Пустота

Он сам не понял, как толкнул Осаму и прошел в его же квартиру. Он закрыл за собой дверь и направился в сторону Дазая, который стоял возле дверного проема кухни и шипел, держась за плечо. Видимо, ударился… Но Накахару сейчас это не волновало. Он нагнал его в один шаг и почти сразу ударил кулаком по лицу. Каково же было его удивление, когда Осаму упал. Был слышен грохот. Сам же он никаких звуков не издал. Только схватился рукой за разбитый нос, из которого снова шла кровь. Накахара даже на секунду почувствовал вину, но быстро отбросил эту ненужную эмоцию. Он смотрел на хилое, слабое тело Осаму, лежащее на полу и не издающее ни единого звука, и злился. Дазай снова что-то выпил, сделал с собой что-нибудь… Иначе бы он не был таким слабым. Настолько слабым, чтобы упасть от одного удара. Хотя, может, это Чуя не рассчитал силы?.. Да какая, блять, разница! Даже если он ударил слишком сильно, это не отменяет того факта, что Осаму ублюдок. Тем более он и без удара Накахары выглядел слишком болезненно. Так что это совершенно не вина Чуи. Это вина Осаму, который настолько запустил себя. Эгоист… Мерзкий эгоист, думающий, что проблемы только у него и он может решить их своей смертью. А другие люди? У них бы от его смерти не прибавилось проблем, которых и так слишком много? Даже больше, чем у самого Дазая… Им бы не стало еще хуже жить в этом месте? Они бы не спились, после чего ушли бы под землю вместе с ним? Они бы не умерли от тоски по человеку, который наложил на себя руки? Они бы не винили себя в его смерти?.. – Какого хуя?! Накахара срывается на крик. Он смотрит на Осаму, чья голова была повернута к полу. Рядом с ним, на не самом чистом ковре, были пятна крови. Свежие, только что появившиеся из его носа. Чуя не обращал на это внимания. Он не чувствовал жалости к Осаму. Дазай сам виноват в своем положении. Он глотал таблетки… Просто так. Потому, что стало «слишком плохо». И Накахару убивает этот факт. Осаму не подумал об окружающих, о матери… О Чуе. Не подумал, насколько Накахаре будет плохо, если Дазай умрет. И… Он еще пытался извиняться за это. И это было так неискренне, как будто он просто разбил Накахаре нос, а не пытался убить себя, как последний эгоист. Чуя не заслужил такого отношения к себе. Не заслужил, чтобы его так жестоко пытались бросить. – Что ты, мать твою, творишь?! Накахара хочет ударить его ногой по ребрам, но сдерживается. Так всегда делал его отец… Поэтому он даже не сдвигает ногу с места. Он смотрит, как Осаму пытается привстать, при этом держа ладонь у носа. По предплечью капельками течет кровь, стремясь к локтю. Он подставляет под нос другую руку, а ту, что в крови, ставит на пол, пачкая ковер и оставляя отпечаток ладони, который в будущем должен стать темно-коричневым, если его вовремя не отмыть. Ему обидно. Да, он хотел увидеть Чую, но… За что? Что он сделал, за что его снова ударили? Сильно, с жестокостью, ненавистью… Он не заслужил такого отношения к себе. – Я ничего, блять, не делал… Голос Осаму хриплый. Он пытается сесть, и у него это получается. Кровь пачкает футболку. Во рту неприятный металлический привкус. Щеки и подбородок в крови. Все, что скапливается в ладони, рано или поздно выливается на него самого вязкой жижей. Переносица невероятно болит. Сильнее, чем когда-либо. Осаму чувствует, как тяжелый взгляд Накахары прожигает в нем дыру. – Правда? Поэтому ты выглядишь так убого? Чуя говорит настолько мерзко… Это невероятно задевает Дазая. Ему невероятно обидно от всего происходящего. Чуя будто пришел не поговорить с ним, как с человеком, а только чтобы почесать кулаки об его лицо. И, кстати, костяшки Накахары были забинтованы. Осаму не сразу обратил на это внимание, но как только увидел… Забеспокоился. И от этого ему стало еще хуже. От омерзения и ненависти к себе хотелось утопиться. Желательно в собственной рвоте. – Да, и ты таблетки тогда не глотал… И сейчас ничего не делаешь. Злость Накахары никуда не делась. Он все еще невероятно злился и показывал это через саркастическую