Пустота

Остыла кровь снаружи, слизывай и чувствуй

Вкус железа, искрами в глазах ищи те фразы,

Что не сказать.

Найтивыход – Ты никому не нужен

Женщина не успевает среагировать вовремя. Раздается глухой стук. Дверь немного прикрывается. Осаму лежит на полу вниз лицом. Он оказывается в довольно нелепой позе, но Кое это не волнует. Она быстро подбегает к юноше и поднимает за руки. После закидывает на плечо и кладет на кушетку. Ей не положено, но она волнуется. Не каждый ученик заходит к ней в кабинет, после чего падает на пол с таким звуком… Обморок. Пусть это будет, мать его, обморок… Она прикасается пальцами к чужому лбу. Падая, Осаму каким-то образом разбил себе лицо, хотя высота не такая большая. Да что там… Лицо у него давно разбито. Бровь зажила в одном месте. Есть шрам. Возле него еще одна рана. На скуле ссадина. На второй – синяк. Уголок рта порван. Переносица неестественного синеватого оттенка. И... Она трогает его нос. Под пальцами она не чувствует горбинки. Не сломан. Просто сильно ударили. Женщина подбегает к шкафу с медикаментами. Она как можно быстрее находит ампулу аммиака и вату. Движением ладони, приставив тонкий край ампулы к твердой поверхности стола, она разбивает ее и выливает половину жидкости на вату. Неприятный запах заполняет кабинет, но она старается не концентрировать на этом внимание. Она подходит к подростку, лежащему на кушетке, и приподнимает его голову. После подносит к чужому носу вату. Голова, лежащая на ее ладони, дергается. Осаму открывает глаза, в уголках которых скапливаются слезы от неприятного запаха, морщиться. Он вдыхает ртом тогда, когда Кое отходит от него и отбрасывает кусок ваты на свой стол. Он пытается привстать на локтях, но голова снова начинает кружиться, и он падает на этот раз с кушетки. Он не понимает, почему, но лоб и нос болят. Локти и колени тоже. – Осаму… Тише, не шевелись. Его поднимает медсестра. Он снова ложится на кушетку. Перед глазами какие-то непонятные зеленые, желтые и белые пятна, похожие на звезды. На виски давит с двух сторон. Хочется пить. Он не помнит, как оказался здесь. Может, пришел сам. Может, привели. Но зачем? Ему и раньше было так плохо? – Кое-сан… Его голос хриплый. Медсестра не отзывается. Скорее всего не слышит. Она что-то ищет в шкафах. Что – неизвестно. Осаму не может сконцентрировать свой взгляд на чем-то. Все плывет и скачет. Тело болит. Глаза – тоже. Сколько сейчас времени? – Кое-сан, пожалуйста… – Осаму, лежи. Подожди немного. – Дайте воды… Женщина перестает рыться в шкафу, что можно понять по отсутствию какого-либо звука. Она наливает из графина в стакан холодную воду. После садится рядом с Осаму и приподнимает его голову. Она подносит посуду к его губам, слегка наклоняя. Дазай начинает пить. Медленно, устало. Кое старается быть спокойной. Возможно, если бы это был кто-то другой, она бы испугалась не так сильно… Где твой профессионализм, Озаки? Когда стакан становится полностью пустым, женщина ставит его на стол и снова подходит к шкафу. Через две минуты она вытаскивает оттуда аппарат для измерения давление. С ним же она подходит к Осаму. – Дай руку, пожалуйста. Дазай никак не реагирует. Он прикрывает то один глаз, то другой. Почему-то Озаки больно смотреть на это. В прошлый раз Осаму выглядел также ужасно: с синяками под глазами, с невероятно бледной кожей... Сейчас же все только хуже. Побитое лицо, покрасневшая глазница, предобморочное состояние… То, что было раньше, просто не сравнится с этим. Что так тяготит этого подростка? Что так уничтожает его? Кое не просит его об одном и том же во