Призрак Консерватории

Рвота была красновато-коричневой с белыми вкраплениями утренней овсянки. Желудок Себастиана снова скрутило, и еще одна волна подступила к горлу, извергаясь прямо на пальцы Чеса. Она хлынула ему в нос, глаза заслезились, и он рухнул на колени, кашляя и отплевываясь. — Чес! Что ты... — едва он успел произнести эти слова, как Чес снова навалился на него, пытаясь открыть рот. Он отшатнулся назад со сдавленным криком, но Чес не отступал, неумолимо пытаясь... да что он вообще пытался сделать? — П-прекрати! Инстинкт взял верх — первобытное стремление к самосохранению заставило его нанести ответный удар, яростно отталкивая Чеса. Они сцепились, как животные, а разум Себастиана пытался осмыслить происходящее. Адреналин пересилил логику, придав ему неконтролируемую силу, в то время как остальная часть его тела разваливалась на части. Его зрение начало расплываться по краям, он задыхался, не в силах набрать достаточно воздуха, а тошнота накатила с новой силой. Чес одерживал верх, нависая над ним с ужасающим видом, и... Нет! Это был кошмар! Безумие! Сжав руки вокруг запястий Чеса, он поднял взгляд на парня, которого когда-то называл своим другом. Добрые карие глаза и игривая улыбка исчезли. Лицо Чеса вытянулось и исказилось в свете огня, черты смазались, превращаясь в жуткую дьявольскую ухмылку, а тени нарисовали две черные впадины на месте глаз. У Себастиана перехватило дыхание, и он в ужасе уставился на Чеса, когда тот рывком притянул его к себе. Он покачал головой, не в силах ничего сделать, кроме как смотреть в эту бездонную пропасть, и крик застрял за челюстями, сведенными тризмом. Почему это происходит? Почему Чес делает это с ним? «Потому что он знает, кто ты на самом деле», — раздался бестелесный голос. — Потому что тебя отравили! — закричал Чес ему в лицо. Это заявление вывело Себастиана из ступора, и на мгновение сквозь хаос пробилась ясность. Реальность снова обрела форму вокруг него: ковер под его коленями, камин, все еще пылающий за его спиной, тиканье часов на каминной полке, рубашка, прилипшая к бокам от пота, и Чес, — тот самый Чес, которого он знал, — обхвативший ладонями его лицо. Эти глаза, полные тепла, нежности и... «Полного разочарования», — воскликнул кто-то. Кто... Кто это сказал? Но в этот момент мучительная боль пронзила его живот. С хриплым вздохом его тело напряглось, погружаясь в трясину яда — как раскаленное добела адское пламя и сера — пальцы скрючились в когти, глаза расширились и ослепли. Его ногти впились в руки Чеса, который держал его, не обращая внимания на его слова. В его голове стоял лишь оглушительный рев, и его крики сливались в один непрерывный гул, пока его потрошили. Крепко обхватив себя руками за живот, Себастиан бросился на пол, зарываясь туфлями в ковер, будто так он мог убежать от боли, что пожирала его изнутри. Где-то над собой он все еще ощущал присутствие Чеса, но разбитая мозаика его слов не имела смысла. Он замахнулся, не контролируя собственное тело, и его кулак ударился обо что-то, когда он повалился набок и скорчился. Должно быть, его нога задела одно из горящих поленьев, потому что в воздух взметнулась новая порция тлеющих угольков. Несмотря на все это, он чувствовал Чеса рядом, предлагающего всю возможную поддержку. Его руки были как бальзам, голос — как песня. Себастиан не знал, плакать ему от радости или от стыда: от радости, что Чес остался с ним в его худший момент, или от стыда за то же самое. «Помоги... мне...» — попытался сказать он, но не смог выдавить из себя ни слова сквозь стиснутые зубы. «Кто станет помогать такой лживой змее, как ты?» — прошипел голос прямо ему в ухо. Затем, внезапно, раздалось больше голосов. Громче, грубее, реальнее. Череда перекрывающих друг друга криков, — некоторые от Чеса, большинство незнакомые, — резанула Себастиана по ушам, словно физическая атака, и он застонал громче, хотя бы для того, чтобы заглушить их всех, в то время как его желудок продолжал бурлить и завязываться в колючие узлы. — Что, черт возьми, здесь происходит?! — Отстань от него, негодяй! Он почувствовал, как Чес усилил хватку, пытаясь удержать его, пока его не оттащили, — Не оставляй меня! — но на смену ему пришли другие руки. Слишком много рук. Все хватали и трогали его. Мир закружился. Его заставили лечь на спину, и он сильно задрожал, ибо обжигающий жар сменился леденящим холодом. Сквозь тусклую пелену он мог различить кольцо окружавших его безликих фигур. — Вызовите врача! — крикнул кто-то, тыча парой пальцев ему в шею. — ... кто бы это ни сделал... — ... еще не поздно... Голоса стихли, превратившись в монотонный гул, пока Себастиан лежал, заключенный в своем теле, которое колебалось на грани сознания. Где-то на периферии он слышал, как Чес зовет его по имени, пытаясь подойти ближе. Но ему не позволяли. Кто-то удерживал его. Его голова моталась из стороны в сторону, пока он искал его, и слезы превращали окружающий мир в размытый акварельный пейзаж. Чес... Это было единственное имя, которое он подумал позвать, зная, что больше никто не придет. Зная, что больше никто другой не сможет сделать его целым. «И все же подумай о том, как ты с ним обращался». Голос вернулся снова. Медленный стук сердца превратился в звонкое постукивание мужских туфель по каменному фартуку камина, и из пламени появилась фигура. Себастиан поднял затуманенный взор на живое, дышащее воплощение портрета своего отца: высокого, импозантного, облаченного в темные оттенки траура. Густав цокнул языком: «Ну же, сынок. Я ведь не растил идиота». Струйки черного дыма поднимались по краям его фигуры, пока он глядел на него с насмешкой. «Ты знаешь, что он сделает, когда узнает правду». Краем сознания Себастиан заметил, что к нему прикасается новая пара рук. Отстраненные и умелые. Правый рукав его рубашки был задран вверх, — Нет! Они увидят! — но остановить их было невозможно. Он был скован. Между его зубов засунули полоску ткани, а язык прижали к небу. Что-то или кто-то издавал ужасный пронзительный вопль. «Он будет презирать тебя». Грубый рокочущий голос Густава постепенно сменился чем-то тихим и неуверенным. Хрупким, как у ребенка. «Он будет ненавидеть тебя. Бросит... Прямо как мамочка». На том месте, где только что был Густав, теперь стояла миниатюрная копия его самого, одетая в тот же траурный наряд. Его глаза были красными и опухшими от слез. «Папочка сказал, что все из-за того, что ты