улыбку и мерзкий тон. Ему хотелось уничтожить лицо Осаму, превратить его в жидкую кровавую кашу, но крови и сейчас было достаточно. Так что Накахара не бил. Только давил своими словами и фразами. – А… А может ты так отвратительно выглядишь, потому что… Потому что ебаный эгоист, ни о ком не думающий и глотающий таблетки, которые могли тебя убить? Может, это просто на тебя сейчас твои снотворные действуют, упырь ебаный? Он прекрасно знает, что пожалеет о своих словах. И… Ему даже жалко Осаму. Но не сейчас. Сейчас им движет только обида. Его будто растоптали, предали и бросили, как игрушку... Дазай же в тот момент вряд ли думал о нем. Просто глотал невообразимое количество таблеток. И Накахаре все равно, какая на то была причина. Она точно не являлась особо весомой… Просто проблема, из-за которой Осаму начал загоняться и поступил как слабый человек. Предатель. Эгоист. Отвратительный человек. – Перестань… Осаму скрыл лицо за волосами. Некоторые пряди были испачканы кровью. Та все еще шла носом, не так сильно, но каждые пять минут снова и снова набиралась целая ладонь темно-красной жидкости, которая начинала выливаться, пачкая все вокруг. Он не хотел, чтобы Чуя так говорил. Почему в этой ситуации эгоист только он? И почему вообще? Что он сделал для Накахары такого, раз у него подобная реакция? И почему для него эта попытка суицида стала чем-то слишком острым? – И почему же? Я в чем-то не прав? Скажи же, в чем, а? Осаму сглотнул. В рот попадала кровь, и он постоянно глотал ее, так как сплюнуть почему-то боялся. Вдруг это вызовет новую волну агрессии у Чуи? – Ты винишь только меня… – А кого мне, блять, винить?! Себя, может?! А почему нет! Я в тебя таблетки сыпал?! Накахара кричит. Осаму пытается незаметно отодвинуться от него, чтобы не получить ногой в бок. Он хочет сказать, что Чуя виноват в том, что ушел трахаться с какой-то сукой, но понимает, что это будет звучать очень странно. Да и откуда Накахаре знать, что Осаму видел их? Он думает, что Дазай ничего не знает. – Ты… Осаму затыкается. Он не знает, что сказать. – Ну давай! Раз начал пиздеть хуйню, то продолжай! Дазай прижимает ладонь к своему носу, чувствуя, как теплая кровь размазывается по лицу, попадает на шею, стекает по рукам… Он чувствует себя бесхребетным существом. Он даже не может ответить, защитить себя, дать отпор… Если бы над ним так измывался кто-нибудь другой, он бы уже сломал этому человеку нос. Но Чуя… Осаму не может бить его или оскорблять. А если и делает это, то потом невероятно сильно винит себя. Как тогда… Когда он толкнул Чую и сказал ему такой бред. И немалую роль в поведении Осаму играет то, что он знает, что помимо этого Чую бьют дома… Но все-таки, самым важным является то, что Осаму испытывает к Накахаре не те чувства, которые нужно. Но а когда ты испытываешь к человеку подобное, разве ты будешь бить его? – Чего же ты молчишь?! Ну, что «ты»?! Осаму все равно ничего не говорит. Он чувствует, как с ладони течет на футболку. Он боится, что прямо сейчас Чуя сорвется из-за его молчания и ударит по ногам или ребрам. Дазаю нужно что-то сказать… Но он не знает, что. Любая фраза, вылетевшая из его уст, может только сильнее спровоцировать и так злого Чую. Почему он такой?.. – Ты мог просто спросить, что случилось, а не пытаться сломать мне нос. Он говорит твердым тоном, при этом все еще держась за нос. На некоторых участках кожи кровь начинает сворачиваться. Он не смотрит на Чую, так как не хочет видеть эмоции, которые явно сейчас отражались на его лице. Кровь, вроде как, перестала идти носом, но Осаму все еще держался за переносицу, которая и без этого болела. Возможно, так он чувствовал себя в большей безопасности. Возможно, просто думал, что Чуя не будет трогать уже покалеченного человека. Да, Осаму знал, что это не в его духе, и что Накахара всегда добивал, но надежда все же была. – Спросить, что случилось? Себя слышал? Что у тебя могло случиться в пустой квартире, а? Голоса в голове начали шептать? Или показалось что-то, а? Такому-то