второй раз. Она берет Дазая за руку и просовывает ее в плечевой манжет, после чего затягивает и помещает под плотную ткань стетоскоп. И… восемьдесят, мать его, на шестьдесят. Пониженное давление. Нездорово пониженное давление. – Осаму, как ты себя чувствуешь? – Голова кружится… Смотреть на что-то тяжело… Женщина тяжело вздыхает и убирает тонометр на ближайшую поверхность. – Давай я позову Чую, чтобы он довел тебя до дома? – Не хочу… Не надо… Осаму снова пытается подняться на локтях, но падает. Кое же на это ничего не говорит. Она видит, что встать Дазаю крайне тяжело, а дойти до дома – невозможно, но не говорит об этом. Что с ним? Не могло же его давление просто так упасть. Тем более, насколько она знает, Осаму не метеозависимый. Может, у него была физкультура? Или он таблетки какие-нибудь пил? – Осаму, какой у тебя урок? – Физика. Женщина молча подходит к столу и берет в руку ампулу с аммиаком. Она снова выливает жидкость на кусок ваты и подходит к Дазаю. Она говорит ему сесть, что он и делает. С трудом, но делает. После, женщина снова подносит к его носу вату. Осаму дергает головой и ударяется затылком о стену, начиная шипеть. Кое тяжело вздыхает. – Возьми с собой эту ватку. Если голова начнет снова кружится, просто понюхай ее. Если будет совсем плохо, приходи еще раз. Я выпишу тебе освобождение от уроков и поедешь домой. Сам дойдешь до кабинета? – Да, дойду… Осаму говорил неуверенно. У него все еще совсем чуть-чуть кружилась голова. Скорее всего это побочки от снотворных. Или же все происходило от волнения и стресса, что тоже вероятно. Дазай встает с кушетки и сразу хватается за шкаф. Он слышит, как Кое снова спрашивает у него, точно ли он дойдет сам. Осаму же на это отвечает, что справится. Он направляется к двери, после чего выходит в коридор. Тихо. Не слышно даже шагов учителей, чьих-то голосов или криков учеников. Вообще ничего не слышно. Осаму подносит вату к своему носу, после чего снова дергает головой, чувствуя неприятный запах. Никаких изменений… Это было не из-за его предобморочного состояния. В коридоре правда было настолько тихо. Это, почему-то, настораживает его. Он направляется к двери в уборную. Зайдя туда, он тоже никого не видит. И не слышит... Даже кран, который несколько дней назад капал, не издавал никаких звуков. Эта тишина давит на уши. Такую же тишину он слышал тогда, когда засыпал под воздействием таблеток. Дазай подходит к крану и открывает его. Шум воды какой-то слишком тихий. Это раздражает. Его ладоней касается холодная вода. Он омывает лицо и смачивает некоторые пряди волос. Ему становится плохо. Кажется, что ноги немеют, но это не так. Он может упорно стоять на них. Подушечки пальцев неприятно покалывает. В ушах звенит. Он снова подносит кусочек ваты к своему носу. Неприятный запах заставляет немного прийти в себя, но слышать лучше Осаму не стал. Ему хочется забыться. Отключить свое сознание, ни о чем не думать, чтобы на него просто не давило все это… Чуя с ним так и не заговорит? Дазай хватается за раковину и часто дышит. Ему хочется засунуть два пальца себе в глотку и выблевать все в унитаз, как бы он это не любил. Он хочет убедиться, что таблетки больше не действуют на него, но он просто не доходит до унитаза. Просто не доходит… Осаму поднимает голову и смотрит в зеркало с сотнями отпечатков пальцев. Такое же и у него дома… Только и с отпечатками потных, жирных ладоней. Его отражение кажется ему невероятно мерзким. Избитый нос, разбитая бровь, покусанные губы… Все это так напоминает ему о Чуе... И о том дне. О дне, когда Накахара облапал какую-то