы было, если бы он сам сделал выбор. Он поднял благородную фигуру с золотистыми волосами и в развевающемся черном плаще и украдкой взглянул на первую карту, спрятанную под ней. Туз червей тепло блеснул в свете лампы. — Конечно, — пробормотал он себе под нос, чувствуя себя одновременно радостным и разочарованным, будто прочитал в картах свою судьбу. Возможно, так оно и было. Может он и исполнял роль дилера и предсказателя, но играл в эту игру не только для Беатрис, но и для себя, не в силах удержаться от проведения параллелей со своей собственной романтической дилеммой. Буркнув проклятие, он запихнул карты в футляр. Романтическая дилемма? Он закатил глаза. С каких это пор он стал таким сентиментальным? Конечно, он считал себя таким же страстным, как любой молодой человек, но он никогда не был таким непостоянным в вопросах влечения. И все же, когда дело доходило до выяснения чувств к Себастиану или Глэму, у него было два мнения. Возможно, даже два сердца. Как будто было что-то, что нужно уладить! Засунув карты обратно в ящик, он вцепился в край стола: внутри него бушевала молчаливая война. То, что произошло между ним и Себастианом, было не чем иным, как ошибкой. Упущением. Лихорадочным сном. Он сам сказал это в тот самый вечер: какое бы снадобье ни выпил Себастиан, оно вскружило ему голову. Чем еще можно было объяснить проявление нежности со стороны обычно сдержанного парня? То, как он покусывал губы Чеса, скользил языком внутрь, словно подтверждая свою власть над тем, что уже принадлежало ему. А когда он вцепился в него, прижавшись всем телом... Чес ударил ладонями по столу, обрывая воспоминания. Фыркнув, он провел рукой по волосам, пытаясь унять румянец, заливший его щеки. Он был полным идиотом, вложив все силы в поцелуй, который... черт, да это даже не был поцелуй! Просто неожиданные побочные эффекты выброса адреналина, после едва не случившейся смерти. Ничего больше. Он искал в этом то, чего не было. Отказ Себастиана видеть его сейчас был достаточным доказательством этого. В ту ночь он вышел из своей комнаты в смятении, не зная, на каком этапе их отношения. И с каждым днем, когда он не видел Себастиана, его сомнения только росли. Он не знал, что будет хуже: если Себастиан забудет все, что произошло. Или если он вспомнит... и будет сожалеть о каждом моменте. Он закрыл глаза, отгоняя эту мысль. Когда он снова открыл их, его взгляд упал на конверт рядом с игральными картами, запечатанный сургучом с инициалом «Ч». Он достал его и провел большим пальцем по неровному почерку на лицевой стороне: Моему дорогому Глэму Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Какой смысл было придумывать причудливые варианты «может быть» и «что, если», когда он уже знал ответ? Его сердце принадлежало Глэму, напомнил он себе, пряча письмо в карман пиджака. Больше не о чем было думать. После того, как он посоветовался с судьбой, карты заговорили. И они были правы.

~~*~~

Погас свет, и шум ночных процедур и голосов стих, когда над консерваторией взошла луна. Под покровом ночи Чес прокрался вниз. Пройдя по тихим коридорам и сквозь зеркало в гримерной примадонны, он спустился по длинному каменному коридору, пока не достиг подземного озера. Забравшись в ожидавшую его маленькую лодку, он оттолкнулся от причала с привычной легкостью. Его весло рассекало воду в тишине, нарушаемой лишь стуком капель, эхом отражавшихся от стен туннеля. Единственный фонарь, свисающий с носа лодки, отбрасывал на поверхность озера неровные блики света, но он мог бы ориентироваться и в темноте, ведь уже так хорошо знал этот маршрут. В конце концов, на этой неделе он приходил сюда каждую ночь. Будто того, что он не мог видеть Себастиана, было недостаточно. Казалось, боги были по-настоящему злы, ибо лишили его и Глэма. Впервые с тех пор, как он встретил Призрака, он пришел в логово в ночь отравления Себастиана... и обнаружил его пустым. Он не знал, что и подумать, когда оказался на пустынном острове. На первый взгляд, все выглядело так, как и в последний раз: в центре стояла миниатюра Лондона, окруженная несколькими