психу, как ты, вполне могло что-то показаться. Просто… Здоровый человек вряд ли будет глотать сильнодействующие препараты. Не находишь, а? Чуя открыто издевался. И… Осаму это крайне сильно задевало. До такой степени, что он сжимал свободной рукой свою штанину, и его костяшки хрустели. Накахара этого не замечал. Он лишь нагло улыбался. Дазай не видел, но почему-то знал это. Ему так хотелось, чтобы Чуя просто понял его и… Не оскорблял. Он буквально назвал его психом... Он пришел сюда, чтобы просто унизить? За что? – Не обесценивай. Осаму говорит это слишком жестко. Он на грани истерики. Дазай все еще не поднимает голову, чтобы Накахара не увидел его красные, нездорово блестящие, стеклянные глаза. Он чувствует себя так ужасно… Почему Чуя постоянно делает так? Он почти никогда его не поддерживает. Да и когда у Осаму появляются какие-то проблемы, если он узнает о них, то постоянно издевается, подкалывает… А когда Дазай ударяется или царапается, он называет его лошком и смеется. Конечно, потом, чаще всего, он помогает бинтовать и обрабатывать раны, но его подколы слишком расстраивают Осаму... Но ему приходится с ними смириться. – Что ты сказал? Осаму находит в себе силы и наконец становится на ноги. Окровавленная ладонь все еще находится возле носа. Он не знает, почему, но все еще держит ее там, хотя теперь, когда он стоит, видно, что кровь больше не идет. Благо, Чуя вряд ли будет спрашивать его об этом. Сейчас есть вопросы куда важнее. – Я сказал, не обесценивай мои проблемы. Чуя кривится от одной только фразы. – И какие же проблемы? М? Осаму ненавидит Чую в этот момент. Он невероятно злится на него, понимает, что если начнет кричать, то вполне может заплакать. Да, это как-то по-женски… Какая вообще разница? Почему что-то распределяется на мужское и женское? Да, есть вещи, которые и вправду нужны только девушкам, а есть те, что нужны только парням… Но эмоции не должны делиться на гендер, как и все остальное. – Ты же не удосужился у меня спросить, да? Когда Осаму поднимает голову и наконец смотрит на Чую, тот удивляется, когда видит, какие же у собеседника красные глаза и сколько в них безграничной злобы. – Ты сразу начал меня бить. А теперь называешь меня эгоистом… Да, так проще. Проще, блять! – взмах руками. Он ударяется и так разодранными костяшками о поверхность стекла, которое было вставлено в дверь, ведущую на кухню, но на данный момент открытую нараспашку. – Ты мог спросить у меня, какого хуя я творю. Нормально. Не кричать и не бить меня, а просто спросить! Но ты, блять, не умеешь! – он кричит. – А мне просто была нужна поддержка! Мать пришла домой, пока тебя здесь не было! Она была с каким-то уебком, который ее и трахнул! И ты себе, блять, представить не можешь, каково это – слышать из-за ебучих картонных стен, как скрипит ебучая кровать в их комнате и как там, сука, стонут! Ты себе представить этого не можешь! – в уголках его глаз скапливаются слезы. Накахара замечает это, но молчит. – И я, блять, слышу это чаще, чем ты слышишь, как разговаривают твои родители! И причем все это с четырнадцати, мать его, лет! Да, кажется, что вот, охуенно, дрочить есть на что! Но сука, мастурбировать на голос своей матери – это то же самое, что ебать свою сестру! Инцест, блять! И это нихуя не круто! И я просто не хотел слышать всего этого! Я просто хотел, блять, уснуть! У него явно начинается истерика. Чуя видит все это, слышит и не знает, что ответить. И… Накахара понимает, что не прав, оказывается, он. Он эгоист, раз правда не спросил у Осаму, что случилось, а сразу подумал о себе и о том, что было бы с его самочувствием, если бы Дазай правда умер. Ему становится стыдно. Руки начинают трястись. Нет, вовсе не от стыда… От беспокойства и волнения. – Я хотел, чтобы мне было просто легче! И поэтому ты записал меня, блять, в психи! Я… Он всхлипывает, начиная массировать переносицу. Накахара все прекрасно видит и замечает каждую перемену настроения человека, стоящего напротив него. И… Он ненавидит, когда парни ноют. Даже пятилетние