Пустота

Чуя стоит на пороге квартиры Дазая. Он разговаривает с девушкой и мило улыбается. Никто из них не подает никаких признаков того, что между ними несколько минут назад было что-то за грани переходящее. Накахара хочет зайти, закрыть дверь и наконец забыть об этой девушке, которая все еще пытается завести с ним диалог, но она чересчур настырная. Каждый раз, когда она видит, что Чуя пытается уйти, она пьяно улыбается и хватает Накахару за руку, рассматривая его пальцы и с восхищением начиная их нахваливать. Чуя же пытается не обращать на это внимания, как бы ему это не нравилось. А не нравилось потому, что девушка каждый раз нахваливала именно те пальцы, которые недавно были у нее во влагалище. – Я же надеюсь, мы когда-нибудь повторим то, что было сегодня? Знаешь, мне кажется, что я зависима… От твоих пальцев. Она целует ногтевую пластину на среднем пальце Чуи. После, на указательном, безымянном… Она целует только три пальца, после чего ухмыляется. Накахара ухмыляется ей в ответ. – Конечно. Он говорит это низким, бархатным голосом. Он не выдавливает его… Это просто усталость. После полового акта чувствуешь облегчение, а не наоборот. А сейчас ему кажется, что на его спине несколько мешков с цементом или что-то крайне тяжелое… Так не должно быть. Но ведь этот секс был самым неполноценным в его жизни! Он просто трахнул ее пальцами, отчего она получила оргазм. Девушка же сама вызвалась ему отсосать. Чего он вообще ожидал? – Я буду ждать этого всю свою жизнь. Она хитро улыбается, после чего целует Накахару, нагло проникая языком в чужой рот. И Чуя не чувствует ни отвращения от того, что этот же язык недавно ласкал головку его члена и слизывал остатки спермы, ни удовольствия от развязного и пошлого поцелуя. Ему абсолютно все равно. Самым главным для него является лишь то, как бы побыстрее свалить от этой бестии в квартиру и желательно объясниться перед Осаму. Тот, возможно, спит, что очень маловероятно. Но это не особо важно. По крайней мере именно сейчас. Чуя отстраняется первым. Он несколько секунд смотрит на ее пухлые, искусанные и покрасневшие от частых поцелуев губы. Эта девушка невероятно привлекательна, но Накахару все равно немного отталкивает. Она так… На один или на несколько половых актов. Больше ни для чего негодна. Пустышка. – Милая, мне пора. Чуя излишне мило улыбается, после чего снова целует девушку в губы. И ему кажется, что он почти чувствует вкус грязи на кончике своего языка... Накахара старается не придавать этому особого значения и углубляет поцелуй, в который раз вылизывая чужую ротовую полость. Как только она отстраняется, он сразу скрывается за дверью и выдыхает. Его настораживает то, что он не слышит никакого шума кроме того, который по обратную сторону от его спины. Это значит, что Осаму спит. И подобная догадка заставляет его чувствовать себя виноватым, так как он закрывает дверь слишком громко. А что если этот звук разбудил Дазая, но тот просто лежит в кровати и ждет, когда Чуя зайдет в комнату? Если так и есть, то Накахара просто не простит себе этого. Чуя снимает обувь и ставит ее возле батареи. После, идет вдоль по коридору, стараясь не топать. Это у него получается отлично. На самом деле только его шаги никогда и не будили Осаму. Хотя Дазай в целом рядом с ним всегда спал крепко. Накахара никогда не мог найти этому объяснения. Да что там… Он и не пытался. Дазай просто спит. В этом нет ничего особенного. Накахара подходит к двери в комнату Осаму. Та совершенно белая, только внутри немного покрыта пылью, что придает ей бледно-серый оттенок. Ручка отдает золотистым. Внутри же она сколота и почти истерта. Чуя всегда обращает на это внимание и просто не может понять, почему дверь не одинаковая с двух сторон. Вроде во всем доме все иначе. Даже взять ту же самую кухню… Там дверь идеально белая, с немного истертой с двух сторон ручкой. А у Осаму же иная ситуация. Накахара открывает дверь в комнату как можно тише. Первое, что он видит, это лежащего Осаму. Тот спал в довольно странной позе. Колени прижаты к груди, одна ладонь на правом ухе, другая – держит одеяло. Это единственное, что смущает Накахару. Остальное, вроде, как было, так и осталось. – Осаму? Чуя сам не замечает, как называет Дазая по имени. Тот не откликается, и Накахара