свечами, оставленными гореть в подсвечниках. Но не было ни фигуры у органа, ни скрипки, исполняющей свои мелодии, и ни Глэма, который бы его приветствовал. Он заглянул за книжные полки и порылся в сундуке с костюмами, но не нашел никаких следов. Призрак консерватории исчез. Первой реакцией Чеса была паника. Но, не обнаружив никаких признаков насилия и ничего необычного, он не стал подозревать худшее. Казалось, Глэм просто решил однажды уйти и не вернулся, не оставив ни записки. Поэтому Чес оставил одну для него. Затем еще одну следующей ночью. И еще одну. День за днем он сидел за своим столом, кропотливо составляя письма Глэму, прежде чем спуститься в его логово и доставить их. Если он не мог встретиться с Глэмом и рассказать ему обо всем, что произошло, то мог бы, по крайней мере, написать ему об этом. Его первые поспешные обращения, в которых он умолял Глэма вернуться, постепенно переросли в более пространные, интроспективные статьи. Он рассказал Глэму о тайне, стоящей за нотой страха, которая вывела из строя их класс, о поимке преступника и даже о покушении на жизнь Себастиана. Изложение всего, что он пережил за последние несколько дней, помогло ему осмыслить это так, как раньше ему не удавалось. Это также «культивирует точность и аккуратность», как любил выражаться Глэм. И, к приятному удивлению Чеса, он обнаружил, что ему это действительно нравится. Видимо, изучение алфавита и правда принесло свои плоды. К тому же, он бы солгал, если бы не надеялся, что, записав это, сможет каким-то образом вернуть Глэма, где бы тот ни был. Гребя в тихом раздумье, он молился, чтобы его призывы к духам сбылись. Еще один длинный взмах веслом, и он обогнул последний угол туннеля. Настал момент истины. Он глубоко вздохнул. Логово Призрака показалось в поле зрения, и... Ничего. На острове было так же темно и безмолвно, как и в прошлый раз. Причалив к берегу, он вышел из лодки и вошел в логово, высоко подняв фонарь. Первым делом нужно было зажечь свечи, которые погасли прошлой ночью. Это стало своего рода традицией, его способом дать понять Глэму, что он был здесь, если тот вдруг решит снова появиться. Но дополнительный свет не выявил ничего нового: Либретто по-прежнему лежало открытым на той же странице на письменном столе, гитара стояла нетронутой на подставке, а кружевные занавески на кровати с балдахином были задернуты, словно черный кокон. Его взгляд скользнул по полкам с необычными вещами, реквизиту и драпировкам, разбросанным в беспорядке, как хаотичные декорации сцены. И на мгновение он почувствовал себя актером, потерявшимся в поисках нужной реплики. Он вздохнул, задаваясь вопросом, что он вообще здесь делает. Ни один здравомыслящий человек не проводил бы ночи подобным образом, шныряя по роскошному убежищу под консерваторией в ожидании возвращения его хозяина, что расхаживал в маске. Волнение бушевало у него в животе. Всю его жизнь театр манил его к себе, представляя собой способ убежать от ограничений реальности. И Глэм был воплощением этого, хозяином мира, построенного на воображении и творчестве. Но кем тогда был Чес? Просто еще одним персонажем в этом выдуманном мире? Если да, то что будет, когда спектакль закончится? Он почувствовал письмо, спрятанное в нагрудном кармане. На нем было написано имя, которым он одарил возлюбленного — того, кто чаще казался фантазией, чем фактом, и чьего лица он даже не знал. Время, проведенное в разлуке только яснее дало понять, что Глэм с таким же успехом мог быть плодом его воображения. Они никогда не встречались вне покрова темноты, и он даже не мог упомянуть его имя вслух, что делало того не более реальным, чем сон. Вопреки здравому смыслу, он подумал о Себастиане. Несмотря на то, что этот придурок сводил его с ума, он, по крайней мере, был настоящим. У него было положение в обществе, и он занимал в нем достойное место. Одна лишь возможность обсуждать его с однокурсниками и слышать, как они произносят его имя вслух, придавала происходящему чувство… реальности. Поскольку в его молодой жизни и без того было так много неясностей, ему нужно