дети со своим плачем его раздражают. И когда у него самого наворачиваются слезы, он старается запрокинуть голову, быстрее заморгать, чтобы все прошло. И… Сейчас он видит, что Осаму на грани того, чтобы начать не плакать, а рыдать. От обиды, боли и всего того, что накопилось в нем за эту неделю. И Чуя не чувствует отвращения. Наоборот: он хочет обнять друга, погладить по голове и сказать что-то, что может утешить, хотя такого он и не знает. Это ведь Накахара вызвал эти слезы у Дазая. Да и это просто… Осаму. Почему он не может показывать свои эмоции рядом с Чуей? Они же друзья. – Пойдем, умоешься… Накахара подошел ближе к Осаму и хотел взять его за руку, но тот отшатнулся от его ладоней. – Пошел ты на хуй! Дазай озлобленно смотрит на него, после чего разворачивается и идет вперед по коридору. Несколько секунд – и дверь в ванную комнату хлопает, оставляя в длинном помещении только одного Чую, но и это ненадолго. Накахара уходит на балкон, заранее вытаскивая из кармана брюк пачку сигарет. На улице довольно прохладно. В ноябре точно выпадет снег, раз уж в октябре так похолодало. Руки Чуи трясутся, и он не может вытащить никотиновую палочку из пачки, отчего начинает злиться. Курить хотелось невероятно сильно. Произошедшее произвело на него слишком огромное впечатление. Осаму… Его мать тогда была дома. Была. Блять. Дома. Чуя наконец вытаскивает сигарету и зажимает ее зубами. Прикурить от спичек будет крайне сложно, но он пытается, проводит деревянной палочкой по боковой стороне коробка, и та, спустя несколько попыток, зажигается. Накахара быстро прикуривает, подставляя ладонь, чтобы ветер не затушил огонь. Он затягивается и выпускает облако дыма в небо. Темнеет. Сейчас… Полвосьмого вечера? Это не важно. Накахара ненавидит себя за все то, что он сказал и сделал. Зачем он бил Осаму снова? Зачем он вообще его бил? Нужно было просто спросить, что случилось… И в тот раз тоже. Но он сразу ударил, начал оскорблять. И сейчас… Он издевался. Стоял в коридоре и издевался над Осаму, хотя прекрасно знал, какую боль это причиняет тому. Оно всегда причиняло… Но Чуя не мог по-другому. Беспокойство легче прятать за маской сарказма, желанием поиздеваться и агрессией. Ведь если подумать, эта эмоция Накахаре и не нужна. Она только делает его бесхребетным и мягкотелым... Он затягивается от сигареты и тяжело выдыхает. Он должен извиниться. Он тоже виноват в этой ситуации. Но… И Осаму ведь тоже. Он мог сказать ему все сразу, и ничего бы этого не было. И Чуя бы точно выслушал его. Наверно. Накахара стряхивает пепел с тлеющей сигареты. Руки все еще трясутся. Да и так сильно… А если Осаму вскроется в ванной? Что, если у него правда что-то не так с головой? Нет, Дазай нормальный… Это был единичный случай. Просто так вышло. И в этом виноваты… Все. И Чуя, и Осаму, и его мать. Каждый сыграл свою роль. Самая главная была у матери Осаму и у него самого же. Ну а Чуя… Он тоже, мать его, сделал достаточно. Даже слишком много, чем было нужно... Он чувствует себя виноватым. И он ненавидит это чувство так же, как и волнение за кого-то, которое вызывает такую ужасную дрожь в руках. Чуть раньше, когда Накахара думал, что Дазай сделал это просто так, ему было легче. Точнее, он мог злиться. Сейчас же, как бы он не пытался, сделать этого не получалось. Чуя мог злиться только на себя, а легче от этого не становилось. Он усугубил своим мерзким отношением состояние Дазая… А мог поддержать. Чуя запрокидывает голову и смотрит в небо. Еще ни одной звездочки… Накахара пытается отвлечься. От мыслей, от всего происходящего... Но стоя на балконе того человека, которому недавно ты разбил нос, невозможно просто взять и не думать о том, что ты сделал ему больно. Накахара чувствовал себя последней мразью. Ударил, унизил, оскорбил, не узнав, мать его, причины. Так еще теперь стоял и просто курил на чужом балконе... Ему стыдно. Он просто должен извиниться… И перебинтовать лицо. Накахара собирается тушить недокуренную сигарету. Раньше он никогда так не делал. Сигареты – что-то чересчур ценное, то, что нужно курить до самого фильтра. И... Он не успевает это сделать. Балконная дверь открывается, и рядом с Чуей становится Осаму. От него несет кровью и мылом. На лице нет красных разводов, только футболка в пятнах. Дазай берет со стола пачку сигарет и также прикуривает от спичек, лежащих там же. Он какое-то время молчит и просто курит, но только когда сигарета дотлевает до половины, он произносит: – Извини. Я не должен был кричать, и… Чуя недовольно шикает и выдыхает дым изо рта, который даже не успел пропустить в легкие из-за заявления Осаму. – Боже, блять, Осаму… Накахара не тушит сигарету и выбрасывает ее. Та летит в самый низ и потухает, ударяясь о сырые листья. – Ты не должен извиняться, мать твою… Накахара массирует переносицу. Пальцы подрагивают, руки трясутся. Он все еще чувствует себя отвратительно. Слова застревают в горле тошнотворным комом. С ним такое впервые… Впервые он не может просто взять и произнести. Да, он всегда прикладывает огромные усилия… Но сейчас это особенно тяжело. И ему кажется, что как только он откроет рот, его вырвет. – Осаму, я не знал… – это не то, что он хочет сказать. Он хочет сказать обычное «прости», но оно застревает в горле костью от рыбы, и Накахара не может представить, как его оттуда достать. Дазай какое-то время ничего не отвечает. Он затягивается, выдыхает густое облачко дыма. – Я понимаю, Чуя… Осаму хочет сказать, что не обижен на него, но у него не выходит. Он даже не пытается… Если он скажет так, то частично соврет. А он не хочет врать Накахаре даже наполовину. Это будет нечестно по отношению к нему… – Почему ты сразу мне не рассказал? Если бы ты это сделал, ничего бы этого не было… Осаму печально улыбается и затягивается от сигареты. Чуя… Почему же ты это делаешь? – Ты пытаешься обвинить меня? – Нет, я… – Да, Чуя… Я бы не рассказал тебе обо всем даже при большом желании. Я ничего не соображал, и ты постоянно бил меня. Накахара кусает губы и тянется за второй сигаретой. Дует легкий, холодный ветерок, от которого он ежится. Руки все еще трясутся, слова застревают тошнотворным комом в горле. Осаму… Бедный Осаму… Он пережил такой ужас, а Чуя даже не поддержал его, а только избил и высмеял, и теперь не мог сказать элементарное «прости». Да, для самого Накахары эта ситуация – ничто. Услышать, как стонет твоя мать, это цветочки для него, но он прекрасно знает, в какую истерику подобное бросает Дазая. И ему стыдно. Он мог помочь ему, и никакие таблетки не понадобились бы… Но он сделал все хуже. Да и винил Осаму почти во всем… Хотя немалая часть была виной Накахары. – Осаму, я… Впервые в жизни было так тяжело говорить. Это ведь не просто какая-то неважная проблема. Осаму глотал таблетки, от которых мог умереть. И это не обыденность. Это, блять, самый край. А если бы он вскрыл вены? Чуя не смог бы зашить раны, и ему бы пришлось вызывать скорую. А потом… Дазая бы забрали в психбольницу. Но не это самое страшное. Вскрытые вены – это так… А если бы он нашел его холодный труп, болтающийся в петле? Чуя массировал висок одной рукой, другой – держал зажженную сигарету. Ему это так несвойственно… Стыдится, волноваться, переживать. Это так бредово. Он чувствует малую долю злости, думая о том, что все эти сопливые эмоции сейчас бушуют в нем, говоря где-то в глотке «прости». Мерзко. Мерзко от самого себя. Дазай никак не реагирует на чужой голос. Он затягивается и выдыхает дым. Он чувствует себя разбито и подавлено. Не нужно было говорить это все. Да и тем более кричать… Но Чуя перешел все границы. Он не должен был этого делать. – Прости. Осаму удивленно поднимает брови. Он медленно поворачивает голову и видит Чую, смотрящего на него. В его глазах столько… Сожаления. И Дазай просто не может не простить. – Я… – «я не обижаюсь» звучит лживо. – Я не злюсь.

* * *