суку и пришел к нему в дом, после чего бил теми же руками, которыми и трогал эту шлюху. Эти пальцы, возможно, были не в тех местах, в которых должны. Накахара точно трогал ее там, где должны трогать те люди, которые крайне близки. В эротическом плане. А они… Чуя с этой шалавой был знаком от силы десять минут. И то не факт. Они, скорее всего, трахались, как в последний раз. И Осаму не знает, почему, но бесится. Дазай ударяет кулаком в стену. Его взгляд размывается по краям. Он чувствует невероятное раздражение. Так же злость, обиду и отвращение. Отвращение к той вшивой суке, которая касалась Накахары и дала ему же. К той вшивой суке, которая так страстно целовала его на лестничной клетке, засовывая язык ему в рот и вылизывая, пошло причмокивая. От воспоминания этой картины у Осаму колит губы. Он снова ударяет по пожелтевшей плитке. Костяшки руки краснеют, но они не сравняться с костяшками Чуи. Покрасневшими, с кровавой корочкой, воспалившимися… Осаму так хочет взять его ладонь, притянуть к себе и обработать раны. Перебинтовать, подуть на них… И Дазаю совершенно все равно, что эти руки Чуя сбил об его же лицо. Он хочет прижать тыльную сторону его ладони к своей щеке, ощутить ее тепло… И он, блять, понимает, что это ненормально. Это неправильно. Так быть не должно. Но он не может… Просто не может не думать о подобном. Осаму опускает взгляд и часто дышит. Голова начинает кружиться, и ему ничего не остается, кроме как снова поднести ватку к носу. На этот раз он не дергается, так как держит белый хлопок на достаточном расстоянии. Ему невероятно плохо. И… Он снова и снова видит перед глазами Чую, который обнимает эту светловолосую шалаву за талию. Мерзко. Его раздражает это. Он смотрит на кусок острой плитки, торчащий из стены.

* * *

Он вертел математику и все, что с ней связано, на своем члене. Чуя делал вид, что что-то старательно записывал в тетрадь. На самом же деле он занимался совершенно ничем, только чиркал ручкой по листочкам, заботливо данным одноклассницей. Ему нравилась математика, но сегодня делать что-то просто не было сил. Как бы он себя не заставлял и не принуждал, некоторое невозможно было выбросить из головы. Он поступил неправильно. Осаму вряд ли хотел, чтобы его били. Тем более под действием таблеток. И… Если он их глотал, это значит, что ему и без ударов Чуи было особо «хорошо». Но как бы Накахара не уверял себя в том, что Дазай не виноват, он все равно злился на него. Если бы он правда умер, то Накахара просто не пережил бы этого. Он бы убился с горя и лег бы рядом. Но он не скажет об этом Осаму. Пусть Дазай думает, что Чуя ведет себя так по совершенно другой причине. Хотя… Рано или поздно он поймет, что Накахара просто волнуется. И, возможно, это даже чересчур заметно. Но ведь Чуя не может чувствовать подобное… Ему это не свойственно, мать его. – Простите, можно выйти? – Накахара! Ты мало того, что витаешь в облаках на уроках, так еще и постоянно отпрашиваешься в туалет! У тебя недержание?! – Это естественный процесс. Я не могу это контролировать… – Иди! Чуя встает из-за парты и быстро направляется к выходу. Вскоре он оказывается в коридоре. Там никого нет. Даже директора, который сегодня, к сожалению абсолютно всех людей, находящихся в учреждении, был в школе. Накахара идет к уборной. Там он никого не встречает, что не может не радовать. Он закрывает дверь изнутри и открывает окно. Ему ничего не стоит вытащить пачку сигарет из кармана брюк. Также ничего не стоит закурить, усаживаясь на подоконник и высовывая руку с никотиновой палочкой из открытой форточки. Он не