был плохим. Ты обещал, что больше не будешь плохим». — Он смахнул слезы со своих ангельских щечек. «Но Чес должен был быть твоим самым лучшим другом... А ты его отверг». Множество рук крепко удерживали Себастиана на месте, несмотря на то, что его тело сотрясали судороги. Перед его лицом блеснул стеклянный флакон, ловя свет огня. Это был шприц. Желчь подступила к его горлу, глаза закатились, и он тяжело дышал, уверенный, что умрет здесь. «Может, это и к лучшему. А, парень?» Его детское «я» превратилось в того, кого он каждое утро видел в зеркале. Того, кого он показывал остальному миру: полное безразличие и настороженная отчужденность, с губами, искривленными в презрительной ухмылке. «Даже если ты выйдешь из этого живым, он не захочет иметь с тобой ничего общего». — Подросток продолжал неторопливо обходить его, разглядывая свои ногти. «Не говоря уже о твоей опере. Так что сделай одолжение и избавь нас обоих от неизбежного». Как можно было думать об опере, когда перспектива потерять Чеса разрывала его сердце на куски? Пронзенный насквозь, он издал душераздирающее рыдание, мучимый чувством вины и тяжестью своих секретов. Чес всегда был добр к нему, а что он сделал в ответ? Предал его доверие. Оттолкнул его. Лгал ему в лицо. Теперь он пытался дотянуться до него. — Чес... — Держите его крепче! — крикнул кто-то. Он почувствовал резкий укол с внутренней стороны локтя, и боль на время вывела его из галлюцинаций, давая ему достаточно времени, чтобы увидеть, как скрюченные пальцы сжимают поршень шприца. От места укола мгновенно распространилась волна леденящего холода, и через несколько секунд боль начала утихать. Но то же самое происходило и со всем остальным — образы и звуки реальности исчезали по мере того, как его неуклонно затягивало в глубину. Тем не менее, противоречивые грани его личности продолжали мучить его в этом лихорадочном сне, более разъедающие, более губительные, чем даже яд, потому что они были кульминацией его страхов и самоотвращения. Оставался еще одним демон, последний гость в этом коварном составе. Его появление принесло с собой порыв холодного воздуха, котороый заставил пламя задрожать, а дыхание Себастиана образовало облако, когда он не сдержал потрясенный вздох. «Чес был нашей опорой, нашей музой. Он был тем, кто должен был заставить нашу музыку взлететь». Себастиан знал этот легкий и искренний голос лучше всех остальных. Потому что именно к нему он обращался как к самому себе, когда снимал все маски. Его двойник и противоположность в одном лице. «Он был тем, кого мы наконец нашли, когда уже перестали искать». Темнота застилала ему глаза, мир сужался, становясь все более далеким. Собрав последние остатки сознания, он смутно разглядел белую, как кость, маску Призрака, нависшего над ним. Длинный черный плащ закрывал его со всех сторон, заключая в гроб. «Но теперь он никогда не узнает правду, потому что это уничтожит его», — с сожалением сказал он. Еще не могло быть слишком поздно. Подожди! Я все еще могу все исправить! Я... я все объясню! Он поймет! Себастиан пытался заставить себя действовать, но сознание уже начало отпускать его. Он ускользал. Ускользал. «Боюсь, в нашей истории не будет других шансов», — эхом отдавался навязчивый голос Призрака в его голове, хотя губы того так и не шевельнулись, застыв в фарфоровой улыбке. — «Потому что это та часть, где ты умираешь». Себастиан упал. «И твои секреты умрут вместе с тобой».

***

— Пожалуйста, док, вы должны что-нибудь сделать! — Чесу приходилось бежать с удвоенной скоростью, чтобы не отставать от высокого мужчины рядом с собой, уворачиваясь от увесистой медицинской сумки, которая болталась у того в кулаке. — Себастиану нужна помощь! Несмотря на то, что его вызвали из кабинета в столь поздний час, главный врач консерватории был одет безукоризненно, и его навощенные усы подергивались от раздражения. Он уже успел заметить синяк, расцветающий на щеке Чеса, и сразу же отверг его как нарушителя спокойствия. — А что, по-вашему, я делаю? — он зевнул, следуя за парой служанок, которые вели его по коридору. — Вряд ли это что-то, что требует такой драмы, так что потише, пожалуйста. Это же не вопрос жизни и смерти. Почему никто не воспринял это всерьез? — Но вы не понимаете! Ему становится все хуже! — взгляд Чеса то и дело возвращался к креслу-коляске, которое катила рядом с ним служанка. Себастиан, безвольно откинувшийся в мягком сиденье, походил на увядшую лилию. Он склонил голову, нахмурив брови, будто был заточен в каком-то кошмаре. Если бы не слабые стоны, срывавшиеся с его губ, можно было подумать, что он не дышит. Доктор отмахнулся от него рукой. — Это действие седативных средств. У лорда Себастиана и без того хрупкое телосложение. Он просто переживает довольно тяжелый приступ истерии. Не думаю, что вы в состоянии понять это, — он пронзил Чеса пренебрежительным взглядом. — Разве у вас нет комендантского часа? — Истерия? Вы думаете, это он из-за истерии так себя ведет? — голос Чеса сорвался. — Говорю же вам, он был отра... — но прежде чем он успел произнести хоть слово, его грубо дернули назад за воротник пиджака. — А ну-ка. Хватит с тебя! — прорычал директор Ганс, и его тон не допускал возражений. — Наш уважаемый доктор знает, что делает, и последнее, что нам нужно, так это ты, сеющий панику своим нелепым враньем, — он покачал головой. — Придумал еще. Отравление! Что за чепуха... — Я не вру! — огрызнулся Чес, вырываясь из его рук. — Я был там! — Мне хорошо известно, — директор издал горький смешок и устремился вперед, оставив Чеса бежать следом. — И, судя по всему, ты был в нескольких шагах от того, чтобы самому задушить молодого господина. Неудивительно, что его поразило нервное истощение! — Да вы не так все поняли! — Разве? — Ганс посмотрел на него свысока. — Когда мне сообщили, что у вас для меня есть «хорошие новости», я не ожидал увидеть вас двоих, борющихся на полу моего кабинета, как два головореза! Хорошо, что я появился вовремя. Они вошли в коридор, увешанный портретами в рамках, и свет свечей, которые несли служанки, отражался от их стеклянных поверхностей и скрывал фигуры из виду, когда они проходили мимо. Чес вскинул руки. — Вы правда думаете, что я бы звал на помощь, если бы хотел его убить? Я пытался помочь ему! — Сжимая руками его горло? За кого ты меня держишь, за дурака? — фыркнул Ганс. Боги, это было все равно что разговаривать со стеной! И Чес