Возвращение блудного Рихарда.

— Иногда нужно исчезнуть, чтобы жить.

Месяц спустя

— POV Тилля — Всё это, мягко говоря, отвратительно. Все эти бесконечные слова сочувствия и сопереживания, звонки и сообщения от друзей и бывших коллег, которые считают своим долгом засвидетельствовать нам свою озабоченность пропажей Рихарда. Возможно, они и не лживые, какие-то из них, наверняка, вполне себе искренние. Но от них тошно. Буквально выворачивает наизнанку, когда Флаке зачитывает очередное сообщение в стиле «нам в редакцию пишут», в котором какой-нибудь знакомый (да, новость дошла и до всех мало-мальски знакомых и незнакомых Рихарду людей) выражает «искренние соболезнования» и «держитесь там, ребята». Мы всё ещё пару раз в неделю собираемся в студии, потому что дома сидеть — не хватит душевных сил. Там слишком пусто, а бытовые дела и рутина не помогают, а скорее наоборот — ещё больше расстраивают нервы. Может быть, Рихард и вёл себя как самый настоящий засранец весь последний год… Но всё-таки, он был частью нашей своеобразной семьи. Без него группа бы вообще никогда не собралась, а об успехе и думать было бы нечего. Навыки организации и, как сейчас модно говорить, «тайм-менеджмента» у Рихарда были отточены будь здоров. Он гонял нас по репетициям, договаривался о концертах на пару с Фиаликом, выбивал нам лишние часы в студии звукозаписи… Отчасти именно на его энтузиазме мы вывезли безумно долгое создание, запись и шлифовку Mutter'а. Да и, в конце концов, как могут сравниться не такие уж острые рабочие конфликты и место, которое человек занимает в твоём сердце? Никто всё ещё не может поверить в происходящее до конца. В то, что всё это происходит наяву. Кроме Флаке — тот, как всегда, сохраняет здравый рассудок и холодную голову. У Кристофа на всём этом фоне обострилась и без того сильная анемия. Он ходит весь бледный, как полотно, и горстями глотает таблетки от головы. Я советовал ему ненадолго «выключиться из ситуации», взять небольшой отпуск. Может, улететь куда-нибудь подальше, где солнечно и нет постоянных дождей, но он отказывается. Мол, он никуда не уедет из Берлина, пока не Рихарда не найдут живым и здоровым. Я с ним солидарен.