сразу замечает на поверхности кусочки плиты со стены. Также не сразу замечает то, что окно в левом нижнем углу треснуло. – Пиздец. Накахара затягивается сигаретой и выдыхает дым в потолок. Он прекрасно понимает, что даже открытое окно ему не особо поможет полностью избавиться от запаха, но курить хочется. Очень сильно. Особенно тогда, когда он так переживает. Он все еще думает об Осаму и об его поступке. Зачем? Неужели он просто так решил наглотаться таблеток? Что случилось? Его что-то волнует? Какие-то проблемы, раз он видит только такое решение? Боже… Почему Чуя сначала делает, а потом думает? Дазаю просто нужна была поддержка. Но он тоже виноват. Он не должен был глотать таблетки, когда в его окружении так много людей, которые любят его и дорожат им. Мама, возможно одноклассники, друзья… И Чуя, блять, тоже. Как бы он не отрицал, но он тоже невероятно привязался к этому длинноногому ублюдку. И... Это не помогает ему просто взять и простить Осаму, извиниться за то, что ударил. Он не может это сделать, потому что просто не находит оправдания действиям Дазая. Чуя затягивается и стряхивает пепел на подоконник, сам этого не замечая. И… Он не слышит, когда дверь открывается. Только силуэт директора в проеме заставляет его прийти в себя и потушить сигарету о свою ладонь, предварительно сломав никотиновую палочку в нескольких местах. Хотя это, возможно, было уже бесполезно. Мужчина точно почувствовал запах сигарет. – Ой, здравствуйте, Мори Огай. Накахара сразу соскакивает с подоконника и подходит ближе к раковине. Ему бы свалить отсюда… Просто уйти, чтобы никто ничего не узнал. Его за курение в туалете могут исключить, а потом написать ему самую ужасную характеристику, с которой его не возьмут ни в одну из школ. – Почему дверь была закрыта? – А… Я… Ну я не особо комфортно чувствую себя с открытой? Мужчина стоит с невероятно серьезным лицом, от которого у Чуи темнеет в глазах. Он даже не чувствует боль от ожога на руке. Пока что. – Ага… А окно почему открыто? – А… Оно и до меня открыто было. Оно же не закрывается вообще… – А ты откуда знаешь? Чуя замолкает и начинает пялиться на носки своих кед. Сука… Его исключат отсюда сегодня же. – Я… Ну… – У тебя табак из руки высыпается, кстати. Чуя прикусывает язык. Твою мать. Почему сегодня? В остальные дни, когда директор был в школе, он никогда по туалетам не ходил. – Извините… Такого не повторится… – Разумеется, что не повторится. А сейчас иди к Кое-сан. Она тебя звала. И скажи ей про свою руку. Ты-то точно сигарету об ладонь потушил, потому что о другую поверхность не успел бы. Да и у тебя в целом руки выглядят плачевно. Мужчина усмехается. После выходит из уборной, от чего Чуя облегченно выдыхает. Чтобы этот Огай в гробу перевернулся... Все, мать его, видит. И до рук доебался, и до всего остального. Такой же дотошный, как и их учительница истории. Накахара выбрасывает остатки сигареты в урну. Смотря, как табак осыпается с его ладони, ему хочется плакать. Курение – совершенно недешевое удовольствие, а он сломал половину сигареты из-за вшивого директора... С его появлением он сразу забыл и о Дазае, и обо всем остальном, а теперь в голове была только Кое, к которой он должен был сходить еще с самого утра. А сейчас уже... Урок пятый? Неужели ей правда нужно было вспомнить о нем сегодня? Чуя выходит из уборной и направляется вдоль по коридору. Ему не составляет труда дойти до кабинета медсестры, постучать в дверь, после чего зайти в помещение. Кое что-то ищет в различных бумажках и какое-то время просто не обращает на него внимания. – Ох, Чуя, здравствуй. Садись. Женщина