облегченно выдыхает. Спит… Чуя не разбудил его своим приходом и никак не потревожил, что не могло не радовать. Пусть Осаму спит… Так ему будет легче. Да и завтра рано вставать. Накахара улыбается. Эта улыбка почти незаметная, но она есть. Он смотрит на Осаму, после чего подходит к нему и сильнее кутает в одеяло. Он не задерживается в комнате слишком долго. Он уходит оттуда через минуты две. Почему не сразу? Просто он ищет блок сигарет, после чего понимает, что это бесполезно. Одна пачка сигарет лежит в кармане его брюк. Чуя выходит на балкон. Он подходит к перилам и складывает на них локти. Он вытаскивает из пачки одну сигарету и крутит ее между пальцев. В какой-то момент он начинает думать, а стоит ли? Он слишком часто курит. В течении дня Накахара выкуривает больше семи сигарет и всегда одну перед сном. На несколько секунд в его голову закрадывается мысль, что от подобного он загнется еще раньше, чем сдаст экзамены. Но разве это плохо? Его мать всегда говорила, что какой бы жизнь не была, ее нужно ценить, так как другой больше не будет. Чуя не понимал такой точки зрения. Зачем жить себе не в радость? Зачем жить, когда единственное, от чего ты можешь улыбнуться, это от новости, что отца не будет дома и тебе не проломят череп утюгом? Это же просто глупо. Нет смысла беречь подобную жизнь. Наоборот нужно растратить ее как можно быстрее, чтобы не мучиться и не думать, какое придумать оправдание, чтобы у тебя и у твоей семьи не было проблем. Чтобы тебя просто не забрали в вшивый детский дом, хуже которого, наверно, только больница. Накахара зажимает фильтр зубами. Он берет спичечный коробок со стола и зажигает одну из спичек, после чего прикуривает и почти сразу выдыхает дым. Он устал… Даже нахождение в доме Дазая не приносит ему того облегчения, которого он хочет. Осаму ведет себя как-то… Странно. Да, Чуя тоже не божий одуванчик, но Дазай будто больной. Это в последнее время напрягает Накахару. То Осаму заснет у него на плече, то за руку схватит, то лишний раз, совершенно ненужный, смажет ему синяки мазью. И делает он это слишком долго, тщательно. Это просто… Приносит Чуе дискомфорт? Да. Его это не раздражает, не злит. Просто ему неприятно. Он не любит прикосновения, а Осаму трогает его слишком часто, даже если Накахара возникает. И эта его помощь… Чуя до сих пор слишком резко реагирует на нее. Он затягивается и смотрит в небо. Начинают появляться первые звезды. Как-то слишком рано… Еще и одиннадцати часов вечера нет, а они уже появляются. Он смотрит на них и выдыхает густое облачко дыма, которое рассеивается меньше, чем за пятнадцать секунд. Сигарета тлеет, пепел падает то на поверхность балкона, то летит в самый низ. Он думает выкурить еще одну сигарету, но не делает этого. Чуя тушит окурок о балконные перила и выбрасывает его в самый низ, хотя мог бы положить и в пепельницу. Может, ему и вправду завязать с курением? Накахара все еще стоит на балконе, высоко подняв голову вверх. Может быть, неба на самом деле не существует? Как и их планеты тоже. Возможно, все это просто наш сон, от которого мы не можем проснуться из-за чего-то. Возможно, хорошо написанная одушевленная картина… Только красок художник пожалел. Да и писал твердой, дешевой акварелью из детского набора, которая, скорее всего, лежала в темном сыром углу с другими красками, более яркими, но испорченными. Но лучше же красочный мир с плесенью, чем мир, написанный блеклой акварелью? Чуя отпускает перила и перестает смотреть в небо. Он опускает взгляд и какое-то время смотрит на асфальт, который еще можно рассмотреть с такой высоты. Тот потрескался и будто выцвел. Накахара знает, что это невозможно, но ему все равно так кажется. Он проходит к двери. После, открывает ее и оказывается на кухне. Из самой кухни он следует в комнату. Там он осторожно ложится под одеяло рядом с Дазаем. Его не настораживает ни то, что тот дышит как-то не так, ни то, что тот слишком бледен. Да и как он может видеть цвет его кожи в темноте? Это чисто физически невозможно. Чуя перевернулся к Дазаю спиной и закрыл глаза. Он не пытался разогнуть колени Осаму, чтобы было удобнее лежать. Если бы он так сделал, то Дазай бы, с огромной вероятностью, проснулся. Да и Накахара бы вряд ли смог что-то с этим сделать. Он начинает засыпать. С