было нечто большее, чем призрак. Он устал довольствоваться чем-то меньшим, чем все то, чем был Глэм. Единственный вопрос заключался в том: представится ли ему когда-нибудь узнать, что именно это подразумевает? Все еще погруженный в свои мысли, он приблизился к небольшому пьедесталу у края модели города, где лежала его растущая стопка писем. Оставив их так близко к центру логова, он думал, что Глэм не сможет их не заметить, когда... вернется... Чес замер. Что это? Стопка писем была сдвинута с места. И не просто сдвинута. Печати были сломаны, конверты разорваны... кто-то прочитал их! Дрожь возбуждения пробежала по его спине, когда он просматривал письма одно за другим. Но это чувство угасло, когда его взгляд упал на то, что скрывалось под ними: Маска Глэма. Он моргнул. Наверняка это был просто реквизит. Или, может быть, запасная? Он медленно протянул руку и коснулся прохладной поверхности. Нет, он слишком хорошо знал каждый контур этого предмета, чтобы принять его за что-то другое, кроме оригинала. Она была настоящей. Действительно настоящей. Он осторожно поднял ее, словно она могла разбиться в любой момент, и поразился ее легкости. Тонкая, но прочная, она была перевязана сзади черной шелковой лентой. По его коже побежали мурашки. Держав в руках такую интимную часть Глэма, нечто, что было сродни самому его сердцу, Чес задумался... Каково было бы ощутить эту гладкость фарфора на своей коже, взглянуть на мир глазами Глэма? Обхватив маску ладонями, он медленно поднес ее к лицу. — Чес..? Чес чуть не выпрыгнул из штанов и не выронил маску. Он быстро повернул лицо в сторону кровати, стоявшую в нескольких шагах от него. Сквозь кружевные занавески, закрывающие ее со всех сторон, он мог разглядеть смутную фигуру, двигавшуюся под черными простынями. Сквозь ткань виднелись светлая рубашка и не менее светлое облако волос. — Ты действительно... пришел. — Глэм! — имя вырвалось сквозь комок в горле Чеса, ноги подкашивались, и он неуверенно шагнул вперед. Какое пьянящее, сладкое облегчение! — Конечно, я пришел! Я приходил сюда каждую ночь, ожидая тебя. Но тебя никогда... Я думал... — он провел рукой по волосам, и на него нахлынула буря чувств, слишком много, чтобы сосчитать. Он столько раз представлял себе этот момент, рисуя в голове, как встречает их сердечное воссоединение с сдержанностью и апломбом. Но все самообладание, которое он надеялся сохранить, было отброшено в сторону, когда его накопленная боль выплеснулась наружу. — Боги, я так волновался за тебя, Глэм! С тобой все в порядке? Что случилось? Где ты был? — его голос надломился, разрываясь на части от переполнявших его эмоций, которые грозили захлестнуть его с каждым вздохом. Он остановил себя, прежде чем сказать что-то, о чем потом пожалеет, и, вцепившись железной хваткой за пьедестал, с чувством прохрипел: — Я... я ужасно по тебе скучал. — И я по тебе. Нежность в ответе Глэма тронула его сердце. В этот момент тяжесть его одиночества растворилась в воздухе, сменившись головокружительным ликованием. Глэм медленно приподнялся с подушки, его буйные волосы упали на лоб. — Прости, что побеспокоил тебя, — его голос был грубым и измученным, в нем не было обычной воздушности, но он был не менее искренним. — Я бы связался с тобой, если бы мог, — он провел рукой по лицу. — Это была... тяжелая неделя для меня. И не только для тебя. Осознав, что он все еще держит маску, Чес убрал ее за спину и прочистил горло. — Что ж, я рад, что ты чувствуешь себя лучше, — он указал на открытые письма на пьедестале. — Вижу, ты был занят. Я так понимаю, ты в курсе, что произошло? — Ты и сам был занят, — Глэм сел прямее, и его длинные белые руки, словно ленты, разворачивались над головой, когда он потянулся. — Но да, твои письма оказали мне большую помощь. Нота страха вызвала особый интерес. Я рад, что репетиции проходят гладко, — сонно сказал он. Неужели он серьезно застал Глэма спящим? Это было неожиданно. Обычно к его приходу композитор был погружен в работу. И все же напоминание о том, что Глэм все еще остается простым смертным, подверженным тем же