начинает что-то записывать в медицинской карте, и Накахара почему-то уверен, что та не принадлежит ему. Он садится на кушетку и смотрит на рыжую прядь, выбившуюся из пучка Кое. Ее волосы более тусклые, нежели его собственные. Он хочет что-то сказать, но не успевает. Озаки начинает первая: – Как ты себя чувствуешь? – Нормально. – Так, хорошо. Поясница болит? – Нет. – Мазью пользовался? – Да. – Хорошо… Сосед больше к тебе не лез? – Он уехал на какое-то время… Чуя врал. Никакой сосед не уезжал. Просто… Его отца не было дома. Он не знал, почему, но его просто не было. С того дня, как Накахара вернулся домой, он ни разу не видел мужчину. И ему безумно повезло с этим. – Так, хорошо… Женщина кладет ручку на стол с приглушенным стуком. Она встает из-за стола, беря в руки несколько медицинских карт. Через некоторое время они оказываются в определенном месте в шкафу. Чуя смотрит за ее действиями и трясет рукой. Место, о которое он потушил сигарету, болело. На коже появился небольшой кружок, в котором стремительно скапливалась лимфа. Неприятно… Он хочет сказать ей об этом. Он начинает готовиться, придумывает отмазки на то, что это такое и как появилось. Хотя… Озаки вполне могла почувствовать от него запах табака еще до того, как он зашел в кабинет. И если он признается, что правда курил, то она начнет читать ему лекции о том, как же никотин вредит здоровью… Нужно просто сказать. Он обдумывает все еще раз и… – Прости, Чуя, я могу тебя попросить? Твою мать. – Конечно… Чуя трясет ладонью в воздухе, пытаясь сделать что-то наподобие ветра. Это должно хоть немного избавить от боли… Но нихуя не помогает. Его это крайне раздражает. – Ты можешь присмотреть за Осаму? Вы же соседи… И к тому же друзья? «Вы же друзья?» Это режет слух. Чуя не знает, почему, но невольно дергает бровью. Хороший вопрос. Очень хороший, мать его, вопрос. Бьют ли друзья друг друга до ран на лице?

* * *

Вы когда-нибудь чувствовали, как от безысходности и пустоты немеют ваши ноги? Прошла неделя, а Чуя ему так и не ответил. Ни на звонки, ни в социальных сетях. Он даже не разговаривал с ним, а на остановке тщательно избегал. Да, это звучит глупо… Но он почти заходил за обратную сторону постройки. И Осаму просто не шел за ним. У него до сих пор не перестал болеть нос, поэтому он не лез. Не хотелось, чтобы боль усилилась и стала напоминать ему, как сильно Накахара ненавидел его. Хотя… Можно ли назвать его чувства ненавистью? Да, вполне… Осаму это заслужил? Дазай хочет пошевелиться, но на это нет сил. Сейчас около шести часов вечера. Пятница. Будут выходные… Но от них не легче. В квартире тишина, которая давит на уши хуже, чем звуки дрели, изредка слышимые летом. Осаму так хочет снова позвонить Чуе, но его рука не тянется к телефону даже на миллиметр. Ему так плохо… Голова кружится, глаза закрываются, но он не может уснуть. Всю эту неделю он не сомкнул глаз больше, чем на два часа. И… Когда его веки опускаются, он каждый раз видит Чую и хочет сломать себе ребра, вспороть живот, вытащить кишки и наконец понять, из-за чего так тепло внутри. Он хочет почувствовать, как в его животе ничего, кроме холода, не остается. Он хочет просунуть руку внутрь себя и не ощутить там тепло. Непонятное, глупое и неправильное тепло, которого быть не должно. И… Он снова видит эти шелковистые рыжие волосы, струящиеся по чужим плечам. Длинные, красивые волосы, которые ярче самого солнца. Бледные плечи без единой веснушки, что было так странно, но так очаровательно. Он просто хочет увидеть Чую. Нормально, не мельком на улице. Он хочет