точно знал, что стоит между его словом и тем, кто готов его выслушать. Может, он и начал все с чистого листа со своими однокурсниками, но для администрации он все еще был хитрым цыганенком. Как же он ошибался, думая, что все это осталось позади. Он сжал кулаки, чтобы не начать рвать на себе волосы. — Слушайте, я говорил серьезно. Кто бы ни добрался до Себастиана, это, вероятно, был тот самый человек, от которого всем становилось плохо во время репетиций. Я не знаю как, но это связано! — воскликнул он, стараясь не поморщиться от того, насколько безумно это прозвучало. — О, да. Как же я мог забыть? Та самая волшебная металлическая коробочка, о которой ты говорил? — протянул Ганс, закатив глаза. — Та, которую ты так удачно потерял? Напоминание было как удар под дых. Это была правда. В суете происходящего он потерял из виду устройство, которое привело их с Себастианом в кабинет директора. Как он мог так упустить его из виду? Но, с другой стороны, кто мог его винить, когда столько всего случилось? И все произошло так быстро. Еще мгновение назад они с Себастианом наслаждались приятным моментом у камина, радуясь своей с трудом одержанной победе. А в следующее... Он крепко зажмурился. — Я всегда знал, что ваш народ славятся небылицами, но это уж слишком, — говорил Ганс, когда процессия достигла двойных дверей. — Лорд Себастиан оправится от своего небольшого недомогания, и тогда уже мы разберемся с вопросом о репетициях. Черт, да кого вообще волновали эти дурацкие репетиции, когда жизнь Себастиана висела на волоске? Не слушая больше ни слова, Чес выскользнул из-под руки Ганса и направился к врачу, который стоял у открытых дверей и раздавал указания. — Подготовьте пациента к процедуре. Я хочу, чтобы у кровати была чистые простыни и теплая вода, — служанки без лишних слов принялись выполнять распоряжения. Они вбежали в неосвещенную комнату, вкатывая в нее Себастиана. — И приготовьте неглубокий таз для кровопускания. Кровопускание? Чес молился, что ему это послышалось. Доктор как раз засучивал рукава, когда его взгляд упал на Чеса. — Ах, опять вы. Вечно преданный друг, — вздохнул он, глядя поверх очков. — Что на этот раз? — Док, вы должны пересмотреть свое решение! — Чес перешел к делу, встав прямо у него на пути. К черту все тонкости социального этикета, его друг умирал! — Вы не можете просто пустить кровь из Себастиана, как из какой-то резаной свиньи. Нужно избавиться от яда! — Ну-ну. Не обращайте внимания на маленького негодяя, сэр! У него богатое воображение, — весело перебил его Ганс, схватив Чеса за руку. — Да, воображения у него и вправду достаточно, — доктор бросил неодобрительный взгляд на Ганса. — Как и грубости. Скажите, директор, у вас все ученики такие... дерзкие? — Уверяю вас, этот парень никоим образом не представляет наше уважаемое учреждение, и уж точно не является специалистом в медицине, — он вывернул руку Чеса под неудобным углом, заставив того зашипеть от боли. — А что касается тебя! Перестань вмешиваться и дай доброму доктору делать свою работу! Но Чес не собирался замолкать. — Цыганский глаз! — отчаянно крикнул он через плечо, даже когда Ганс начал оттаскивать его. — Это был цыганский глаз, сэр! — Стойте, — приказ заставил руку Ганса замереть, и они оба обернулись. Доктор внимательно разглядывал Чеса с непроницаемым выражением лица, сложа руки перед собой. — Это серьезное заявление, молодой человек. В Лондоне уже много лет не было ни одного случая отравления цыганским глазом. Насколько мне известно, эта разновидность была полностью истреблена. Ганс тут же встрял, желая опровергнуть заявление Чеса: — Вот видишь? С чего ты вообще взял, что знаешь, что это такое? — Как, по-вашему, цыганский глаз получил свое название? — прорычал в ответ Чес, не обращая внимания на то, что с каждым словом его акцент становился все заметнее. По кивку доктора он высвободился из рук Ганса и шагнул вперед. — Я видел такое раньше, сэр. Слишком много раз, чтобы сосчитать. Детвора, бывало, съедала что-то не то... — не было смысла сбивать их с толку, уточняя, что это всегда было дело рук гаджо, — ... и у всех одно и то же. Глаза становились большими и черными, их начинало трясти. Им мерещилось всякое, и они никого не хотели слушать, — Чес поморщился, порывшись в воспоминаниях, которым лучше бы остаться забытыми: Напряженные ночи, проведенные в беспокойстве о больных, что лежали на своих подстилках, страдая от жара и обливаясь потом. Вокруг маленького хрупкого тела собирался круг мудрых женщин, воздух наполнялся их пением. Одна бралась за ступку и пестик, пока другая наклоняла голову ребенка назад, чтобы влить черную жидкость в губы. Затем наступало ожидание. Часы проходили в тревожном предвкушении. В те ночи, когда боги были благосклонны к ним, они встречали рассвет долгожданным вздохом облегчения. В другие же ночи... Своевременный стон Себастиана из спальни довершил его мысль. — Боюсь, что это все еще недостаточно конкретно. Симптомы, о которых вы упомянули, могут быть вызваны многими видами ядов, — доктор хмыкнул, будто все это было для него слишком утомительно. Но неприкрытая ярость в глазах Чеса лишила того самообладания. — Хотел бы я ошибаться, док, правда. Но я видел красный корень. Ошибки быть не может. Слишком поглощенные суматохой, никто и не подумал проверить пару чайных чашек, которые все еще невинно стояли там, где их оставили. Никто, кроме Чеса. На дне опустошенной чашки Себастиана остались мокрые осадки, но ему не требовались навыки гадателя, чтобы расшифровать написанное там послание: Смерть. Алое пятно, проступившее изнутри, открыло ему ужасную правду: напиток Себастиана был отравлен. Тем же самым корнем, который пропитал его собственный напиток. Собрав всю свою храбрость, он заставил себя продолжать как можно более спокойным голосом: — Цыганский глаз быстро расправляется со своими жертвами. У нас есть всего несколько часов, если не меньше. Себастиану срочно нужен эликсир из золы. — Эликсир? Зола? — Ганс разразился лающим смехом. Он молчал во время объяснений Чеса, но теперь разрядил обстановку наглым скептицизмом. Широко раскинув руки, он повернулся к доктору. — Видите? Сплошное колдовство и бабьи сказки. Чес проигнорировал его. — Но вы должны дать ему это как можно скорее, чтобы остальная часть яда не распространилась. Пожалуйста, сэр! — он бросился на четвереньки перед доктором, ладони прижаты к полу, а лоб уткнулся между