момента, как он лег, проходит около двадцати минут. И только сейчас он чувствует, как его цепкими, липкими лапами забирает сон в свои объятия. Только… Вся дремота рассеивается, как только он слышит громкий стук в окно. Это заставляет его дернуться и подскочить. Именно сейчас его перестает волновать сон Дазая и все остальное. Его внимание полностью прицеплено к этому чертовому окну. Самое глупое, это то, что он сразу думает о том, что это кто-то бросил камень. Но они на четвертом этаже. Хотя… Тут старушки бросают десять метров в высоту. Разве подростки не смогут? Чуя встает с постели и подходит к окну. Первое, что он видит, это большое, но не яркое красное пятно. Это абсолютно свежая кровь. Да и непонятно, чья. Конечно, до того момента, пока не посмотришь на то, что лежит по обратную сторону от стекла. Труп птицы. Воробей или ласточка. Накахара не может сказать точно, но от этого зрелища ему становится нехорошо. Он сразу вспоминает выпотрошенного крота, которого ногами пинал Дазай. – Бедное животное… Чуя морщится и открывает окно. Теперь в комнату попадает, на удивление, намного больше света. Да и луна начинает светить как-то ярче… И теперь Накахара может рассмотреть единственную, но очень важную перемену на столе Дазая. Баночка со снотворными, которые Чуя так не любит… Пустая. Полностью. А вокруг нее разбросано малое количество того, что должно быть в ней. На полу же ни одной таблетки. Накахара со страхом и недовольством смотрит на Дазая. Тот даже не шевелится из-за звука ударяющейся птицы, хотя в любой другой ситуации проснулся бы просто от взмаха крыла этого животного. Чуя в два шага доходит до выключателя и включает свет. Он прикрывает глаза, но вскоре привыкает к яркости и не щурится. Он подходит к Дазаю и хватает того за плечо, переворачивая на спину. Ноги Осаму сразу становятся в нелепом положении. Чуя выпрямляет их и начинает трясти Дазая за плечо. Тот никак не реагирует. И… Боже, как же он, мать его, бледен. У него от природы невероятно бледная кожа, но сейчас… Он похож на покойника. – Дазай. Дазай, мать твою! Ты слышишь меня?! Чуя принимается трясти его активнее. Он начинает паниковать. Его охватывает беспокойство и злость. Если этот выродок правда наглотался таблеток… Он это, мать его, и сделал! Мерзкий Дазай… Идиот… Суицидальный выродок, которого мать роняла вниз головой в детстве… Ничего же не случилось, абсолютно! Чуя просто ушел на несколько минут! Неужели Осаму правда выпил таблетки из-за этой мелочи?! – Приди, сука, в себя! Накахара замахивается и ударяет Дазая по щеке. По мгновенному покраснению можно понять, что синяк точно останется. Но не это сейчас волнует Чую больше всего. Больше всего его волнует то, каким же образом привести Осаму в сознание и промыть ему желудок. Чуя замечает, как ресницы Дазая дрожат. Он видит, как друг открывает глаза. Накахаре сразу хочется их… Выдавить. Сделать так, чтобы Осаму больше не думал притрагиваться к медикаментам. Чтобы просто не видел их и… Боялся. – Ты слышишь меня?! Сука, слушай меня, мразь! Накахара еще раз ударяет Осаму по щеке, но на этом раз сильнее. Тот тихо стонет от боли и слегка привстает в кровати, но ненадолго. У него совершенно нет сил держать свое тело. Конечности, казалось, сделаны из ваты. Веки невероятной тяжести. Но это не мешает ему чувствовать боль в полную силу. Просто он не показывает, а точнее, не может показать или сказать то, что ему больно. – Дазай! Сколько таблеток ты выпил?! Чуя принимается трясти его. От этого у Осаму начинает кружиться голова. Он не может сфокусировать взгляд на чем-то одном. Все плывет… Он не знает, что от него хотят. Единственное желание, которое имеется, – это наконец уснуть и выспаться впервые за несколько лет своей жизни. Но он чувствует, как его щека снова начинает гореть. Он тихо стонет от боли и снова слышит один и тот же вопрос про таблетки. – Отвечай, мать твою! Сколько?! Сколько, блять, ебучих снотворных ты принял, а?! – Я не… Сч… Тал… Дазай негромко кричит, когда с постели его тянут за волосы и он оказывается на полу. Его ударяют головой о какой-то твердый предмет. Вроде о кровать. Он чувствует эту тупую боль у себя в голове и тихо стонет. Его волосы не отпускают. Наоборот, сжимают сильнее. Он чувствует удар кулаком по лицу. После, приглушенный