увидеть его острые клычки, коснуться руки, обработать раны… Это так ненормально. Осаму ощущает себя больным, когда думает о подобном. Он – отклонение. Он – синоним к этому слову. Все его нутро, все его тело – синоним к слову отклонение. Он просто… Мусор. Он не должен быть таким. Это, как минимум, неправильно. Осаму смотрит на таблетки, лежащие на поверхности стола. Это снотворные. Пил он их или нет – разницы не было. Со снотворными он не мог уснуть. Без снотворных – тоже. Только если удвоить дозу… Но он боится. Он каждый раз вспоминает Чую: кричащего, злого, бьющего его по лицу… И от этих таблеток ему сразу хочется тошнить. Так же, как и от самого себя. Он получил за дело. Он полностью это заслужил. Ему не нужно было глотать таблетки. Но… Он все равно чувствует обиду, даже если виноват во всем сам. И он с уверенностью может сказать, что если бы Чуя не ушел тогда, Осаму бы вряд ли обижался. Он бы подполз к нему, взял за руку и начал целовать окровавленные костяшки, сбитые о лицо Дазая. И пока Накахара отдавливал бы ему половые органы и пинал коленом в живот, Осаму бы и слова не сказал. Только бы продолжал слизывать кровь, периодически извиняясь и ерзая от боли. И ему так стыдно… Так не должно быть. Он просто не должен чувствовать подобного. Это началось, наверно, еще с его 11 класса, когда они с Чуей так сблизились… И Осаму просто все это время игнорировал все, что происходило с ним. Подавлял другими эмоциями, не замечал, делал вид, что этого нет… Но оно, блять, было. И это можно было понять. Другие, возможно, не осознавали... Но он знал. Знал давно, но делал вид, что все хорошо. Он больной. Видимо, акушеры потянули его за шею или уронили вниз головой. Или он просто когда-то ударился в детстве, что нарушило работу его мозга. Это же болезнь… И от этой болезни у него и… Отвращение к женщинам. Осаму всхлипывает. Он не плачет. Этот звук невольно вырывается из его глотки, да и больше походит на полустон-полувой. Он чувствует себя ужасно. Ему хочется сломать себе все конечности, рассыпаться, как кукла… Он умирает от ненависти к себе. Его поглощают усталость и плохой сон. Стоило Чуе исчезнуть из его жизни на какую-то неделю, и он уже остается наедине со своими мыслями, что страшнее любых монстров, о которых так разговаривают дети помладше. И… Эти мысли шепчут ему отвратительные слова с одним значением. Два из них начинаются на «п». Другие два – на «г». Он так избегает их… Не проговаривает в мыслях из-за страха, что они могут привязаться к его имени, остаться клеймом на лбу… Он боится того, что влюблен в Чую Накахару. Пожалуйста, не путай привязанность с любовью! Это разные вещи! Путая их, ты делаешь себе больно! Обрекаешь себя! Делаешь себя таким мерзким… И он не думает, что отрицание порой такое глупое. Люди отрицают очевидные вещи… Но он не делает так. Он отрицает свои собственные мысли, вводящие его в заблуждение. Они просто спутались с чем-то, и в голове теперь каша… Он не может любить парня. Тем более Чую. То, что он просто хочет наладить с ним отношения, ни что иное, как дружба, привязанность. Они стали друг другу близки. Стали опорой друг для друга… И Осаму просто не может любить эту опору так пошло, мерзко… Он не такой. А отвращение… Отвращение к женщинам появилось из-за матери. Из-за ее нижнего белья, слишком пошлых звуков из комнаты. Это все из-за этого. Как он вообще мог подумать о чем-то другом? Это бред… Но каким бы бредом он это не считал, его все равно трясет, и он не может отрицать, как тепло ему становится, когда он вспоминает силуэт Чуи Накахары. И… Осаму тянется к телефону.