ними. Опускаясь как можно ниже к земле. — Ради бога и всех святых! — Ну, хватит уже! — рявкнул Ганс над ним, но Чес не сдавался. — Вы должны мне поверить! Если вы этого не сделаете... — его голос сорвался, когда он закричал в ковер: — Себастиан умрет! Это был первый раз за весь вечер, когда кто-то высказал такое предположение. Без сомнения, это было у всех на уме, но никто не хотел говорить об этом вслух. Теперь эти слова, как похоронный звон, эхом разнеслись по тихому коридору. Он слышал, как Ганс и доктор неловко заерзали. Очевидно, ни один из них никогда не видел такого страстного проявления чувств, но сама искренность просьбы Чеса задела их за живое. Он считал секунды, пока доктор взвешивал свой ответ. — Даже если предположить, что вы говорите правду, и лорд Себастиан был «отравлен», — рассудительно начал он, массируя виски указательным и большим пальцами, — ни один уважающий себя врач не стал бы лечить пациента веществом, о котором вы говорите. Учение Гиппократа ясно: кровопускание по-прежнему остается самым надежным методом удаления загрязненной крови и восстановления гумор, — он похлопал по своей медицинской сумке, — Единственное подходящее применение активированного угля — это перевязка ран и дезодорация инфекций. Ничего больше. Желудок Чеса сжался. Он в отчаянии уставился на доктора, который небрежно обошел его по пути в спальню. — А теперь, если позволите, молодой господин нуждается в присмотре, — уже в дверях он остановился и ледяным тоном объявил: — Хочу, чтобы вы знали — я еще не потерял ни одного пациента, и не намерен начинать сейчас. С этими словами двери захлопнулись перед лицом Чеса. Все было кончено. Словно в ответ, напольные часы в конце коридора пробили час, и серия глухих звонов разносилась снова и снова. Каждый из них означал его неудачу. Время пролетело как в тумане. Он смутно помнил, как Ганс кричал ему в лицо, что он заплатит за свою дерзость, и что декан Ровд позаботится о том, чтобы он понес должное наказание. Что он надеется от всего сердца, что Чес был неправ в своих словах, и что, когда все это закончится, им предстоит долгий разговор. Затем он в раздражении ушел, сказав что-то о том, что собирается проинформировать лорда Швагенвагенса о ситуации. После этого Чес мало что мог вспомнить. В какой-то момент он добрался до скамейки напротив комнаты Себастиана. Упершись локтями в колени и молитвенно сложив руки, он оставался в этой позе, казалось, целую вечность, прокручивая в голове события этого вечера: Себастиан, поддавшийся воздействию яда, и последовавшая за этим потасовка. Он звал на помощь, — кого-нибудь! кого угодно! — лишь для того, чтобы быть отброшенным в сторону, как мусор, когда помощь наконец прибыла. Сражаясь за то, чтобы его поняли, несмотря на шквал обвинений, тычков пальцами и угроз, в которых недостатка не было. Обнаружив ядовитый корень, он в ярости швырнул чашечки в огонь, который вспыхнул ярко-зеленым светом. Все его страхи, разочарования и безысходность обрушились на него, как свирепый зверь, калеча его смертельными ударами когтей. И он остался ковылять среди беспорядочных обломков своих эмоций. Это было несправедливо. Все это. Почему Себастиана должна была постигнуть та же участь, которую он, по глупой удаче, сумел избежать? Он был никем, просто ромской сиротой, которому выпала удача. Так почему он должен жить, а Себастиан... Нет, он не вынесет этого. Крепко зажмурившись, он схватился за голову, борясь с болезненным чувством вины, скручивающимся где-то внизу живота. Часы пробили снова, и он внезапно почувствовал чью-то руку на своем плече. Он поднял голову. Покрасневшими и заплаканными глазами, он посмотрел в доброе лицо Лорди, склонившегося над ним. Чес даже не слышал, как тот подошел, в коридоре никого не было, кроме них двоих. Он был элегантным и невозмутимым, в то время как Чес чувствовал себя разбитым, и беспокойство смягчало выражение его знакомых глаз. — Ох, мой милый Лачес, — прошептал Лорди, положив руку на голову Чеса. — Мне так жаль. От этого единственного прикосновения плотина прорвалась. Рыдание застряло в горле Чеса, когда он слепо потянулся к нему, отчаянно ища утешения, чтобы хоть как-то облегчить свою вину. Ему было все равно, что он сминает тонкую ткань одежды Лорди в своих дрожащих кулаках. А потом он просто разрыдался, уткнувшись лицом в переднюю часть его пальто. На поверхность всплыли искаженные слова, затерявшиеся среди его душераздирающих рыданий: — Он может умереть! Он может умереть, и это будет моя вина! Потому что я не... я не заметил того, что было прямо передо мной! — в его сознании промелькнула улыбка Себастиана, освещенная светом камина. — Как я мог допустить этого? Я был таким дураком! — Мой хороший мальчик, — нежно прошептал Лорди, позволяя Чесу плакать и гладя его по волосам. — Ты не дурак, любовь моя. Именно твоя сообразительность дала Себастиану шанс на спасение! Это настоящее чудо, что ты сам выжил после отравления! — Это потому, что я... я не выпил чай, — Чес всхлипнул сквозь вздох. — Но, ох, Лорди, если Себастиан не справится... — он шмыгнул носом. Выпрямившись, он вытер сопли, текущие из носа. — Как... как ты узнал о яде? — Директор рассказал мне всю историю. Он направлялся к Густаву, когда я впервые столкнулся с ним. Бедняга был просто вне себя, все твердил, что Себастиан выпил цыганский глаз! Можешь себе представить мое потрясение? Я и не думал о цыганском глазе с тех пор, как был в караване! Значит появился проблеск надежды. Ганс поверил ему. И если он был готов его выслушать, то, возможно, и доктор тоже. Чес перевел взгляд на двойные двери, прежде чем Лорди отвел его назад, придерживая подбородок указательным и большим пальцами в перчатках. — И хорошо, что я узнал об этом вовремя, — его светлые глаза заблестели. — Нам удалось поймать стоящего за этим преступника! — Что? — Чес вскочил на ноги, забыв об усталости. По его телу пробежали молнии, когда он приготовился к воображаемой схватке, пронзая взглядом пустоту. — Кто это был? Кто, черт возьми, это сделал? Просто подожди, пока я доберусь до него... — Успокойся. Ее уже задержали. — Ее? — Она уже подписала полное признание, — заверил Лорди, приглашая Чеса сесть рядом с ним. — Почему ты думаешь, я так задержался, прежде чем найти тебя? Кто-то должен был привлечь эту хитрую девчонку к ответственности. И, прежде чем ты спросишь: да, она также призналась в повреждении портрета и в той странной