физическим требованиям и ограничениям, что и любой другой, заставило сердце Чеса трепетать от нежности. — Я почти жалею, что ты не сможешь увидеть концерт своими глазами, — он улыбнулся, все еще не отрывая взгляда от силуэта Глэма, очевидно полураздетого и явно без маски, фантазируя о том, что еще скрывается за занавесками. Одного только факта, что лишь одна кружевная завеса разделяла его от объекта вожделения, было достаточно, чтобы у него закружилась голова, а греховный жар угрожал скопиться в месте соединения ног. — После всего, что мы вложили в это. Ну, большинство из нас, — смущенно добавил он, вспомнив, что его собственная роль в этом спектакле вряд ли заслуживала внимания. Никому не было дела до жалкого треугольника. — Я буду там, чтобы увидеть это. Так или иначе. Как он мог забыть? У Глэма практически был полный доступ ко всей консерватории. Не было такого места, куда он не мог бы попасть, и ничего, что он не мог бы увидеть. Эта мысль умерила его возбуждение и вызвала мурашки страха по спине. — Это не одно и то же, — он пожал плечами, пытаясь сохранить веселое настроение, хотя его мысли начали блуждать по более зловещим тропам: если у Глэма повсюду были глаза, то какова вероятность, что он знал о том, что произошло в спальне Себастиана? Он переминулся с ноги на ногу. — Это благодаря тебе концерт вообще может состояться, — спокойный тон Глэма резко контрастировал с нарастающим смятением внутри Чеса. — Или мне стоит сказать... благодаря тебе и Себастиану. У Чеса пересохло во рту. — С-Себастиану? — пискнул он. — Ну да. А кому же еще? — промурлыкал Глэм, произнося слова медленно и обдуманно. Почти поддразнивая. — Ты упоминал его в своих письмах. Несколько раз, между прочим. Вижу, вы двое стали довольно близки. Его сердце бешено колотилось о ребра, отчаянно пытаясь спастись от чувства вины, которое съедало его заживо. — Глэм! Мне вообще-то нужно тебе кое-что сказать, — вырвалось у него прежде, чем он успел это остановить. — А? — Глэм склонил голову набок. — Это насчет Себастиана. Кое-что... случилось, — большой палец Чеса чуть не протер дыру в маске в том месте, где он вцепился в нее. — Н-ничего серьезного. Ну, то есть, Себастиан ведь болел, верно? Вот я и подумал, что, может, смогу ему помочь. Но он был сбит с толку, и потом он... мы... — слова вырывались сами собой, как обезумевшая лошадь, и он с трудом поспевал, спотыкаясь на каждом шагу. Что, черт возьми, он делал? Он действительно собирался рассказать ему все? Конечно, собирался. Он должен был. Если он надеялся, что Глэм станет открываться ему больше, то и сам не мог начинать хранить секреты. Он крепко зажмурился, уже страшась последствий и моля о прощении, которого, быть может, вовсе не заслуживал. Но, как говорится, лучше жить со стыдом, чем страдать от боли, верно? — Мы поцелов... — Все в порядке. — Что? — Чес быстро заморгал, не веря своим ушам. — Я уже знаю. Земля ушла у него из-под ног. Глэм знал. Глэм знал. О Боги, конечно же, он знал. Как Чес мог этого не предвидеть? — Тебе важен этот парень, не так ли? — слова Глэма остановили его бурлящие мысли. Однако в них не было обвинения, лишь спокойное понимание. — Да! — выпалил он. — То есть, нет! Только как друг! — он уставился в землю, желая, чтобы она поглотила его целиком. — Черт, я плохо соображал. Я позволил своим чувствам взять верх, и потом совершил глупость. То, что случилось с Себастианом, не меняет моих чувств к тебе. Ты тот, кто мне важен... К его удивлению, Глэм рассмеялся. Чес вскинул голову, на его лице было написано замешательство. — Прости, — усмехнулся Глэм, вытирая уголок глаза. — С моей стороны нечестно так тебя дразнить. Нечестно с его стороны? Чес не понимал. Он ведь тот, кто нарушил доверие Глэма, а тот все равно смеялся над этим? — О, Чес, — вздохнул он. — Мой дорогой, дорогой Чес, — даже с такого расстояния Чес услышал улыбку в его голосе. — Ты не сделал ничего плохого. Себастиан — бедная душа, нуждающаяся в утешении, и ты даешь ему то, чего он не может найти нигде больше. — Так ты... не злишься? — Чес огляделся в поисках скрытых зрителей