* * *

Когда он идет к подъезду Осаму, он ни о чем не думает. Он даже не предполагает, что они встретятся, так как Чуя не идет в квартиру Дазая. Он все еще не хочет его видеть. Чуя заходит в подъезд. После поднимается на пятый этаж. Там он никого не видит. Это разумно… Он должен встретить ее только в квартире. Она звонила ему… Та самая девушка, с которой он трахался пару дней назад. Она горяча в постели, хоть возраст ее не так огромен. И, на удивление, она крайне опытна. И Накахаре это безумно нравится. Чуя кладет руку на ручку двери, но не спешит опускать ее вниз. Он чувствует, как в кармане брюк вибрирует телефон. Это заставляет его шикнуть и раздраженно вытащить мобильный. Он смотрит на имя контакта, которое раздражает его еще больше. Дазай… Неужели он так и не понял, что Накахара не хочет с ним разговаривать? Со слабым, эгоистичным идиотом… Он бы умер, а Чуя остался бы совсем один. И при мыслях о подобном Накахара обижается еще сильнее. Неужели Осаму настолько не ценит его? Не ценит свою жизнь? Тупая безмозглая мразь. Чуя выключает телефон и кладет его в карман плаща. Теперь Осаму не сможет дозвониться до него даже при большом желании. Накахара заходит в квартиру без стука. Через несколько секунд к нему подбегает девушка. Она в одной только футболке. Внизу ничего нет, кроме нижнего белья. Смотря на эту картину, Чуя сглатывает. Он и сам прекрасно знал, что идет сюда не просто поговорить… Но все равно от этой картины ему делается не по себе. Точнее, он чувствует накатывающее возбуждение. – Я так тебя ждала… Девушка хитро улыбается, после чего подходит к Накахаре и закидывает руки ему за шею. Она целует его пошло и развязно, сразу проталкивает язык в рот, смешивая свою и чужую слюну вместе. Она обхватывает одной рукой его шею, другую перемещает на пах, оглаживая пальцами. Девушка слышит, как Чуя начинает дышать быстрее и чувствует, как ее ноги перестают соприкасаться с полом. Накахара подхватывает ее на руки и усаживает на стол. Он чувствует, как она, не переставая кусать его губы, начинает расстегивать чужие брюки. После эта же рука, пытающаяся избавится от лишней ткани, оказывается у него на члене. Она оглаживает головку, прощупывает вены… Это не может не доставлять удовольствия. И Накахаре совершенно безразлично, что они даже не поздоровались, не поговорили… Так и должно быть. Девушка отстраняется. Чуя снимает с нее всю одежду. Теперь она сидит на столе в одном только нижнем белье. Но это ненадолго. Вскоре бюстгальтер остается лежать на полу вместе с бельем Накахары. – Пожалуйста… Я хочу твои пальцы внутри себя! Она обхватывает его член крепче, после чего кусает за шею. Чуя стонет, после чего стягивает с нее белье полностью. Его пальцы почти сразу оказывается в чужом влагалище. Девушка прогибается и ложится на стол, придерживаясь на локтях. Таким образом она дает рассмотреть себя. Она шире раздвигает ноги и старается насадиться на пальцы, чтобы те как можно глубже оказались в ней. Когда Накахара добавляет третий палец, девушка хватается за поверхность стола и кричит. Не от удовольствия. Это доставляет боль, но вскоре она привыкает и кричит громкое и пошлое «еще». Чуя на это ничего не отвечает. Он чувствует, как внизу живота начинает болеть. Добавляя четвертый палец, он ощущает, как возбуждается сильнее. Сейчас ему не кажется это мерзким, грязным, не таким, каким должно быть… Все прекрасно. – Где здесь презервативы? Его голос низкий и немного хриплый. – У меня в кармане кожанки… Она там… В зале, на кресле… Она стонет, когда Накахара вытаскивает из нее все четыре пальца разом. Она не смотрит на него, когда тот уходит вглубь квартиры. Ее два пальца опускаются ниже, к влагалищу. Она проталкивает в себя две фаланги, начиная стонать имя Чуи. Тот же не обращает на это внимания, начиная раскатывать презерватив по члену, как только возвращается из зала. – Пожалуйста… Давай, войди в меня… Накахара на это только ухмыляется. Он подходит