Понедельник. Утро. Выходные пролетели, как обычно, незаметно, но их скрасило присутствие Чуи. Все эти дни он ночевал у Дазая, что невероятно тому помогло. Да и он наконец выспался. Возможно, подобное происходило из-за того, что Осаму чувствовал себя в безопасности рядом с Накахарой. Возможно, и по другой причине, от которой Дазай ощущал, как внутри него не оставалось ничего, кроме какой-то неясной пустоты и мерзкого, напрягающего тепла. На улице, на школьном дворике, играли дети. Кто-то катался на двойных качелях, кто-то скатывался с горки, кто-то проходился возле беседки. Совсем маленькие к сооружению не приближались. Первой причиной было то, что делать там им и нечего, постройка их не привлекала. Вторым же – то, что подростки, чьи родители были чуть по-богаче, как бы странно это не было для здешних мест, баловались наркотиками. И почему-то учителя просто закрывали на это глаза. Видимо, они не спохватятся, пока какой-нибудь семиклассник не передознется экстази, метамфетамином или травой. К слову, только это подростки и могли достать. В школе ничего не изменилось. Истертый пол, покрашенный самой обычной коричневой краской где-то еще в 2017 году, протекающий потолок в кабинете японской литературы, покрытые плесенью стены. Да, не во всех местах, но этот мерзкий грибок был. Полная антисанитария. Накахара идет к кабинету географии. Его все еще мучают мысли об Осаму, но он не хочет об этом кому-то рассказывать. Он пытается найти причину, по которой Дазай тоже виноват в этой ситуации, и находит сотни, а то и тысячи тех, но ни одна из них не является нормальной. Просто детские оправдания… И именно детскими оправданиями Чуя пытается успокоить самого себя. И у него не получается. Впервые, сука, в жизни не получается. Да, Осаму тоже виноват… Точно. Нормальный же человек глотать таблетки не станет. А значит… Нет. Дазай не псих. Но если он не псих, то тогда Чуя эгоист. Хотя Накахара в любом исходе событий остается эгоистом, и это делает ему больно. Впервые в жизни. Он открывает дверь в кабинет. Там почти все его одноклассники. Учительницы еще нет, звонок прозвенит с минуты на минуту. Накахара садится на свое место. Рядом с ним никого, сзади – тоже. Спереди девушка с длинными, явно крашенными черными волосами. Рядом с ней – парень, ростом примерно с Накахару, может, на один сантиметр ниже. У него темные, почти черные прямые каштановые волосы, уложенные в нелепую прическу. Глаза – голубые, нос прямой, черты лица довольно острые. Он не японец. Иностранец. Может, европеец. Накахара перестал рассматривать своего одноклассника, таким образом теряя возможность отвлекаться от навязчивых мыслей. Осаму, вроде, простил его, но Чуе легче от этого не становилось. Он все еще чувствовал себя виноватым и не знал, что ему делать. А если это оставило след на психике Дазая или на его здоровье? Накахара пытается отвлечься. Его одноклассники шумят, о чем-то болтают. Все они невероятно похожи: почти все девушки выкрашены в черный цвет, почти все парни с темными волосами. Каждый орет о чем-то. На Чую это невероятно давит. Он пытается сконцентрироваться на шепоте девочек, сидящих поодаль от него: – Ты слышала, что та шлюха залетела? – Серьезно, что ли? – Да… Я сама охуела, как узнала. У какого пацана на нее встал… Наверно, у того, кто только свою мать обнаженную видел. – Именно. Она же не ухоженная. И к пацанам лезет, как сука. Раздражает, что пиздец. – Ну. Первая районная шалава. Слышно мерзкое хихиканье одноклассниц. Под аккомпанемент их голосов в кабинет кто-то заходит. Это девушка. Она озирается, кусает губы, опускает рукава своей рубашки и периодически трогает шею ладонью. Она находит взглядом тех девочек, которые ранее кого-то яро обсуждали, и идет к ним. Они затихают, переглядываются и начинают тупо улыбаться. – Я не знаю, что мне делать… Девочка, недавно стоявшая рядом с дверным проемом, усаживается возле этих двух существ. Те осматривают ее, приглядывают то, за что можно зацепиться. – Не думаешь сделать аборт? Это говорит та, которая недавно назвала кого-то шалавой. – Какой аборт? Это же мой ребенок. От понимания всего происходящего Чуя хочет сблевать. Первое, что смущает его, это то, в каком классе девушка. Вроде в