этого фарса, сам не веря в это. — Нет, — Глэма звучал на удивление довольным. — Я очень хорошо знаю, как чувства могут захлестнуть нас. Как говорится, в любви всегда есть немного безумия. В любви? — Но и в безумии всегда есть немного разума, — продолжил Глэм. — Я бы поступил так же, будь я в подобной позиции. Чес задумчиво нахмурил брови. Подождите-ка, что он имел в виду? Если бы Глэм был в его позиции?.. Или в позиции Себастиана? — Чего бы там ни было, такого больше никогда не повторится, обещаю, — пробормотал Чес, ударяя ногой по полу. — Считай, что Себастиан остался в прошлом, — он выдавил из себя кислый смешок. — Он и так больше не хочет иметь со мной ничего общего. — Я бы не был так уверен в этом, — ответ Глэма был таким быстрым, что он вздрогнул. — Есть внешние факторы, из-за которых ему трудно ответить тебе взаимностью, — тут его голос стал тише. — Но, пожалуйста, не позволяй этому разрушить вашу дружбу. В пещере стало очень тихо, пока Чес переваривал сказанное Глэмом. Он не был уверен, как реагировать. Это были не те «последствия», которых он ожидал. Он мог понять гнев и предательство. Но не сострадание, и уж тем более не снисхождение. И все же ему так просто было даровано и то, и другое. Легкость наполнила его грудь, и чувство вины испарилось под милосердием Глэма. Все, что осталось — это боль, такая глубокая, что казалось, будто его сердце тянется к этому мальчику, которого оно называло своим домом. — Ну а теперь... — Глэм вежливо прочистил горло, прервав размышления Чеса. Он протягивал руку сквозь щель в занавесках, манжета его белой рубашки практически светилась в темноте. — Не мог бы ты, э-э, вернуть мне мою маску, пожалуйста? — Ой. Точно, — Чес достал маску из-за спины, уже проклиная ее потерю. Этот простой аксессуар в его руке стал самым большим барьером между ним и Глэмом. Неужели они не могли обойтись без нее еще немного? Он уже собирался двинуться вперед, когда остановился, пораженный одной идеей. Его губы тронула хитрая улыбка. — С другой стороны... нет. — Нет? — эхом отозвался Глэм. — Именно. Нет, — опершись рукой о пьедестал, Чес умело крутил маску на пальце. — Ты заставлял меня волноваться до полусмерти целую неделю, а теперь снова собираешься так просто спрятаться за своей маской? — он недовольно фыркнул. — Я бы сказал, что сегодняшний вечер заслуживает чего-то более нового. Давай сделаем все немного интереснее. Глэм убрал руку в относительную безопасность четырех столбиков кровати. — Интереснее... как? — спросил он нерешительно, но и не отказываясь. — Предлагаю игру, — поймав маску в воздухе, Чес улыбнулся. — Правила просты: за каждый вопрос, на который ты отвечаешь, ты становишься на один шаг ближе к тому, чтобы вернуть ее, — он помахал маской в качестве демонстрации. — Откажешься — потеряешь шаг. И не волнуйся, я буду нежен. — Что ж, так уж и быть, — фыркнул Глэм, готовясь к худшему. — Я принимаю твой вызов. Не теряя ни секунды, Чес спросил: — Какой твой любимый цвет? Глэм явно опешил. — Ц-цвет? — Я же говорил, что буду нежен, — Чес широко развел руки в преувеличенном поклоне. — Мой любимый цвет... розовый. Чес кивнул, вспомнив розовую конфетти-бомбу, которая взорвалась ему в лицо при их первой встрече. Верный своему слову, он сделал шаг вперед. — День рождения? — В январе. Без даты, отметил Чес. Ладно, сойдет. Эмоционально сдержанный и немного всезнайка? Да, вполне в духе козерога. Он сделал еще один шаг. — Это скоро. Планируешь как-то отметить? Послышался шорох ткани, когда Глэм покачал головой. — Нет. — Жаль, — задумчиво произнес Чес, снова подкрадываясь вперед. — Тебе что, не с кем его провести? Может, с кем-нибудь из семьи? Молчание Глэма эхом разнеслось по комнате, нарушившись лишь тогда, когда Чес отступил на шаг. — Ни братьев, ни сестер! — поспешно добавил он. — У меня нет ни братьев, ни сестер! — Значит, единственный ребенок, — Чес понимающе кивнул, восстанавливая утраченные позиции. Теперь их разделяло всего несколько шагов. — Думаю, это многое объясняет, — он поджал губы и посмотрел на маску. — Какие у тебя любимые воспоминания