крик Чуи. Осаму теряется. Он не знает, где он, что от него хотят и говорят ли с ним вообще. – Зачем ты их пил?! Я тебя спрашиваю! Осаму стонет от тупой боли в затылке. Чуя снова ударяет его головой. Зачем он это делает? Дазай сделал что-то плохое? Неужели если он просто хочет облегчить себе жизнь, его сразу нужно бить? Он не хочет слышать стоны матери… Почему Накахара так обходится с ним? Неужели Чуя не видит, что ему просто… Больно и плохо? – От… Пусти… – Сука, завали ебало! Дазай вскрикивает, когда его начинают тащить по полу. Ему кажется, что совсем немного, и Накахара снимет ему скальп. Но этого не происходит. Чуя берет его на руки и тащит до ванной комнаты. Там он усаживает его возле унитаза, пока сам набирает воду из под крана. – Два пальца в глотку засовывай. Он говорит это со злостью, непонятной жестокостью… Осаму даже чувствует боль от этого голоса. Он склоняется над унитазом, но два пальца в рот не засовывает, так как боится вызвать рвотный рефлекс. Он ненавидит этот процесс в человеческом теле больше всего… Для него рвота – самое ужаснейшее, что вообще может произойти в его жизни. Чуя подходит к нему и ставит рядом пластмассовую двухлитровую бутылку, полностью наполненную водой. У него трясутся руки. Да и его самого трясет… От злости, волнения и стыда. Ему не нужно было бить Дазая… Хотя бы головой об кровать. Он не должен был причинять ему боль… Но Чуя просто не может. Он хочет убить его. Суицидальное уебище… – Два пальца в глотку, я тебе сказал! – Не… Могу… Осаму хрипит эти два слова. Он делает слишком большие паузы в речи. Он до сих пор не совсем соображает, что происходит. Но он точно знает, что от него хотят. Чуя хочет, чтобы Дазай выблевал все то, что находится в его желудке. В частности таблетки. Осаму чувствует, как на нижнюю губу давят двумя пальцами. Он смыкает челюсть и мотает головой, мычит. Он сползает на пол. Его голова находится не над унитазом, отчего Накахара начинает кричать. Чуя берет его за волосы и тянет вверх. Дазаю больно, но рот он не открывает. Ему противно. От одной мысли, что у него вызовут рвоту, ему становится плохо. Нужно просто не открывать рот… – Сука… Я сейчас сломаю тебе нос, ублюдок! На нижнюю губу снова давят. Осаму придерживают за волосы. Он жмурит глаза и ерзает на месте. Волосы падают на лицо. Он слышит, как Чуя недовольно матерится и хрустит пальцами на левой руке. Впервые в жизни Накахара пугал Дазая. Злой, неуравновешенный… Он никогда таким не был. По крайней мере, Осаму его таким никогда не видел. Да и не терпел никакого насилия со стороны Чуи. Почти. Неужели все это из-за глупых таблеток? Дазай вскрикивает, когда его резко тянут за волосы. Это и оказывается ошибкой. Он чувствует в своем горле два тонких пальца. Также неприятную боль. Чуя царапает ему ротовую полость. Причем очень сильно. Но не это было самым главным. Осаму чувствует, как к его горлу подступает тошнотворный ком. Пальцы Накахары пропадают из горла. Чужая рука направляет его голову, и он тошнит ровно в унитаз. Рвота продолжается недолго. Как только она заканчивается, Дазай пытается сесть на пол и уткнуться в него же лицом, но этого не дают сделать. Чуя давит ему на плечо, заставляя прислонится спиной к стене. После к его губам подносят бутылку. Осаму не сразу это понимает, как и не понимает то, что от него хотят. – Открой, блять, рот, Осаму. Дазай делает это, после чего чувствует, как в его рту появляется что-то холодное и жидкое. Он ничего не глотает из-за непонимания, что это. Чуя материться и хватает его за подбородок. – Глотай, блять! Осаму прикрывает глаза. Он пытается сделать глоток, но у него не получается. Вся жидкость оказывается на полу и на его футболке. Также на самом Чуе. Накахара ругается, орет… И Дазаю от этого только хуже. Болит голова, ноги немеют… Он слышит все слишком приглушенно. В его рот снова заливают воду. На этот раз Дазай глотает хотя бы половину жидкости. Он весь мокрый. Ему тяжело держать голову. Веки тяжелеют с каждой секундой. Он снова чувствует, как его ударяют по щеке и тащат к унитазу, заставляя наклонится. В этот раз Осаму открывает рот, как только Накахара подносит пальцы к его губам. Он не хочет, чтобы Чуя кричал и бил его. Почему он так делает? Дазай ни в чем не виноват. Он хотел как лучше для себя. Он не