звуковой коробке — все на одном дыхании! У Чес закружилась голова. Повреждение портрета? Звуковая коробка? Заметив на его лице замешательство, Лорди пояснил: — Действительно, она была при негодяйке во время ареста. Она утащила ее из кабинета прямо у нас из-под носа! Естественно, полиция забрала ее как улику, — он ухмыльнулся. — Если бы персонал знал, что у нее такие гнусные намерения, ее бы давно уволили. Лорд Швагенвагенс уже был предупрежден о «паршивой овце» в его подчинении, и теперь, когда мы ее вычислили... — Горничная, — выдохнул Чес, поворачиваясь к Лорди, когда до него наконец дошло. — Ты хочешь сказать, что она добавила цыганский глаз в наш чай? Он наморщил лоб. — Но зачем ей делать такое? — Лачес, мой дорогой, — начал Лорди, и в его голосе звучали одновременно утешение и жалость. — В этом мире есть люди, которые питают обиду на тех, кто, по их мнению, причинил им зло. Она долгое время была недовольна Швагенвагенcами. Легкие шалости и озорство — это одно, но совсем другое дело — покушение на жизнь молодого господина, — он сжал руки Чеса в своих, покрывая поцелуями костяшки пальцев. — И на тебя тоже! Только подумай, как близко ты был к гибели! Если бы не твоя удача, ты мог бы пострадать вместе с ним! Что Чес мог на это сказать? Лорди был прав. Это был не первый раз, когда он оказывался в опасности из-за Себастиана. Когда он не избегал ложных обвинений или нарушал правила этикета высшего общества, ему приходилось терпеть ежедневную порцию ада только за то, что он общался с ним. Но когда он оказывался на волосок от гибели, Себастиан всегда был тем, кто вытаскивал его из этого. Он верил ему раньше, чем кто-либо другой, или когда не верил никто, даже подвергая себя тем же испытаниям, что и Чес. Несмотря ни на что, он оставался с ним, в горе и радости. Себастиан был его другом, и, если прислушаться к тихому шепоту в своем сердце, может, даже больше, чем другом. — Вот почему я не хочу, чтобы ты слишком к нему привязывался. Чес резко повернул голову, его рот открылся от потрясения. — Ты... Ты же это несерьезно. Но Себастиан — мой друг! Ты думаешь, я могу просто бросить его? — Да, серьезно, и да, думаю, — голос Лорди утратил всю мягкость, и он сменил хватку с рук Чеса, чтобы обхватить его затылок. — Послушай меня, Чес, — он придвинулся поближе. — Мы с тобой находимся здесь в заемное время. Привилегированные ублюдки этого мира никогда не примут нас такими, какие мы есть. Это касается и твоего маленького друга. — Но Себастиан... Хватка Лорди усилилась. — Терпит тебя лишь потому, что вынужден. «Ты ошибаешься! Себастиан не такой!» — Чес хотел возразить, но придержал язык. — Не думай, что он забыл, откуда ты родом. Такие, как он, терпеть не могут видеть, как мы процветаем. Он сделает все, что в его силах, чтобы вбить клин между нами. Я уже видел это раньше, — грустная улыбка появилась на его лице, и он снял перчатки, чтобы убрать выбившуюся прядь волос с лица Чеса. — Вот почему мы должны держаться вместе. У нас есть только мы вдвоем, — он подошел ближе и поцеловал Чеса в щеку, его тон приобрел любовный оттенок. — Прямо как раньше. — Л-Лорди, подожди! — Чес выдохнул, схватившись руками за отворот пальто. — Здесь нет никого, кроме нас, любовь моя, — губы Лорди скользнули по изгибу его уха, и жар его дыхания воспламенил кровь Чеса. — Ты знаешь, я бы никогда не сделал ничего, что могло бы подвергнуть тебя опасности. Доверься мне — вот все, о чем молю. Их губы соприкоснулись, и пьянящий выброс адреналина, который весь вечер не давал покоя Чесу, достиг своего апогея. Он прильнул к объятьям Лорди, испытывая искушение раствориться в его знакомых прикосновениях. После всего, через что он прошел, это было как раз то, что ему было нужно: повод перестать думать и просто чувствовать. Но в последний момент здравый смысл взял верх, и он отстранился. — П... прости, — он опустил взгляд на свои сжатые на коленях кулаки. — Я просто... Черт, с чего вообще начать? Было миллион причин, по которым он не мог этого сделать, как и миллион мыслей, проносящихся в его голове. Не последней из них была пелена страха, которая все еще висела в воздухе. Он перевел взгляд на двери напротив, представляя, как Себастиан борется за свою жизнь по ту сторону. Это было несправедливо по отношению к нему. А как же Глэм? Боги, и правда, как же он? Чес был готов пнуть себя. Из-за всего происходящего он даже не подумал о нем! Глэм все еще был внизу и, скорее всего, ждал его. А что он делал в это время? Переживал за друга и чуть не поцеловал старую любовь. От одного лишь осознания этого факта его сердце дрогнуло, его затошнило от тоски и двух оттенков вины. Это казалось грязным. Неправильным. Как по отношению к нему самому, так и к Глэму. — Я просто... не могу, — запинаясь, закончил он, отворачиваясь, чтобы не видеть разочарованного взгляда Лорди. Он съежился на месте, его щеки пылали от стыда. Но было ли это из-за того, что он отверг человека, который так много для него сделал, или из-за загадочного призрака, которого он выбрал вместо него — он точно не знал. Мгновение тянулось невыносимо долго, прежде чем Лорди, наконец, вздохнул и поднялся на ноги. — Да, я вижу, что ты расстроен, — он положил руку на плечо Чеса, затем притянул к себе, полуобняв, и прижал щеку Чеса к впадине на своем бедре. — Но в конце концов все наладится. Ты увидишь, — проворковал он, продолжая гладить его по волосам. — Просто подумай над тем, что я сказал. Помни, это может спасти тебе жизнь. Минуту спустя он уже ушел, важно прошагав по коридору и скрывшись из виду. Только когда стих приглушенный стук его трости, Чес яростно вытер щеку, воспоминание об эрекции Лорди все еще отпечатывалось на его коже в том месте, где они прижимались. Его дыхание было прерывистым, пока он пытался привести свои эмоции в порядок. Он чувствовал себя... Черт, да он не знал, как себя чувствовал! Использованным? Обманутым? Манипулируемым? Даже спустя столько лет Лорди все так же умело играл на его чувствах, словно это была всего лишь очередная из его жестоких игр. Конечно, Лорди по-прежнему был важен для него. Ничто не могло стереть историю, которую они прожили вместе, долгие годы и бесчисленные воспоминания. Но теперь все было по-другому. Теперь он был другим. Возможно, теперь они оба были другими. Раньше Лорди был тем, к кому он всегда мог обратиться, тем, кто понимал его лучше, чем кто-либо другой в мире. Но как он мог