Попадалово.

      А вечером на второй день после праздника любования кленовыми листьями и сочинение стихов ко мне пришёл на чай со сладким Юэ Цинъюань. Я бы его выгнала, но очень хотелось попробовать дорогие, эксклюзивные, китайские сладости. Я открыла дверь на стук, а на пороге стоит это чудо. И вроде бы я уже ему открыла, а вот впускать не хочется. А он стоит такой, с коробкой сладкого на руках. И что с ним делать? Да ладно! Что я, не могу отдохнуть? У меня и так уже башка трещит от всех бумаг. Разберу потом.       — Добрый вечер, гэгэ.       — Добрый вечер, Сяо Цзю.       Я на него посмотрела исподлобья, бить уже поздно, пинать — не педагогично, пощечины давать — вроде не девка. Сколько можно объяснять одно и тоже? Как можно использовать омерзительную кличку и искать благосклонности? Когда меня называют именем Цзю, у меня такие ассоциации, словно мой номер называют на перекличке в концлагере. Или как будто меня позвали в подворотню, а через две минуты меня будут бить там ногами.       — Прости, прости, Сяо Лонг, можно войти?       — Ты знаешь, Юэ-гэ, у меня не прибрано, кучу бумаг разбираю. А давай мы пройдёмся до одного павильона. Там можно заварить чайку и поесть сладкого, как раз там у нас красивый вид на Байчжань, и закат с той стороны видно будет, а когда стемнеет и зажгут фонари, вообще очень завораживающий вид.       — Ты что, меня совсем не пустишь?       Блин, спалил, что я его совсем в хату пускать не хочу. Как бы потактичнее отмазаться, я уже и так стелюсь ковриком!       — Да там у меня разложены везде бумаги. Хотя стой! Мне надо поставить на них камни, чтобы не разлетелись, и закрыть окна, чтобы не промокли, если будет дождь.       Я побежала внутрь. Взяла с полки купленные каменные фигурки: дракошек, лягух, надо бы хомяка прикупить, но вроде у нас их не делают, надо заказать, а то нефритовая лягушка есть, а хомяка нет. Хотя, его лучше из яшмы или другой какой породы сделать, чтобы он у меня желто-белый был. Надо сделать пару набросков, хоть мастер по камню поймёт, что я от него хочу. Надо же было ещё на ярмарке заказать! Вот же ж голова дырявая! Всего и не упомнишь. Надо записывать, витамины пить и медитации для памяти делать. Я застыла на месте. И где я здесь в этом диком, древнем Китае витамины найду? А листья гинко-билоба, на пике аскетов были, надо собрать, пока не попадали, конечно, лучше весной их собирать или летом. Хотя, кто его знает, какие для чая лучше? Надо местных спросить, но их из пещер хрен выковыряешь. Я отмерла, а Юэ Цинъюань уже в комнате с коробкой в руках стоит.       — Да уж, а я не поверил, что у тебя бардак.       — А это творческий порядок. У меня тут куча справочников открыта, таблиц, книг, и всё надо. Постой пока, я окна закрою и вот камнями бумаги прижму.       — Может, тебе помочь, Сяо Лонг?       — Можешь, только коробку на бумагу не ставь, а то пятна останутся.       Мы стали вместе закрывать окна и ставить камни.       — Ты собираешь себе новую коллекцию камней вместо ваз?       — Вазы я тоже собираю. Как раз я все осколки собрал, а ещё с ними ничего не сделал. Займусь с девчатами зимой на уроках рукоделия, только надо будет спросить советов у горшечников, как лучше. Осколки клеить на сырую глину и обжигать или уже на обожжённую и просто покрывать лаком. А цветные камни мне тоже нравятся, с детства.       — Не замечал за тобой такого, в детстве, — сглотнул Юэ Цинъюань.       — Хо-хо. В детстве найти удобный камень, чтобы по башке ударить, я всегда мог. Или не так?        — Так.       — Ну вот, видишь. В камнях я тоже разбираюсь. Вроде всё сделали. Пошли отсюда. Двери закроем, а завтра я приду после обеда и продолжу.       — А до обеда?       — До обеда много дел. Тренировки, уроки, стройки, тот же обед. Только после обеда за бумагами и смогу посидеть. Выходи.       Я закрыла за нами дверь и наложила барьер.              — А барьер зачем, Сяо... Лонг?       — А вдруг туда змея заползёт, или мыши забегут, или детишки залезут поиграться.       — Сяо Лонг, ты боишься змей?       — Нет, конечно, но как-то нехорошо наступать родственникам на хвост, а потом их же за это бить по голове.       — Каким ещё родственникам?       — Ну меня же называют змеёй, значит, все змеи мои родственники.       — Кто тебе сказал, что тебя называют змеёй?       — Ты думаешь, я не знаю, как меня за спиной называют? По молодости и глупости я обижался, а сейчас горжусь. Змея это же символ мудрости, она может переродиться в дракона. Надо принимать и понимать себя таким, какой я есть, и не стесняться этого.       — Прости их, они это не со зла.       — Со зла, со зла. От злости и зависти. Сами укусить зубами не могут, и отравить, так травят ядовитыми словами.       — Как ты?       — Я нормально. Это же они в свою карму гадят, так что со мной всё в порядке. Просто я раньше мог сказать «не делайте так», потому что мне больно и обидно, а сейчас я скажу «не делайте так», потому что вы делаете плохо себе и мне вас жалко.       — Ты действительно стал намного мудрее.       — Возраст. Или они дообзывались, и я стал хладнокровным и мудрым, как змея.       Я усмехнулась, потому что представила удава Каа, который говорит застывшим бандерлогам «подойдите ближ-ж-же, ещ-щё, ближ-же», и они, заворожённые его шипением и загипнотизированные жёлтыми глазами, спускаются ближе, чтобы ему не надо было тратить много времени на бросок, чтобы переломать им шею и сожрать их. Да уж, завораживающая мудрость Каа. Иногда она во мне тоже просыпается, в особенности, когда я начинаю строить других. В особенности, байчжанцев. Хануман же у нас бог войны, царь обезьян, сам обезьяна, настоящий бандерлог с палкой. Так что да, мудрость и обаяние Каа это как раз то, что мне доктор прописал. Айболит, наверное. А нет, Айболит у нас в Африке, а не в Индии.       Мы сидели на открытой террасе и неспешно пили чай, закусывая сладким и наблюдая за закатом. Скоро стемнеет, и включат фонари. Их уже начали потихоньку зажигать. Пик Байчжань немного ниже Цинцзиня, для них солнце уже село.       — Юэ, ты должен примириться сам с собой.       — Сам с собой?       — Твой меч забирает твою жизнь. Ты наказываешь себя им.       — С этим ничего нельзя уже сделать.       — Ты должен понять, что ты это ты, и ты такой, какой ты есть. И ты не можешь поменяться.       — Я это я, я такой, какой я есть? А какой я?       — Ты очень добрый и мягкий, ты не любишь конфликтовать с другими. И ты не хочешь убивать. Из-за этого у тебя конфликт с мечом. Тебе легче самому умереть, чем убить другого. Ты — небесный человек, тебе очень трудно здесь. Эта жестокая жизнь для тебя являются очень тяжёлым испытанием, но ты не наказан. Ты здесь для того, чтобы показать людям пример, каким можно быть добрым и светлым в мире зла и тьмы. Благодаря тебе люди получают пример доброты и могут отогреться душой, поверить во всё доброе и светлое.       — Ты тоже хороший человек, Сяо Цзю.       — Да блин, не называй меня так! Ты сам маленький мальчик, которого надо постоянно защищать от жестокости этого мира!       — Тебе не надо этого делать, это я должен тебя защищать.       — Ты это ты. Ты слишком мягкий, ты не можешь быть каменной стеной, за которой можно спрятаться. Этой каменной стеной всегда был я. А ты всегда был мягкой подушкой, которую приятно обнять, поплакаться в неё и сладко заснуть. Ты то, что смягчает твердую кровать.       — Если хочешь, можешь меня обнять и поплакаться.       Я ударила его тихонечко веером по плечу.       — Мы не маленькие дети, чтобы обниматься и при этом не осрамится. Тем более, не забывай, что я то обнимаю мягкую подушку, а ты — каменную стену.       — Так будь помягче с людьми, и всё будет хорошо.       — Но-но-но! — покачала я пальчиком. — Если стены дома будут мягкими, то крыша свалится на головы всем, кто живёт в доме. Я это я. Конечно, стены можно оббить досками, завесить тканями, это их смягчит, но они останутся внутри такими, какими и были. Я могу быть чуть-чуть помягче снаружи, но это вовсе не значит, что я потерял твердость внутри.       Я взяла чашку со свежим каркадэ, облокотилась на перила и залюбовалась пиком Байчжань, освещенным в темноте фонарями. В отличие от лета, сейчас насекомых уже не было, они улеглись спать. Скоро и наши пчёлки соберут последний нектар, закупорят свои улья и уйдут на покой. Только людям покой лишь только снится. Они суетятся, волнуются, переживают, вертятся, как белки в колесе, и летом, и зимой.