думал, что Накахара так разозлиться. Осаму дергается. Его снова тошнит остатками пищи и водой, которую он недавно выпил. Он видит, как Чуя смывает его рвоту и снова берет в руки бутылку. Зачем все это? Зачем Накахара грубо хватает его за подбородок? Зачем пытается залить в него жидкость и всячески оскорбляет? Почему?.. Осаму что-то сделал? – Чуя… Накахара не отзывается. Он снова толкает Дазая в плечо. Тот ударяется позвоночником о стену и болезненно стонет. В него снова заливают воду. В этот раз он проливает намного меньше жидкости. Его сознание немного проясняется. Он может нормально говорить, но все равно соображает туго. Он чувствует себя отвратительно. Чуя снова толкает Осаму к унитазу. Он держит его за волосы и подносит два пальца ко рту. Дазай сжимает челюсть. Он не хочет снова повторять это. Ему хватило прошлых двух разов. Но… Он чувствует, как его ударяют кулаком по лицу. Почти вся сила удара приходится по переносице. Осаму видит, как в воду падают темные капли крови. Он чувствует на конце языка металлический привкус. В глазах темнеет, а в ушах неприятно звенит. – Открой свой ебучий рот, блять! Чую крупно трясет. У него трясутся руки и дергаются пальцы. В глазах присутствует нездоровый блеск. Он боится. Невероятно сильно боится. Если Дазай наглотался таблеток один раз, то будет и второй. И… Накахара не видит в чужой рвоте эти чертовы препараты. Они уже растворились в желудке Осаму, что явно усложняет задачу. Чуя даже не представляет, что ему делать и поможет ли все то, что он сейчас делает. И он чувствует стыд. Но этот стыд не превышает его порывов агрессии. Так что он бьет еще раз. На стене появляются брызги крови с его кулака и из носа Осаму. Их кровь мешается. Осаму начинает кашлять. Вроде в таком плачевном состоянии Накахара не должен его трогать, но Дазай, видимо, слишком плохо знает Чую. Он чувствует, как ему не хватает воздуха и как в глотке оказываются два тонких пальца. Они проталкиваются глубже, и Дазая снова тошнит одним только желудочным соком и водой, которую недавно в него влили. После этого он снова кашляет и ложится на холодный кафель, утыкаясь в него лбом. Он не обращает внимания на капающую из носа кровь и слюну, стекающую из уголка рта. Он просто пытается вдохнуть хотя бы немного воздуха, но у него не получается. Он снова и снова кашляет, периодически ударяя ладонью по кафелю. Осаму знает, что Чуя смотрит на это и ничего не делает. И… Дазаю так обидно. Накахара просто ушел к какой-то шлюхе, от которой Осаму выворачивает, и теперь так обращается с ним. Бьет, царапает горло, орет на него, оскорбляет… Дазай даже не знает, задыхается он от кашля или от обиды. Через некоторое время у него наконец получается вдохнуть. Он загнанно дышит и боится поднять голову. Если он сделает это, то Чуя с огромной вероятностью снова схватит его за волосы, притащит к унитазу и засунет два пальца в горло, оскорбив. Неужели он не знает, что мать Дазая была дома? Неужели просто не может понять Осаму? – Чуя… – Что ты, блять, от меня хочешь?! Его крик раздраженный, гневный. Это делает больно. – Что я тебе сделал? Что я вообще такого натворил, что ты относишься ко мне так? Накахара усмехается. Это злая усмешка. Он издевается. Он смеется с вопроса Осаму. Тот же в свою очередь выплевывает кровь, попавшую в рот. – Не понимаешь, да? Правда? Знаешь, единственное, что я могу тебе сказать, это то, что всем плохо. Он снова усмехается и подходит ближе к Дазаю. – Но это не повод глотать таблетки, не подумав о других. О людях, которым от этого было бы еще хуже. Чуя говорит с таким раздражением и… С такой обидой. Осаму не понимает этого и хочет что-то сказать, но дверь хлопает. Накахара куда-то уходит. Вроде в комнату Дазая. После выходит оттуда и проходит мимо ванны. Слыша звуки его шагов, Осаму съеживается и прижимает ладонь к носу. Но Чуя не заходит. Хлопает входная дверь. И… Дазаю от этого звука становится невероятно больно. Больнее, чем раньше. Осаму садится на кафель. Он прижимает тыльную сторону ладони к разбитому носу. Кружится голова, конечности все еще немеют. Ему невероятно тяжело и обидно. Чуя… Почему он постоянно делает так? Дазай ему ничего не сделал. Не оскорбил, не ударил… И это задевает его еще больше. Но он обижается не только на Накахару. На самого себя