чувствовать себя понятым, когда тот считал их дружбу с Себастианом притворной? Или чувствовать себя в безопасности, когда тот думал, что быстрый сеанс поцелуев — это то, что ему нужно в разгар кризиса? У него было чувство, что если бы Глэм был здесь, он предложил бы нечто большее, чем просто развлечение. Он выслушал бы его, по-настоящему выслушал. Чесу хотелось верить, что Лорди по-прежнему действует в его интересах. Он и так заботился о нем большую часть своей жизни. И все же иногда Чес подозревал, что тот всегда будет видеть в нем лишь ребенка, которого нужно не просто направлять и лелеять... но и контролировать. Бом... бом... Напольные часы пробили полночь, и Чес отвлекся от своих размышлений. В этот самый момент двери в комнату Себастиана распахнулись, и он, вскочив на ноги, забыл все мысли о Лорди. Из комнаты вышли служанки с подносами и охапками постельного белья. За ним, пошатываясь, шел доктор. Он выглядел так, словно за несколько часов постарел на годы. Резкие черты суровости сменились усталой покорностью, когда он вытирал руки полотенцем. Чесу не нужно было ничего говорить, когда он подошел, выражение его лица говорило само за себя. — Он пережил самое худшее. Никогда еще слова не были такими приятными. Чеса охватило облегчение, и он выдохнул, хотя и не осознавал, что задерживал дыхание. Он мог бы растаять прямо здесь и сейчас. — Процедура прошла успешно, — продолжил доктор, протирая очки и демонстративно отводя взгляд. — Пусть и с незначительной корректировкой. — Корректировкой? — Лично мне никогда не нравилось использовать активированный уголь. Грязная штука, — фыркнул он. — Проникает повсюду. Но в данном случае... что ж, я просто рад, что у меня было немного под рукой. Губы Чеса изогнулись в осторожной улыбке. Осознав, что лучше не испытывать судьбу, он ограничился понимающим кивком. — Могу я его сейчас увидеть? — он привстал на цыпочки, чтобы заглянуть мимо доктора. Тот издал грубый звук. — Как его лечащий врач, я настоятельно не рекомендую лорду Себастиану принимать гостей. У него была очень тяжелая ночь. Его состояние стабильное, и мы привели его в порядок, как могли, но ему дали кое-что для сна. Сейчас ему нужен отдых. Плечи Чеса опустились. — О, понимаю, — пробормотал он, бросив последний тоскующий взгляд в сторону комнаты. — Однако, — заговорил доктор, прежде чем Чес успел сделать хоть шаг. — Он настоял на том, чтобы вас впустили, — он скупо улыбнулся. — Лучше не заставлять его ждать.

~~*~~

Двери со щелчком закрылись за Чесом, когда он тихо вошел внутрь. Он осторожно огляделся, не веря, что действительно находится в комнате Себастиана Швагенвагенса. Он всегда знал, что владелец и его сын спят в административном крыле консерватории, но их комнаты казались ему чем-то совершенно недоступным. Ничто из того, что он себе представлял, не могло подготовить его к настоящему. Помещение было огромным, намного крупнее, чем та обувная коробочка, которую он называл своей спальней. Высокие потолки и большие окна вдоль дальней стены, уходящие в темноту, и богато украшенная мебель, расставленная по всей комнате со вкусом, но безлично. Единственной изюминкой, которая выдавала в ней спальню Себастиана, был пюпитр со скрипкой в углу и кровать у стены. Сама кровать была массивной, с изысканным изголовьем, завешенным занавесями. На прикроватном столике горела единственная свеча, чье пламя отражалось от шелкового одеяла и играло на маленькой фигурке, завернутой в простыни. Себастиан! Он поспешил к нему, и восторг бурлил у него в горле, но по мере приближения иссякал. При виде Себастиана он лишился дара речи. Подушка, поддерживающая его голову, практически поглотила его, и он был похож на призрака себя прежнего. Одетый в свободную ночную рубашку, которая была ему слишком велика, под его глазами залегли глубокие круги, а тонкие руки, бледные и безвольные, лежали поверх роскошного одеяла. Сквозь распахнутый ворот рубашки было видно, как его грудь поднимается и опускается при ровном дыхании. Похоже, он заснул. Взгляд Чеса переместился с его спокойного лица на правую руку, рукав которой был закатан. Запястье было перевязано свежими бинтами. Он сжал зубы, ворча себе под нос: — Этот дурак все таки пустил ему кровь. — Нет, — раздался усталый голос, — не пустил. — Себастиан! — Чес поднял голову и обнаружил, что его глаза открыты. Он протянул руку, задержавшись лишь на мгновение, прежде чем накрыть ладонью руку Себастиана. Их пальцы переплелись, и он с облегчением вздохнул, почувствовав, как тот слабо сжал его в ответ. — О, слава богам. Ты... — Чуть не погиб? Да, — Себастиан выдавил из себя сухой смешок, его губы растянулись в болезненной улыбке. — Но я жив. Благодаря тебе. И, между прочим, твой медицинский совет не мешало бы доработать. Вкус у этой дряни ужасный. Смех Чеса прозвучал как рыдание, и он улыбнулся сквозь слезы. — Ты же знаешь, как говорят. Чем хуже на вкус, тем сильнее действует, — он обхватил ладонь Себастиана руками, поглаживая замерзшую кожу и обдавая костяшки пальцев теплым дыханием. Часть него все еще не могла поверить, что он действительно здесь, с ним, и в его груди расцвела нежность. — Я... я рад, что с тобой все в порядке. — Доктор был прав. Мне повезло, что у меня есть ты. Трогательные слова Себастиана повисли в воздухе, и их нежность на время ошеломила Чеса. Он бессвязно бормотал, все его остроумные ответы были бессильны, в то время как жар в его груди перерастал в пламя. Наверняка Себастиан так разговаривал из-за снотворного. Это бы все объяснило. — Это... я сделал? — Хм? — Чес заметил, как тот хмуро посмотрел на его щеку. Синяк. Он осторожно обхватил свою щеку ладонью, и исходящее от нее тепло было вызвано как болью, так и румянцем. — Считай это удачным попаданием, — он оживился. — И, кстати, об удаче: они поймали преступника! — Что? — Себастиан быстро заморгал, но в остальном остался неподвижен. Ничего удивительного, бедняга был совершенно измотан. — Уже? Но кого? — Ту горничную с чайной тележкой. Оказывается, это она испортила портрет твоего отца и установила это хитроумное приспособление на сцене, — выпалил Чес, радуясь возможности перевести разговор с себя. — Она уже давно обижена на твою семью. Поэтому, когда мы отвернулись, она подсыпала нам в чай цыганский глаз, пытаясь прикончить нас одним махом. Наверное, потому, что мы были слишком близки к тому, чтобы разоблачить ее. — стряхнув с себя гордый