***

Эму — дай Бог ему здоровья за его способность подсуетиться, когда надо — организовал нам пресс-конференцию у Metal Hammer, чтобы мы могли спокойно объяснить сложившуюся ситуацию, ответить на вопросы репортёров и развеять вредные для имиджа группы сплетни. В интернете уже ходит множество слухов различной степени неадекватности, от «Рихард Круспе покончил жизнь самоубийством, а коллеги сбросили его труп надно Шпрее» до «Рихард Круспе разорвал контракт с группой Rammstein и уехал на свой собственный необитаемый остров в Индийском океане». Бред, одним словом. Никто из нас не хотел туда ехать, потому что… Сами понимаете. Сидеть с покерфейсом и отвечать на тупые вопросы в стиле «Что вы можете сказать о сложившейся ситуации?» сейчас было вообще не в кассу. — Эти пресс-конференции — сплошное лицемерие. — с нотками безысходности в голосе говорит Кристоф, пока мы поднимаемся на лифте на нужный нам этаж с конференц-залом. — Этим мудозвонам абсолютно по боку исчезновение Рихарда, лишь бы подхватить горячий инфоповод. Я с грустью смотрю на его ссутулившуюся фигуру, уже обозначившиеся мешки под глазами и дрожащие ресницы. Нельзя сказать, что Кристоф переживает за Рихарда гораздо больше нас, нет. Но эмоции свои он скрывать вообще не умеет, от слова совсем. Оливер мягко хлопает его по плечу: — Пожалуй, тебе сегодня лучше не говорить с журналистами. Ты и так на взводе. — Шнайдер поднимает на него замученный взгляд. — Ты просто посиди молча, а мы сами со всем разберёмся. Шнайдер устало кивает и поднимает глаза к потолку — этот жест стал для него привычкой за последние две недели. Чуть погодя, мы заходим в просторный конференц-зал, ярко освещённый и уже прилично забитый людьми: журналистами и просто фанатами, просочившимися под шумок. У входа висит большой плакат всю стену, разукрашенный логотипами Metal Hammer, нашей группы и ещё каких-то спонсоров, которых я не знаю и знать не хочу. Там же — длинный белый стол, на нём — микрофоны, бутылки с водой. Рядом — четыре стула. Четыре… Я прикусываю щёку изнутри. Пока мы рассаживаемся, к нам уже пытаются пролезть самые настырные репортёры, буквально желающие растерзать нас своими идиотскими вопросами, и истеричные молоденькие фанатки. Спасибо хоть, организаторы позаботились об охране — они не дают беспокойной толпе растечься, удерживая её на расстоянии от нас. «Если бы не они, я бы точно приложил парочку журналюг прямо об этот лакированный стол» — думаю я. Пока персонал настраивает нам микрофоны, я ещё раз прогоняю в голове нашу основную повестку: да, действительно, Рихард пропал. Ведутся активные его поиски, но никаких следов пока не найдено… Мы с ребятами договорились умолчать о том, что один след всё-таки есть — и обрывается он прямиком в аэропорту Джона Кеннеди в Нью-Йорке, где Рихард забронировал себе прямой рейс в Чили. На самолёт он так и не сел. Об этом нам стало известно от председателя полицейского управления нашего округа, а ему, в свою очередь, сообщил немецкий отдел интерпола. Эту иформацию мы попросили оставить конфиденциальной — она только ещё больше раздует огонь нелепых слухов, которые нам сейчас совсем не на руку. Да и всё равно, от этих сведений никакого толку — полицаи не смогли продвинуться ни на йоту дальше, словно Рихард испарился прямо в пункте выдачи багажа. …Так, что там дальше? Следов пока никаких не найдено, но мы всем сердцем верим и ждём Рихарда живым и здоровым обратно домой. Да, именно так. Флаке бросает на меня вопросительный взгляд, и я киваю: пора начинать. — Дамы и господа… — гул в зале немного притихает. — В связи со сложившейся печальной ситуацией, о которой вы все, конечно, знаете, — я выдыхаю, настраиваясь, и продолжаю, — мы решили дать небольшую пресс-конференцию и ответить на все ваши вопросы. Прошу. Только по очереди, не все сразу. Я отодвигаю от себя микрофон — теперь говорить будет Флаке. Только у него хватит нервов выдержать весь этот поток вопросов в стиле «я стажёр из второсортного издания, которое пишет всё и обо всём, и мой босс поручил мне сделать из вашей трагедии первую полосу нашего следующего номера». Кристиан держит марку и монотонно, точно по шаблону отвечает на все чужие реплики. Кто-то спрашивает про концерты, и я чувствую, как у меня шее начинают играть желваки. Неужели, блять, непонятно, что при данных обстоятельствах концерты предвидятся примерно в ближайшее никогда? Спустя ещё полчаса, наше время подходит к концу. Я смотрю на часы и облегчённо вздыхаю — пора заканчивать. Флаке начинает прощаться и напоследок толкает речь а-ля «Спасибо вам большое за проявленное соболезнование