тоже. Он абсолютно все простит на завтрашний день и даже попросит прощения. Он ощущает себя тряпкой, но ничего не может с этим сделать. Ему тяжело оскорблять, бить Чую. Даже если он не прав, Дазай все равно попросит у него прощения. И ему стыдно за это. Он даже догадывается, из-за чего ведет себя именно так… И сразу чувствует себя неправильным. Но ненадолго. Он быстро отметает подобные мысли и сваливает все на ненормальную привязанность. Так хоть немного, но легче. Осаму просто ненавидит себя за это… Кровь на руке начинает засыхать. Кожу неприятно стягивает, но он не обращает на это внимания. Он чувствует себя избитым, порезанным, грязным, неправильным. Ошибкой. Ему так плохо… Кровь из носа давно не течет, но от этого легче не становится. Переносица болит, напоминая о жестоком ударе. Таком мерзком, жестоком ударе… А ведь Чуя точно прикасался к той девушке нежно, ласково целовал ее, кусал и снова целовал. Он, возможно, даже относился к ней с любовью. Пусть с фальшивой любовью, но… Хоть с какой-то. Хочет ли Осаму того же? Конечно нет, он даже о таком и не думает… Чуя не будет относиться к нему с любовью, ведь это неправильно. Это отклонение от нормы. Болезнь, которую нужно лечить. Дазай думает так, потому что ему положено так думать. Но… Разве нужно любить, чтобы хотя бы поддерживать и не бить? Просто быть рядом и говорить, что все хорошо, что все это пустяк. Не относится с такой жестокостью, ненавистью… Разве Дазай дал повод для того, чтобы так его ненавидеть? Нет… Он просто… Он не виноват, что он просто не может слышать, как его мать стонет. Он просто… Всхлип. Еще один, но громче. Рыдания. Осаму плачет и обнимает себя за колени. Слезы смешиваются с засохшей, размазанной по лицу кровью. Ему так обидно… И он знает, что не должен плакать. Ему нельзя этого делать. Ему чертовых 17 лет. Даже в возрасте 5 лет уже нужно перестать ныть, а он не может. Мерзкий… Мерзкий неудавшийся ребенок. Что бы сейчас сказала ему мать, увидев в таком виде? Она бы, наверно, сказала, что не хочет иметь такого сына. И отец бы сказал то же самое. А Чуя… Осаму проводит ногтями по кафелю и утыкается носом в свой локоть, не переставая плакать. Каждый раз, когда он думает о Чуе, он чувствует, как в нем что-то перестраивается, и он становится сломанным, неправильным, не имеющим шанса на починку. Он такой мерзкий п… Он не может произнести это даже в своей голове. Это делает ему больно. Он просто самый отвратительный человек… И Чуя прекрасно это выразил. Он не уснет в эту ночь. Он просто не сможет даже лечь в постель.

* * *

Все мои чувства разбиты и вытекают наружу.

Синдром восьмиклассника – Розы

Пятница. Дазай сидит напротив окна и не двигается. Он чувствует неприятную боль в теле и усталость. В четверг его состояние было еще хуже. Его несколько раз вырвало. Голова кружилась, а глаза краснели от непрерывного плача. Он чувствует себя так, будто его били всю ночь. Нос все также болит, напоминая о том ужасном дне. Чуя… Он так и не приходил. Даже не звонил. Осаму кашляет в кулак и встает с табурета. Он направляется к входной двери. Его взгляд падает на бордовый пиджак. Это пиджак Чуи… Он забыл его, когда уходил. И Осаму так хочет его вернуть, но Накахара вряд ли хочет видеть Осаму... А ведь Дазай правда ничего не сделал. Он даже не осознавал, что это может причинить ему вред и сделать кому-то больно. Кому-то – Чуе. Но… Нет. Вряд ли он что-то чувствовал из-за этого. Ему было безразлично, а спас Дазая он просто ради приличия. Осаму содрогается и хватается рукой за дверной проем. По его щекам снова текут слезы. Ему тяжело. Очень тяжело… Весь прошлый день он чувствовал себя униженным, побитым. Сейчас же ничего не изменилось. Его тошнит от самого себя, и с этим ничего нельзя сделать. Если бы он не чувствовал себя таким неправильным, может, тогда было бы легче. Но нет. Ему настолько плохо, что нет сил даже переставлять ноги. Дазай с трудом поднимает руку и снимает плащ с вешалки. Он надевает его и на несколько секунд задерживает взгляд на маленькой, прожженной сигаретой дырочке. Когда он только заметил ее, то совсем чуть-чуть злился на Накахару. Сейчас он даже не думает о том, что это может вызвать у него какие-то негативные эмоции. Это же… Чуя. Осаму тыльной стороной ладони вытирает слезы со щек. Те