из детства? Глэм фыркнул. — Мое детство не располагало к воспоминаниям, которые стоило бы хранить. — Это не ответ, — нараспев напомнил ему Чес. После недолгого раздумья, Глэм наконец сказал: — Посещение фонтана. Фонтан на площади Штольца, — в его голосе зазвучали нотки ностальгии. — Это было любимое место моей матери в городе. Отец водил меня туда, когда я был маленьким. Он говорил, что вода там такая же голубая, как мамины глаза. Теперь у них наметился некоторый прогресс. Но Чес хотел большего. Своим следующим шагом он незаметно изменил направление разговора. — Время от времени полезно выбираться на улицу, осматривать достопримечательности. Лондон — большое место. За неделю можно многое обойти. Это как-то связано с тем, что тебя так долго не было? — Нет. — Тогда где ты был? Снова повисло молчание. — Глэм... — Пожалуйста, Чес. Ты не можешь просить меня об этом, — слова Глэма прозвучали с надрывом, и занавески смялись там, где он сжимал их в кулаках. — Тогда хотя бы скажи мне, — он уже не мог остановиться, зная, как далеко зашел, зная, что каждый шаг может приблизить его к награде. — Когда ты был занят тем, чем занимался... — его сердце бешено колотилось под ребрами, и он осмелился задать единственный вопрос, способный успокоить его душу и все расставить по местам. — Ты думал обо мне? Ответ Глэма был кратким, но говорил о многом. — Всегда. Он сел и спустил ноги с кровати. Они были обнажены. Пальцы ног свисали в дюйме от пола, колени соприкасались, подол рубашки едва прикрывал бедра. Настроение приняло любовный оборот, ощутимый, как изменение мелодии, когда сердце Чеса опустилось в тайное место под животом. Там оно забилось с удвоенной силой. Он облизал губы. — Ночью? — Особенно ночью, — занавески задрожали, и Чес сделал еще один шаг. Теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки, переводя взгляд с фигуры Глэма на его обнаженные бедра. Так близко, что он почти мог дотронуться до него. Так близко, что он почти чувствовал его запах. И он точно помнил, почему выбрал Глэма, почему всегда будет выбирать его. Потому что, может, он и был всего лишь сном, но он был сном Чеса. Он развязал галстук, и кровь, горячая и неукротимая, заструилась по его венам, когда он углубился на запретную территорию. — Ты прикасался к себе, когда думал обо мне? Единственным ответом Глэма был стон, и занавески задрожали, когда он съежился на месте, ссутулив плечи. — Я не осмелился, — он сдавленно выдохнул. Пальцы его ног сплелись в танго. — Но искушение было велико. Кровь господня, этот парень погубит меня. Чес пробормотал проклятие, закатив глаза к небу. Плотский голод охватил его, пропитывая разум горячим, липким пылом. — Теперь я могу получить ее обратно? — Глэм снова протянул руку ладонью вверх. Маска. Точно. Быстро собравшись с мыслями, он протянул ее, и его кожа пылала там, где соприкасались их пальцы. Холодный лед против его бушующего огня. Потребовалось немалое самообладание, чтобы не схватить Глэма прямо здесь и сейчас и не выдернуть его из укрытия, открывая взору. И еще многое другое. Но, сделав ровный вдох, он сумел сохранить вежливость. Едва. Когда маска Глэма исчезла за занавеской, Чес позволил своему взгляду скользнуть вниз, к сливочно-белым бедрам и просторам неизведанной кожи, которые так и умоляли его оставить свой след. К черту самоконтроль. — В самом деле, Чес, — упрекнул его Глэм, надевая маску обратно. — Иногда ты бываешь таким неиспра... ах! — его фраза перешла в неприличный возглас. Он раздвинул занавески и посмотрел вниз. Сидя у него между бедер, Чес смотрел на него со страстной улыбкой, прижимаясь щекой к его ноге. — Ч-что ты делаешь? — Глэм выглянул из-за слабого щита из занавесок перед ним. Он задвигал ногами, пытаясь стряхнуть с себя Чеса. — Прекрати. Я сыграл в твою глупую игру, теперь веди себя прилично. Чес провел пальцами вверх по голени Глэма и до его колена. — Когда ты так одет? Как еще я, по твоему, должен себя вести? Глэм подавил тихий стон. — Ты не должен был застать меня в таком... скомпрометированном состоянии. — Тогда сегодня, должно быть, моя