цинизм, обжигающий язык, он одарил Себастиана улыбкой. — Но, по крайней мере, нам больше не нужно о ней беспокоиться. Ее посадили навсегда. Однако, вместо ожидаемой радости, Себастиан выглядел лишь задумчивым. Между его бровями пролегли две морщинки, и он уставился куда-то вдаль. Чес знал этот взгляд. Он обдумывал, осмыслял, осозновал то, что только что услышал. И что-то тут не сходилось. — Но Чес... — медленно начал он. — Лорд Бельгард был последним, кто подавал нам чай. От этого намека из комнаты словно выкачали весь воздух. Улыбка Чеса дрогнула. — Нет, это... Сцена пронеслась в его голове калейдоскопом: он вспомнил камин, Лорди, сидящего перед ним с блюдцем в руках. Оживленный разговор и поддразнивающее подшучивание. Горничная — она стояла у чайной тележки. Затем они с Себастианов взяли свои чашки. Но подождите, что-то ведь произошло до этого. Да, Лорди стоял перед ними. Свет камина отражался от фарфора, когда он предлагал им... — Нет, — повторил Чес. — Лорди просто... то есть, лорд Бельгард всего лишь раздал их нам. Он же не сам заваривал чай! — выдавив из себя смешок, он провел рукой по волосам. — А что насчет симпатического резонатора? Или вандализма? — несмотря на полумертвый вид, слова Себастиана глубоко задели его. — Ты же сам сказал, что за всем этим стоит один преступник. Вполне логично, что это была горничная! У нее был доступ ко всем нужным местам, и она могла прятаться у всех на виду! Прибавь к этому месть недовольного работника, и чего тут непонятного? Губы Себастиана были сжаты в строгую линию, будто он все еще пытался разобраться в этом деле. Но Чес не дал ему такого шанса. — Что бы ни дал тебе доктор, это морочит тебе голову, Себастиан. Ты ищешь проблемы, которых нет. Лорди бы никогда... он не... — Чес все еще видел, как тот держит коробку в руках, хваля их за открытие. Он улыбался так, что Чес не мог прочитать его, и говорил что-то о том, как нежно они ладят. — Он бы не стал... — Чес. Ободряющее пожатие его руки вернуло его в настоящее, успокоив нервы. Сожаление затмило голубые глаза Себастиана. — Я знаю, этот человек что-то значит для тебя, — мягко сказал он. — Ты не раз называл его «Лорди». Нет, не отрицай этого. Я видел, как ты на него смотришь. Чес молчал, не сводя глаз с их переплетенных пальцев. — Ты уверен, что можешь ему доверять? Он продолжал водить взглядом по пересекающимся ступеням от коричневого к белому и снова к коричневому. — Ты не знаешь его так, как я, — сказал он наконец, слова были короче и резче, чем он хотел. — Я обязан ему жизнью. Себастиан промолчал. Смирившись, он закрыл глаза и вздохнул, все его тело расслабилось. — Я не хочу из-за этого ссорится, Чес. Не сегодня. Просто... будь осторожен с ним — вот все, о чем молю. «Он сделает все, что в его силах, чтобы вбить клин между нами.» Предостережение Лорди эхом отозвалось в его голове. Изобразив улыбку, Чес отрывисто кивнул. — Да. Конечно. Я... Я буду иметь это в виду. Себастиан приоткрыл один глаз. — Знаю, нелегко сомневаться в ком-то, кому ты так долго доверял. Чес проследил за взглядом Себастиана и опустил его на забинтованное запястье. Он ослабил хватку в том месте, где сжимал слишком сильно. — Прости! — Не больно, — сказал Себастиан, зевая. — Старые... раны. Старые раны? Обхватив запястье руками, он провел большим пальцем по повязкам. Он вспомнил, как Себастиан сжимал его до крови, когда был еще не в себе. Но если это не работа врача, и травма была не новой, тогда... — Это я и имел в виду, когда говорил, что мой отец неумолим, — ответил Себастиан на вопросительный взгляд Чеса. — Он может быть... строг в своей дисциплине. И тут все встало на свои места, все маленькие знаки сошлись воедино: То, как Себастиан вел себя рядом со своим отцом, тихо и настороженно. То, что члены Золотого Братства сказали о нем в тот вечер на сцене. Он не важничал. Он боялся его. — О, господи, — он опустил глаза и в то же время отпустил руку Себастиана, испугавшись, что переступил какую-то невидимую черту. — Себастиан, я... мне так жаль. — Не стоит. Так уж устроено, — он прокашлялся, прочищая пересохшее горло. — Есть стандарты... — его прервал новый приступ кашля. — Ожидания. — Побереги силы! — Чес огляделся в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь. — Не нужно ничего объяснять, если не хочешь. — Но я хочу, — сумел прохрипеть Себастиан, закрывая глаза. — Я устал что-то скрывать от тебя. С меня хватит... отгораживать тебя, — он снова сглотнул, хрипло произнеся: — Это несправедливо... после того через что я заставил тебя пройти. — Поверь мне, у меня бывало и похуже, — выдал Чес с доброжелательной улыбкой. — Не волнуйся об этом, правда, — его взгляд упал на кувшин с водой на прикроватном столике и полный стакан рядом с ним. — Вот. Выпей немного, — он протянул стакан Себастиану. — Нет, — Себастиан бессильно покачал головой, его голос становился все тише. — Я больше... не могу. — Давай, я знаю, ты устал, но ты должен попытаться, — настаивал Чес, поднося край стакана к губам. — Не могу... — это был не более чем выдох, когда он еще глубже зарылся в подушку. — Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? Но Себастиан не ответил. Он просто лежал, не совсем спя, но и не совсем бодрствуя. Просто так. Как будто он... ждал его. Чес посидел минуту, колеблясь. Он не мог оставить его в таком состоянии. Себастиан был не в силах помочь себе самому. Это было ясно. Но единственной альтернативой было... Нет, нет, он не мог. Он огляделся, почти ожидая, что кто-нибудь выскочит из ниоткуда и обвинит его в неподобающем поведении. Но они все еще были одни. Он переводил взгляд со стакана в своих руках на пересохшие губы Себастиана. Барабаня пальцами по стакану, он нервно отпил воды. Затем еще раз. На этот раз он удержал ее. В последний раз убедившись, что никого нет, он наклонился вперед и навис над Себастианом, зарывшись руками в одеяло по обе стороны от него. Это было безумие, не так ли? Да, конечно, это было безумие. Но разве у него был другой выбор? Сердце бешено колотилось о внутреннюю поверхность ребер, и, молясь о том, чтобы он не ошибся в расчетах, он медленно-медленно опускался... Мягко. Это была первая мысль, которая пришла в голову Чесу, когда их губы соприкоснулись. Это, а также тот факт, что в данный момент он целовал аристократического наследника консерватории. «Нет, не целовал, — строго напомнил он себе. — Я просто даю ему воды». В этом акте не было