перестают течь, что не может не радовать. Он невероятно обижен. Накахара ведь даже не спросил его о том, случилось ли что-то и что вообще сподвигло Дазая глотать чертовы снотворные. Он просто ударил его несколько раз головой и несколько раз по лицу... Осаму этого не заслужил, но почему-то вину чувствовал. Может, Чуя был прав? Может, это сам Дазай сделал самую отвратительную вещь? Он открывает входную дверь и выходит в подъезд. Лестничная клетка заблевана. Пахнет чем-то кислотным, пивом и мочой. Осаму закрывает нос, чтобы его не стошнило, и выходит на улицу. Туман. Он застилает абсолютно все. Видеть через него невероятно сложно. Все многоэтажные здания почти скрыты. Только если подойти совсем близко, можно увидеть первые два этажа. Остальные теряются в этой белой дымке. Все будто отснято на старую мыльницу 2005 года. Все также размыто и будто в каких-то помехах. Накрапывает небольшой дождь. Холодно. Кажется, что погода соответствует самому Дазаю, но он быстро отметает эту мысль. Бред. Просто так совпало. Осаму идет по потрескавшемуся асфальту. Подошва его изношенных кед, на удивление, наполовину в песке. Все вокруг кажется невероятно грязным… И Дазай точно такой же. Почему-то есть такое мерзкое ощущение. И сейчас Осаму многого не понимает. Точнее, высказывания некоторых людей, которые он иногда слышал по телевизору или от соседей. Это похоже на что-то по типу: «Меня спасли от смерти, которую я так желал пару секунд в петле. И я будто заново родился, когда вдохнул свежего воздуха. Когда почувствовал запах своего любимого печенья и кофе с корицей. Я знаю, что эта попытка самоубийства – главная ошибка в моей жизни. И я с уверенностью могу сказать, что теперь я хочу жить, несмотря на проблемы. Ведь сама жизнь дана нам для того, чтобы преодолевать трудности, радоваться и ценить все, что есть вокруг нас. А главное – улыбаться всем и любить окружающих. И я думаю, что я не умер не только потому, что уходить на покой мне слишком рано и мне просто повезло. Я еще должен искупить грехи перед всевышними, богами…» И каждый идиот, который чудом спасся, идет кланяться в храм, будто бог и правда существует. Молится, стоит на коленях… А смысл? Для чего это? Кого ты, мать твою, благодаришь? Того, кого ни разу не видел? Того, кто даже если и есть, то ни во что тебя не ставит, потому что таких как ты – тысячи? Это бред. Если хочешь кланяться кому-то в ноги с благодарностями – иди к тому, кто вытащил тебя из гребанной петли, откачал после тяжелых успокоительных или просто вызвал тебе скорую, когда ты лежал в ванной со вскрытыми венами. Почему все благодарят за что-то бога? Религия – большой театр с множеством актеров-фанатиков. И Осаму больше всего ненавидит постановки в этом театре-храме... Почему он думает об этом? Дазай проходит некоторое расстояние и видит остановку. Издалека строение кажется совсем серым, но на самом деле оно тусклого синего цвета. Сначала Осаму кажется, что там никого нет, но вскоре он рассматривает яркое рыжее пятно, сильно выделяющееся среди темных красок. Это волосы Чуи. Он стоит там и ждет автобус… Стоит и ждет автобус. Осаму борется с желанием развернуться и убежать. Чуя… Что он скажет ему? Какая Дазай мразь? Эгоистичная блядота? Вшивая сука, не имеющая яиц? Нытик? Может, будет игнорировать? Пусть. Так будет даже лучше. Так будет лучше для них обоих. Когда Дазай подходит к Чуе, тот никак не реагирует. Он даже не смотрит на него. Накахара пинает носком кед маленький камушек. Каждый день они оба делают на этой остановке одно и то же. Пинают чертовы камни… Сейчас также ничего не изменилось. Осаму становится чуть поодаль от Чуи. Он хочет заговорить с ним, даже извиниться, но боится, что только усугубит ситуацию, что было слишком вероятно. Накахара снова начнет агрессировать, ругаться и оскорблять. А Дазай не сможет ему ответить. Он не знает, по какой именно причине, но не сможет. Возможно, он просто жалеет Чую, потому что того бьют дома. Или же за всем этим стоит другая причина. Дазай смотрит на Накахару. Тот, благо, не замечает этого, что было Осаму только на руку. На лице Чуи не появилось ни одной новой ссадины, так же как и синяка. Значит, его не били. И раз сегодня пятница, Накахара просто подойдет к медсестре и больше у него не будет проблем. По крайней