десятом, а уже с ребенком. То есть почти с ребенком. И это ненормально. Да, трахайтесь, сколько хотите, но есть много средств контрацепции, чтобы не залететь в подростковом возрасте. Второе, что также не дает покоя, это то, что его одноклассницы обсуждали девушку, недавно зашедшую в кабинет, за спиной. Неужели так тяжело взять и высказать абсолютно все? И, если уж правда не можете, хотя бы не улыбайтесь этому человеку. Не противно от самих себя? Накахара больше не слушает их, понимая, что от данного диалога ему становится только хуже. Он осматривает класс, пытаясь зацепиться за что-то или за кого-то, лишь бы снова не вспомнить Дазая, и его взгляд цепляется за одну из одноклассниц. У нее кудрявые волосы медного цвета, зеленые глаза, пышные ресницы, загорелая кожа, покрытая веснушками. Эта девушка почти всегда улыбается и смешно морщит вздернутый носик, когда удивляется или показывает недовольство. Она крайне беззащитна и почти никогда не может отстоять свои права. Она даже почти не злится и со всем мирится, думая, что у нее нет выбора. Ее можно ударить, и она никому об этом не скажет и подумает, что виновата сама. Чуя не общается с ней, но наслышан о ее поведении. Да что там… Он почти ни с кем из класса близко не общается, но многих хорошо знает. И это такое противное общество… Сейчас он убеждается в этом, когда видит, как одноклассник, с которым он часто бегает покурить в туалет или за угол, фотографирует у той самой рыжей девочки под юбкой. И Накахара не уверен, что эта фотография не разлетится по всей школе. От этого он чувствует такое отвращение… А чем он лучше? Он бросил своего друга, когда ему было плохо. Бил его. Оскорблял. Пытался выставить виноватым. Игнорировал. Считал эгоистом. И после этого он имеет право кого-то судить? Если он сам такое безрассудное дерьмо, о каком осуждении других идет речь? Да, он не делает так же, как остальные. Но кто сказал, что он не делает хуже, чем они? Накахара прерывисто вздыхает и кусает губы. Он нервничает. Хочется курить, но он не может выйти из кабинета за несколько минут до звонка. Опоздает – зайдет в помещение только с директором или завучем. Да и где сейчас он сможет даже просто зажечь сигарету? Если его снова поймают в том же туалете за курением, то об его скором исключении доложат родителям, а потом он переведется в другую школу, находящуюся в нескольких километрах от дома. А это слишком отвратительно. Да, не сказать, что ему особо нравится школа, в которой он учится, но другая – в разы хуже. Чуя тяжело вздыхает и смотрит на то, как чей-то черный пенал в тонкую белую клетку метают из угла в угол. Какой-то подросток орет о том, чтобы его вещь положили на место, но все игнорируют данную просьбу и прибавляют к своим действиям оскорбления в сторону товарища. От этого Накахаре становится хоть и противно, но совсем немного легче. Смотря на происходящее, он может думать только о действиях одноклассников, а не о Дазае. Дазае, которого от так обидел. Дазае, которого он избил. Дазае, который как-то слишком быстро его простил. Или сделал вид, что простил. Да, он просто сделал вид. На самом деле он даже не хотел видеть Чую. И Накахара игнорировал тот факт, что спал с Осаму в одной кровати и в одной комнате. Игнорировал то, что ночевал у него дома. Осаму – максимально бесхребетное существо, которое ради комфорта других даже в могилу себя закопает и скажет, что все хорошо, все замечательно. По крайней мере, таким он представал перед Накахарой... Почему Дазай так быстро его простил? Почему не ударил, не оскорбил? Почему он стал каким-то… Странным? Чуя борется с желанием зарыться в волосы руками, после чего убежать в уборную и сбить костяшки о потрескавшуюся плитку. Он давно заметил, что поведение Осаму стало каким-то странным. Он часто извинялся даже за то, что не делал, крайне быстро прощал Накахаре все его косяки, не мог ударить, слишком часто прикасался к Чуе, что тот не считал какой-то неотъемлемой частью дружбы. Раньше всего этого не было. По крайней мере месяцев семь назад – точно. Дазай мог обижаться дольше. При каких-то слишком огромных косяках мог и ударить разочек, и Чуя считал это заслуженным. Да, Осаму правда редко дрался с ним, но сейчас вообще перестал, хотя Накахаре стоило бы въебать так, чтобы он не мог двигать челюстью около трех дней. Чуя сделал так больно Дазаю… А что тот? Тот просто покричал, помахал руками и ушел. Еще и извинился за свое поведение. Это ненормально. Виноват ведь Чуя. И… Это Накахару злит. Злит то, что его совесть еще способна грызть. Это так ему знакомо, но он постоянно игнорирует данное чувство. Сейчас же у него не получается. Он хочет подойти к Осаму, спросить, в чем дело, и снова извиниться, ведь одного «прости» было недостаточно. Одним простым «прости» не отделаешься. Он, блять, такой ублюдок. И его трясет от осознания этого. И трясет от того, что, видимо, эта ситуация повлияла на поведение Дазая еще больше. А что, если Осаму чувствует себя виноватым, поэтому так и ластится к Накахаре? Да, такое было и раньше, но не настолько выходило за рамки. Если раньше, даже когда он начал становится таким, он мог сказать Чуе хоть что-то, то сейчас едва ли мог назвать его мразью или долбоебом, хотя Накахара этого заслуживал. Даже больше, чем просто заслуживал. Чуя кусает губы интенсивнее. Он хочет закурить, и готов сделать это прямо здесь. Он бы и сделал, если бы не звонок, который звенит, ударяя по слуху. Это делает только хуже. Одноклассники не утихают, а продолжают вести себя как пубертатные восьмиклассники. Бегают из одного угла в другой, рисуют члены на доске мелом, оскорбляют кого-то, о чем-то перешептываются. И Чуя просто ненавидит это. Он хочет выйти отсюда, вернуться в квартиру Осаму и ждать его там, после чего снова сказать «прости», которое вряд ли вырвется из его горла. Он волнуется. Волнуется за состояние Дазая. А если ему все еще плохо из-за таблеток? Может ли он спать? Хотя… По его синякам понятно, что его либо мучает бессонница, либо мучают кошмары. Он все еще держит обиду на Чую? Конечно… Он пытается сделать вид, что все хорошо, чтобы просто сам Накахара не расстраивался. И Чую это бесит. Осаму будто жалеет его. А он не нуждается в жалости. Ему нужно… Чтобы Дазай просто вел себя, как прежде. Чтобы они оба забыли ту ситуацию. Чтобы Осаму хоть раз выспался. Чтобы его самого наконец перестало съедать чувство вины. Эта эмоция не должна проявляться даже внутри него. Да, собственно, как и все остальные… Он не такой слабый, чтобы его мучали волнение и вина. В класс заходит учительница, но Чуя просто не замечает ее. На его столе нет ничего, кроме дневника. Он просто не смог достать остальное... На выходных они с Дазаем смеялись, хорошо проводили время… Но Накахара не был глупым. Он заметил эту леденяющую тоску в чужих глазах, причиной которой вполне мог стать... Эта мысль снова заставляла его окунаться в море с привкусом горечи. Чувство вины заволакивало его, и он постепенно тонул. Его трясло. Он сгорал от злости на самого себя и… На Дазая. Ведь если бы он не глотал таблетки… Нет, Чуя. Если бы ты его не ударил… – Накахара, встань. Чуя игнорирует. Ну как игнорирует… Он не слышит. Он не слышит, мать его, даже голос учительницы. Его так мысли об отце никогда не волновали, как об Осаму. Это огорчает. Разве не отец всегда являлся его главной проблемой? Да, но... Этой главной проблемы же нет дома. – Я сказала, встань. Чуя не замечает, как учительница становится рядом с его партой. По кабинету проходят смешки, слышен мерзкий шепот. Накахара всего этого не замечает. Осаму… Он точно не винит себя? Он точно не пытается загладить несуществующую вину перед Чуей? – Накахара! Дневник с его парты оказывается в чужих руках. Педагог резко поднимает его вверх, над головой Чуи. Он не успевает что-то сказать, что-то разглядеть... Только через некоторое время он слышит, как в кабинете воцаряется гробовая тишина. И единственное, что он видит, это собственный дневник, лежащий на полу, и учительницу, согнувшуюся, держащуюся за живот и не перестающую загнанно дышать.