ближе к девушке и притягивает ее за бедра. Она убирает пальцы из себя, после чего Чуя входит в нее одним грубым толчком. Та стонет и хватается одной рукой за его плечо. Он же в свою очередь просто вдалбливается в ее тело, пока она мычит ему на ухо. – Как же я обожаю тебя… Чуя, еще… Да! Это продолжается еще около 15 минут. Стоны, крики, шлепки, пошлые выкрикивания и все остальное. Все это прекращается, когда девушка наконец достигает оргазма, а Накахара стягивает со своего члена презерватив. После полового акта Чуя почти сразу одевается и выходит из квартиры. Девушка же продолжает лежать на столе, на что Накахара не обращает внимания. В подъезде стало значительно холоднее. Чуя становится у лестничных перил и вытаскивает из кармана плаща телефон и пачку сигарет. Почти сразу он включает мобильный, вводит код от SIM-карты и смотрит на экран блокировки. Несколько пропущенных. И все от Дазая. В пальцах Накахары сигарета. Он понятия не имел, какое название носит то, что он так часто курит. Зачем ему вообще это знать? Главное, чтобы его устраивало не само название, а продукт. Он ищет в кармане коробок спичек. На это у него уходит одна с лишним минута. Он поджигает палочку с зажигательной головкой и прикуривает от нее же. На удивление, он не думает о недавнем половом акте. Он смотрит на экран своего телефона и видит имя контакт. Имя Дазая. Чуя хочет перезвонить ему и, возможно, извиниться. Ведь его вина в этой ситуации есть тоже… Но кто заставлял Осаму глотать таблетки? Кто-то засыпал его в них? Нет. Он просто без причины принял сильнодействующие препараты в огромном количестве, хотя знал, что это может привести к летальному исходу. Чуя затягивается и стряхивает пепел. Запах его сигареты перебивает абсолютно все запахи вокруг. По крайней мере пока что. Он смотрит на побитые ступеньки и представляет, сколько людей падало с них в состоянии алкогольного опьянения. Смотрит на расшатанные перила и догадывается, сколько пьяных подростков сидело и раскачивалось на них, после чего падало. Кому-то везло, кто-то ломал шеи. Он смотрит на треснутое окно и представляет, как какой-нибудь невоспитанный внук дряхлой женщины бросил в него камень. Он пытается цепляться за что-то взглядом и просто отвлечься, но у него не получается. Он затягивается и вспоминает о Дазае. О том, как на балконе они смеялись и слушали старую недовольную бабку. Как сидели на остановке до самого вечера. Как оба оказались в медпункте в одно время. Как он избил Осаму и промывал ему желудок… Чуя сжимает фильтр пальцами слишком сильно, сминая его и превращая во что-то непонятное, стоящее вертикально. Курить становится неудобно и почему-то противно. В нос ему резко ударяет непонятно откуда взявшийся кислотный запах. Он тушит сигарету о перила, хотя у него оставалась еще половина. Он выбрасывает на бетонный пол остатки, после чего спешит уйти из подъезда. Он спускается по лестнице и оказывается на четвертом этаже прямо напротив квартиры Осаму. Видя эту дверь, он сразу чувствует несколько эмоций: чувство стыда, злость, обида и желание извиниться, поддержать… А если Дазай снова лежит в своей постели, наглотавшись таблеток? Что если он труп? Нет, это просто бред… Нужно уйти отсюда как можно скорее, чтобы избавиться от этого навязчивого желания зайти в чужую квартиру и проверить, как чувствует себя тот человек, который сейчас находится внутри. Еще этот вопрос Кое… «Ты можешь присмотреть за Осаму?» Почему она попросила его об этом? Твою мать. Просто нужно уйти… И не возвращаться некоторое время. Накахара становится на первую ступеньку спуска к третьему этажу, но слышит, как сзади за ним открывается дверь. Он не оборачивается, как бы ему ни хотелось. – Чуя? Его же собственное имя, вылетевшее из чужих уст, заставляет его посмотреть на человека, который только что это произнес. Он встречается взглядами с Дазаем. И первое, что он замечает и что его беспокоит, это то, какой же Осаму убитый.