мере со школой. Осаму облегченно выдыхает. – Чуя, я… Резкая боль в ребрах. Воздуха начинает не хватать. Дазай кашляет и хватается обеими руками за грудную клетку. Это невероятно больно… Но физическая боль не может превысить ту, которую обычно никто не видит. Чуя снова ударил Осаму. Хотел в живот, но попал по ребрам. Но от этого легче не становится. Он задел и его. Только… Дазаю все равно на это. Больше его беспокоило то, что Накахара ударил. Снова. Ударил. – Я – последняя буква в алфавите, животное. Чуя фыркает, после чего отхаркивает на асфальт рядом с Осаму. Жалел ли он все это время о содеянном? Да. Раскаивался? Нет. Разве Дазай не заслужил? Всем тяжело. Не только ему одному. Это не причина просто глотать таблетки пачками, когда твой собственный друг находится у тебя дома. Это эгоистично, противно… И Осаму эгоист. Противный, бесхребетный эгоист. Он даже не подумал о Чуе. Что он будет чувствовать, как на это отреагирует и как больно ему будет. Осаму ни о ком не думал. Все было, мать его, хорошо. Почему он стал пить таблетки? Хотя Чуе плевать. Нет такой причины в пустом доме, по которой можно захотеть умереть. Никого в этой ебучей квартире не было. Никто ничего не мог ему сделать, навредить… Но он справился сам. И Накахара чувствовал такое отвращение по отношению к Дазаю… И он не хотел, чтобы тот начал оправдываться. Он просто не хотел, чтобы Осаму еще сильнее пал в его глазах. – Чуя… – Я 16 лет Чуя. И знаешь, если бы я тогда не пришел в квартиру вовремя, тебе бы, сука, вечно было 17, урод. Ты бы сд… Умер в своей же постели. Как ты думаешь, как бы отреагировала на это твоя мать? А как бы отреагировали близкие тебе люди? С его губ почти срывается: «А как бы отреагировал я?» Он вовремя замолкает. Ему больно от одной только мысли, что он бы лег рядом с трупом, если бы пришел чуть позже. Он бы тогда просто сошел с ума? Наверно… Осаму единственная его опора, и он дорожит им, хоть и не показывает этого. Он наоборот старается сделать вид, что ему абсолютно безразлично. Так Чуя кажется менее уязвимым, и так никто не ударит его по слабой стороне. Особенно он боится, что это сделает Дазай, поэтому и ведет себя так. И именно поэтому он так реагирует на глупое действие Осаму. Он мог умереть. И что бы тогда оставалось делать Чуе? – Ты даже не даешь мне просто объясниться… – И что ты мне скажешь? Таблетки сами тебе в рот закатились? Пошел ты на хуй, Дазай. Накахара не чувствовал ничего, кроме злости. Он хотел бы вести себя иначе, но просто не умел. Он слишком долго скрывал свои эмоции в этом месте и не заметил, когда просто разучился ими пользоваться. Автобус подъезжает через одну минуту. Чуя заходит в него и не оборачивается. Он идет вглубь салона и садится на первое попавшееся свободное место. Он знает, что Дазай заходит в транспорт и также знает, что тот стоит где-то в начале. Но Накахара старается туда не смотреть. Он не хочет видеть Осаму.

* * *

Кое Озаки сидела за своим столом и перебирала различные бумаги. Справки учеников об освобождении от физкультуры, справки учеников об освобождении от физкультуры и еще раз справки об освобождении от физкультуры. И почему все это хранится у нее, а не у классных руководителей? Точно… Дети же просто благополучно оставляют их здесь. Десятки забытых справок… И только некоторые из бумажек на столе – правда что-то важное. Может, ей уволиться и не мучиться со всем этим? Женщина встает из-за стола и берет папку с документацией. Она ставит ее на прежнее место и садится на стул, стоящий рядом. Она так устала за сегодня… Еще и Чуя зайти должен. Если, конечно, не забыл. Но она была бы рада, если бы правда забыл. Тогда бы ей пришлось выполнять в несколько раз меньше работы, и она смогла бы спокойно сесть и выпить свой заслуженный кофе, аромат которого утром она даже не успела почувствовать. Кое устало поворачивает голову и смотрит на дверь, когда слышит, что по ее поверхности кто-то стучит. Она уже готова увидеть на пороге кого-нибудь из педагогического состава или директора, который сегодня решил взяться за работу учреждения, так как кто-то из начальства указал ему на ошибки и на некомпетентность школы. Но она не видит там ни учителя, ни директора, ни даже какого-нибудь ученика, пришедшего за справкой о болезни. – Осаму?.. Твою мать!