ничего даже отдаленно интимного. Это чисто медицинская необходимость. Да, именно так. Убедившись, что они полностью выровнены и запечатаны, он осторожно приоткрыл губы и позволил теплой жидкости пролиться внутрь. Он почувствовал, как губы Себастиана ожили под ним. Его губы прижались к его губам, приветствуя струйку воды и жадно выпивая ее. Жар разлился по венам Чеса от ощущения поцелуя — Не поцелуя! Не поцелуя! Это был не поцелуй! — но тихий стон благодарности, который издал Себастиан, когда пил, вызвал у него трепет во всем теле. Он сжал простыни так, что побелели костяшки пальцев, желая избавиться от растущей выпуклости на брюках. После того, как он сделал маленький глоток, он подбодрил Чеса хриплым «еще». Они повторили это. Затем еще раз. Каждый следующий прием был легче предыдущего, теплее, менее запретным. И довольно скоро Чес стал приближаться к Себастиану без всяких просьб, утоляя свою собственную жажду, которую слишком долго отвергал. Невысказанное влечение всегда было с ним, фантазия, которую он лелеял только в мечтах. Себастиан был тем запретным плодом, которым можно восхищаться издалека, но к которому никогда нельзя прикасаться. Стоит ли удивляться, что его влекло к этому парню, такому же загадочному и неуловимому, как Глэм? В чем-то они действительно были очень похожи. Их волосы, их руки, их губы... Если бы он закрыл глаза и сосредоточился на ощущении этих губ, то да, он мог бы представить, что прямо сейчас он с Глэмом. Этого было почти достаточно, чтобы убедить его, что то, что он делает, не является возмутительным. Конечно, даже Глэм понял бы, что отчаянные времена требуют отчаянных мер. Себастиан нуждался в его помощи, и он помогал, выполняя свой долг со всей серьезностью полевого медика. Однако на следующем заходе кое-что изменилось. Он чувствовал, как губы Себастиана все еще прижимаются к его губам, даже после того, как закончилась вода. Они поджали и втянули его нижнюю губу, чтобы пососать ее, обдавая щеку Чеса сладким дыханием. И в мгновение ока все из серьезного превратилось в страстное. Чес застыл, будто его ударили копытом по голове. Этого не могло быть на самом деле. Это не было реальностью, верно? Он спал. Это было единственным объяснением. Ведь в этом не было никакого смысла! Себастиан не был... таким. Так ведь? В половине случаев Чес даже не был уверен, что у парня есть пульс, не говоря уже о либидо. К тому же Себастиану он вряд ли мог нравиться в этом смысле. Он видел в нем лишь друга. Он не нарушал социальных норм. И уж точно не знал бы, как правильно целоваться. И все же первое движение языка заставило Чеса все переосмыслить. Расстояние в несколько дюймов между ними было подобно растовке, готовой вспыхнуть при первом же намеке на жар. Не надо, сказал он себе. Это опасно, предупредил он. Потому что он знал, что там, где есть желание, есть и пламя. А там, где было пламя, кто-то обязательно должен был обжечься. Но прямо сейчас Чесу было все равно. Он все равно зажег спичку. Пустой стакан выпал из его рук и покатился по одеялу. Он с глухим стуком упал на ковер и был забыт, поскольку то чувство самообладания, которое Чес создавал вокруг Себастиана, было разрушено. Издав благодарный стон, он с наслаждением скользнул в огонь, соединяя их губы, покусывая, пробуя на вкус, исследуя этот рот, о котором смел только мечтать. Прости меня, Глэм! Он подавил чувство вины в очередном стоне, понимая, что это неприемлемо. Непростительно. Но прервать поцелуй было немыслимо. Он хотел этого. И, судя по звукам, которые издавал Себастиан, тот тоже этого хотел. Нуждался в этом. Возможно, даже больше, чем в воде. Он чувствовал это по страсти поцелуя и рукам Себастиана, когда они обвились вокруг его шеи. Притянули его к себе. Две души, потерпевшие кораблекрушение в безбрежном море постели, ухватились друг за друга, чтобы обрести опору. Подперев свой вес над Себастианом, Чес запустил пальцы в его волосы, чтобы изменить угол наклона и углубить поцелуй. — Ты... ты так хорош ко мне, черт, так хорош! — Себастиан тяжело дышал в те короткие моменты, когда их языки не сплетались друг с другом. — Я всегда хотел почувствовать тебя вот так... — он резко оборвал себя, когда зубы Чеса скользнули по его шее. И, боги, он бы довел Чеса до крайности, если бы продолжал в том же духе. Что было такого в этом мальчике, что заставило его потерять всякую способность мыслить здраво? Он словно сам проглотил яд, его разум был опьянен своим тайным желанием. Чем дольше он позволял этому происходить, тем сильнее разгорался. И все же он не мог остановиться. Каждый дюйм неизведанного тела умолял Чеса насладиться им. И этим запахом. В нем было что-то странно знакомое. Цветочный. Утешительный. Он уткнулся носом в изгиб шеи Себастиана, касаясь влажной от пота кожи и вызывая еще один резкий стон. Он был воплощенным огнем, сжигающим его скудные запасы самообладания. — Себастиан, Себастиан, — задыхаясь, повторял он его имя, как мантру, молитву господню, потерявшись в этом огненном искушении. Его бешено колотящееся сердце отдавало в его члене, посылая отчаянный сигнал. — Скажи мне, что ты настоящий. О боги, скажите мне, что я никогда не очнусь от этого. — сердце Себастиана глухо забилось в ответ, ощутимое даже сквозь все слои одежды, разделявшие их. Он приподнял бедра, и это было похоже на удар кремня. Себастиан выгнулся под ним, из его горла вырвался похотливый стон, и он прижался к нему всем телом — один длинный, непрерывный поток жара, твердости и еще большего жара. Последний прилив энергии накатил на него, как вздымающаяся волна, и он вцепился в Чеса, как в спасательный круг, выкрикивая его имя сладкозвучным нотой, когда что-то внутри него сломалось. Чес удерживал его, не отрывая губ от его губ, проглатывая каждый восхитительный толчок. Затем волна схлынула, смягчилась, отступила. Чес почувствовал это в тот момент, когда силы оставили Себастиана. Руки соскользнули с его шеи и упали на одеяло, когда Чес пришел в себя. Все еще пытаясь отдышаться, он собрал воедино свои рассеянные мысли и сонно посмотрел на то, что только что сделал. Глаза закрыты, припухшие от поцелуев губы расслаблены, лицо Себастиана было воплощением спокойствия, без обычной напряженности, которая отмечала его черты. Он быстро угасал, сон подкрадывался, чтобы унесли его из объятий Чеса. — Себастиан? Его единственным ответом был тихий вздох: — Найди меня... снова… — Себастиан? Но он уже уснул.