счастливая ночь, — промурлыкал Чес, покрывая поцелуями ноги Глэма, наслаждаясь тем, как тот вздрагивает от малейшего прикосновения. Это было неудивительно, ведь у парня было так мало опыта во всем, что касалось физического удовольствия. — И не думай, что игра окончена, — он провел руками по внутренней стороне бедер, слегка разминая их. — Есть еще один вопрос, который я не задал. У Глэма щелкнуло в горле, когда он сглотнул, и бледная кожа под воротником покраснела от возбуждения, пока он зачарованно наблюдал за происходящим. — К-какой вопрос? — желание превратило его тенор в мощный баритон, и он раздвинул ноги, чтобы дать Чесу больше места. Его возбуждение уже выпирало из-под рубашки, и на вершине темнело влажное пятнышко. Кончик носа Чеса скользнул под подол рубашки Глэма, и он вдохнул аромат его самых интимных мест — цветочно-мускусный дистиллят, в котором смешались жасмин, специи и что-то уникально... Глэмное. Он поднял руки и обхватил его изящную попку, довольный тем, что ничто не стоит между ним и его призом. Жар, исходящий от него, манил Чеса, как мотылька к открытому огню. Он был там, прямо перед ним. Непреодолимый. Он медленно отодвинул рубашку, обнажив гладкий ствол и блестящую головку. Глэм был худым, но длинным, именно таким, каким он себе представлял, и на мгновение он залюбовался его членом, наблюдая, как он пульсирует в такт биению сердца Глэма, склоняясь к нему в знак приветствия. Пришло время представиться. Он облизал губы. — Какой ты на вкус? — Сто... Чес! — Глэм вскрикнул над ним при первом прикосновении языка, его пальцы скользнули вниз и запутались в волосах Чеса. Они раздвигались и сжимались, словно не зная, отстранить его от себя или притянуть ближе. Он был похож на дикого коня, отказывающегося подчиняться. Но в конце концов он смог только свернуться калачиком с жалобным воем и держаться изо всех сил. Обхватив губами его член, Чес ввел Глэма внутрь до упора, и его парное дыхание шевелило мелкую пыльцу светлых волос у основания. Он провел языком по нижней части члена, чтобы ощутить его длину. Его размер. И его вкус... Боги, на вкус он был так же хорош, как и на запах: терпкая амброзия, которая обволакивала его язык, как персиковый ликер. Изысканнее любого джина или вина. Он застонал от удовольствия, его щеки загорелись от непристойного возбуждения, а также от сочетания стонов и прочих развратных звуков, слетающих с губ Глэма. — О, боже! О, боже! — задыхаясь, он уткнулся в волосы Чеса, проклиная своего создателя и в то же время восхваляя дьявола за то, как ему было хорошо, так хорошо, так чертовски хорошо. Кто бы мог подумать, что у этого красноречивого мастера слова такой грязный рот? Замедляя темп, он двигал языком так, чтобы постепенно отвести Глэма от грани, и чтобы удовольствие несло его на накатывающей волне, а не уносило стремительным потоком. Со снисходительным стоном Глэм ослабил свою мертвую хватку и отодвинулся назад, чтобы опереться на одну руку, а другой нежно обхватил затылок Чеса. Чес отстранился достаточно далеко, чтобы поднять взгляд, и заметил, что Глэм наблюдает за ним, ошеломленный и очарованный. Румянец, начавшийся у его воротничка, теперь разросся в букет красных роз на шее и щеках, прежде чем исчезнуть под маской, которая сидела немного криво. Его зубы прикусили нижнюю губу. Лишь от одного вида Глэма, такого развязного, волна возбуждения пронзила нутро Чеса. Между ног запульсировал жгучий трепет, жаждущий прикосновений. Но Чес только больше посвятил себя своей задаче, решив вознести Глэма на небеса и обратно. Втянув щеки, он стал быстрее двигать головой, водя языком по стволу и лаская щель. Это он довел Глэма до такого состояния, сорвав образную маску вежливости, чтобы показать, что под ней скрывается беспринципный распутник. Что тот владел собой не больше, чем Чес. Именно поэтому он всегда так стремился прикоснуться к Глэму, когда они были вместе, хотя бы для того, чтобы доказать им обоим, что он настоящий. Что это было по-настоящему. Его руки на заднице Глэма двигались в ритме движения вперед и назад, побуждая его двигать бедрами