и искреннее участие в жизни группы. Мы всем сердцем надеемся, что Рихарда найдут как можно скорее, живым и невредимым». Меня передёргивает, но так и правда надо. Шнайдера, похоже, тоже сейчас вывернет, так что Флаке закругляется и мы поднимаемся со стульев, уже было направляясь к заветному выходу. Внезапно, в толпе взмывает вверх тоненькая женская ручка с блокнотом. С одного из последних рядов встаёт девушка — худенькая, невысокого роста, вся в пирсинге и с длиннющей чёлкой. Непонятно — то ли журналистка, то ли фанатка, но видно, что она пытается быть «в теме». — Простите! Можно ещё вопрос? — я оборачиваюсь на неё, и нехотя киваю. — Давай. — А если… Если герра Круспе не найдут? — она мнётся, словно не решаясь продолжить. — Что вы будете делать? Вы возьмёте кого-то нового на его место? В зале становится почти тихо. Вот уж, действительно, острый вопрос. — Мы в любом случае искренне надеемся, что… — заводит свою шарманку Флаке, но я его перебиваю. Довольно с меня. — Милочка, вы долго думали, прежде чем нам задать этот гениальный вопрос? — девушка неловко кивает. — Вы уверены?! — чуть ли не рычу я, чувствуя, как лбу у меня начинает пульсировать вена. Девчонка аж съёживается под моим гневным взглядом, но я продолжаю: — Наша группа достигла своего успеха именно в таком составе, в каком она была до исчезновения Рихарда! То есть, в полном. И я считаю, было бы крайним неуважением как-то его менять. — сквозь зубы выговариваю я. — По крайней мере, в ближайшее время. — добавляет Флаке. Шнайдер, которого Олли придерживает за локоть, шмыгает носом и отводит глаза в сторону — верный признак того, что пора заканчивать весь этот цирк. Уже не отвечая ни на какие вопросы, отмахиваясь от назойливых девчонок и оставшихся репортёров, мы быстро двигаемся обратно к лифту, а оттуда — сразу на нулевой этаж, где я припарковал машину. Пока мы едем, в салоне висит кислая тишина. На душе так паршиво, что ни у кого не возникает мысли завести какой-нибудь разговор, пусть даже о погоде. Погода, кстати, как всегда — дрянь. Слышны только шум ветра снаружи и раскаты грома из тучи, повисшей где-то вдалеке, у пригорода Берлина. Я думаю. Думаю над последним вопросом от той выскочки. Действительно, что мы будем делать, если Рихард так и не объявится? Может быть, он вообще не пропал, а просто решил свалить от нас куда подальше? Конечно, это довольно эгоистичный поступок, но при таком раскладе он хотя бы жив. А что мы будем делать, если группа развалится? Из нас только у Кристофа есть музыкальное образование, и то, у него вряд ли хватит душевных сил продолжить работу в какой-нибудь новой группе, пусть и не с нуля. Как и у любого из нас, по правде говоря. А что я? Обратно в Шверин, плести корзины? Ну уж нет, увольте. Я делюсь своими мыслями с остальными. Кристоф не выдерживает, начиная тихо поскуливать. Из глаз у него течёт. Олли приобнимает его за дрожащие плечи одной рукой, другой нервно отстукивая по колену ритм Weisses Fleisch. Флаке, как всегда, пытается протереть дыру в стеклах своих очков. Все нехотя со мной соглашаются. Ещё минут пятнадцать мы едем в полной тишине. — А знаете, — подаёт голос Оливер, — я ведь потерял свою доску для сёрфинга… Шнайдер непонимающе качает головой. — Я в прошлом июле ездил в Мозамбик, как обычно. Отдохнуть, сёрфингом позаниматься. Там в один из дней был очень сильный прилив, а я оставил доску прямо на берегу, балда. Вот её и унесло волнами куда-то, я уже не смог её найти. Флаке спрашивает: — Это та, которую тебе Рихард подарил? — Да, она самая. — Оливер кивает. — Я тогда узнал, что у тамошних коренных жителей из африканских племён есть такой обычай… Ну, как обычай. Скорее, правило. Я внимательно его слушаю. — Если ты находишь чужую вещь, и владелец не возвращается за ней в течение одного года и одного дня, то она по праву становится твоей. — И к чему это? — Флаке вопросительно поводит бровями. — Ни к чему. — Оливер пожимает плечами. — Просто вспомнилось… Может быть, теперь на этой доске катается кто-то другой… И даже не знает, кто до него держал её в руках. Что с ним случилось… Он замолкает, понурив голову и прислонившись лбом к окну. «Один год и один день» — повторяю я про себя. Я поворачиваюсь, окидывая взглядом всех троих. По их глазам я понимаю: они думают примерно о том же, что я сейчас хочу произнести вслух. — Если Рихард всё-таки не вернётся… То, когда пройдёт много времени… Допустим, те же один год и один день — что ж… — я вздыхаю. — Группа имеет право жить дальше. И мы должны… жить дальше. Другого выхода у нас нет. Никто не находит, что возразить.

***