в том же темпе. Как всегда быстро обучаемый, Глэм с легкостью справился с этим, и его голова откинулась назад, громко постанывая, пока он трахал рот Чеса всем своим телом. Все еще стоя на коленях, Чес высвободил одну руку, чтобы прикоснуться к себе, и провел пяткой ладони по своей эрекции, которая непокорно дернулась в ответ. Слюни обильно текли, когда он запихивал в себя столько Глэма, сколько мог, подавляя рвотный позыв, когда тот упирался ему в горло. Он был близок, но Глэм был еще ближе. Кровать заскрипела на шарнирах, когда они задвигались сначала в унисон, затем вразнобой, слаженность сменилась страстью, симметрия — сумбуром, и они полностью отдались приближающемуся оргазму. И вот, мгновение спустя, это случилось. Член у него во рту стал еще больше, и рука Глэма сжала его волосы, достаточно крепко, чтобы из горла Чеса вырвался рык, который эхом прокатился по всему телу. Этого было достаточно. Глэм с криком кончил. Обхватив ногами спину Чеса, он распластался на кровати, используя Чеса как опору, в то время как его бедра поднимались все выше и выше к его рту с каждым толчком освобождения, который вырывался из него. Не желая пролить ни капли, Чес поднялся и послушно последовал за Глэмом, обхватив его руками за бедра и делая глоток за глотком. Он мог бы напиться до отвала и все равно никогда не насытиться. Время остановилось, пока Глэм оставался изогнутым над кроватью, застыв на этом блаженном пике на один удар сердца, два. Затем, так же быстро, как и наступил, его оргазм прошел, и он рухнул, как погасшая свеча. В наступившей тишине звуки логова вернулись на свои места: сквозняк насвистывал свою навязчивую песню по туннелям, свечи шипели и свистели в приглушенных аплодисментах, а где-то на пол пещеры капала струйка воды, чей темп был почти таким же быстрым, как у сердца Чеса. Все еще зажатый между его ног, Чес чувствовал, как Глэм дергается вокруг него, как дрожь пробегает по его бедрам, словно удаляющиеся разряды молний. Неторопливый и довольный, он лениво посасывал член, выдаивая Глэма досуха, пока не отстранился с влажным хлюпом, вызвав тихий вскрик в ответ. Присев на пятки, Чес открывал и закрывал рот, нежно массируя больные суставы и натруженные мышцы. С тех пор, как он в последний раз делал минет, прошла целая вечность. Похоже, он совсем отвык. С другой стороны, судя по тому, как Глэм лежал на кровати, обессиленный и вялый, может, не так уж он и отвык. Вытирая слюну, стекавшую по подбородку, он забрался на кровать и свернулся калачиком рядом с Глэмом, который все еще переводил дыхание. Подперев голову рукой, он гордо улыбнулся, глядя на беспорядок, который устроил. — Ты победил. — Что..? — едва смог вымолвить Глэм, потому что в следующее же мгновение Чес схватил его за подбородок и провел языком между его приоткрытых губ. Его низкий, горловой стон был заглушен, и он слабо бил кулаками по груди Чеса. Охваченный похотью и любовью, а также томительным стойким привкусом солоноватого семени Глэма, Чес с упоением впился в его рот, повторяя те же самые зачерпывающие, кружащие движения, что и ранее. Каждый вздох и стон, которые тот издавал, посылал искры к его набухшему члену, который требовал выхода на бис после этого перерыва. Но это будет позже. Ему было достаточно знать, что «позже» еще будет. Этой ночью и каждой последующей ночью. Ведь пока Глэм находился в его объятиях, этот сон наяву был тем, чему он будет рад до конца своих дней. Правду говорят: разлука действует на любовь так же, как ветер на огонь. Порыв ветра может погасить даже маленькое пламя, но от этого костер разгорается еще сильнее. То, что он чувствовал к Себастиану, было всего лишь свечой, слабой на фоне его всепоглощающей любви к Глэму. К тому времени, как Чес прекратил, Глэм уже задыхался. — Ты... Ты сделал это нарочно, — нахмурился он, яростно вытирая губы. Подняв брови, Чес медленно моргнул в ответ, в его глазах появился озорной огонек. — Что ж, — он прижался к нему и поцеловал в кончик носа. — По крайней мере, теперь мы оба знаем ответ на мой последний вопрос. За это он получил подушкой по лицу.