Eifersucht

На книжной ярмарке было людно, однако Мастер чувствовал себя комфортно. Таких людей, как и книг, много не бывает. Их всех хочется изучить, рассмотреть издалека, подмечая привычки каждого в обращении с книгами, расспросить о любимых произведениях, да и просто глянуть, что именно человек себе приобрел. Видимо, Мастер нахватался этого у своего спутника, который в данный момент стоял у раздела с религией и мило перебрасывался фразами с продавцом. Через некоторое время, Мастер нашел прекрасного собеседника — юного писателя, который только совершает первые попытки достичь успеха на этом весьма сложном пути. Мастер не отдавал отчет времени общаясь с этим молодым человеком. Увидев в нем себя в юности, он говорил обо всех тонкостях, которые только могли придти ему в голову, — про творческий кризис, цензуру, вдохновение и прочие не менее важные вещи. Юноша так был увлечен собеседником, что, по началу скромный, он начал вести себя более фривольно, отпуская шутки и комментарии, которые в начале разговора побаивался озвучивать. За беседой Мастер не заметил, как Воланд освободился и стал позади него, потом, заскучав, начал рассматривать окружающую обстановку в сотый раз. В конце концов, он не выдержал и, насколько ему позволяла его натура, любезно намекнул Мастеру, что им пора домой. По пути к дому, писатель, под впечатлением от встречи, начал нахваливать молодого человека, не замечая, что его собеседник слишком холодно воспринимает восторг, с которым ему рассказывают о, казалось, достаточно ординарном человечке. Стоило им вернуться домой, Воланд впечатал Мастера в ближайшую стену, до искр из глаз сильно и резко, и, прижавшись так, что, кажется, ребра издали хруст, принялся выцеловывать губы, что больше походило на обычные укусы — точнее, не обычные, а остервенелые. Так кусают добычу. Писатель предпринял было попытку высвободиться, но ему не дали, лишь резко схватили за плечи и, утянув в спальню, кинули на кровать, отчего в голове все смешалось и начало подташнивать. Буквально вдавив Мастера в матрас, Воланд вернулся к своему первоначальному занятию, властно схватив два запястья и потянув их вверх. — Ай, — в этот раз Мастер не сдержал болезненный стон. — Мессир, больно. Отпустите руки. Воланд застыл, разжав хватку, а потом, взглянув на запястья писателя, где успели выступить синяки, которые впрочем уже сходили, обреченно выдохнул и опустил голову, прижимаясь лбом к нервно вздымавшейся груди. — Простите, mon amour, — еще один выдох и дьявол, оставив Мастера, сел к нему спиной на краю кровати. — Все хорошо? Вас очевидно что-то беспокоит, — писатель присел рядом и, проведя по руке Воланда, накрыл чужую кисть своей ладонью, однако его рука была быстро, но очень аккуратно, скинута. — Я не знаю, — снова выдохнув, Воланд поднял взгляд, в котором виднелось только мучение. — Так мы с вами ни к чему не придем, — улыбнулся Мастер, стараясь этой улыбкой поддержать, раз прикасаться ему запретили. — Говорите все, что лежит на сердце. — Как известно, у дьявола нет сердца. — Мы оба знаем, что это не так и что вы пытаетесь избежать разговора. — Ist es möglich, etwas vor dir zu verbergen? — на лице появилось подобие улыбки, но печальной. — Я правда не знаю, что происходит со мной. Когда я увидел вас за таким оживленным разговором с тем писателем… я… меня как будто начало сжигать изнутри. Мне захотелось все уничтожить. И истребить того человечка. И овладеть вами. Чтоб вы были только моим. Как бабочка за стеклом. — Это ревность, мессир, — Мастер старался придать спокойствия своей речи, чтоб не выдать как ему это льстило. — Дьявол не способен ревновать, — оскорблено фыркнул Воланд. — Вы были уверены, что и любить не способны. — И как это контролировать? — Попробуйте понять, что конкретно заставляет вас ревновать. Что такого в том писателе, с которым я общался? Почему он заставляет вас чувствовать себя неуверенно? — Исключено, — закатив глаза, Воланд положил ногу на ногу. — Я уверен в себе. — Тогда не было бы ревности. Поразмышляйте над этим. Вспомните, что так вы еще лучше поймете человечество, — Мастер встал и намеревался выйти из комнаты, когда его руки почти невесомо коснулись чужие пальцы в попытке остановить. — Не уходите, пожалуйста. — Хорошо, meine Liebe, — Мастер вновь тепло улыбнулся. — Я возьму книгу и буду здесь. Воланд ничего не сказал, лишь взглядом указал на тумбочку, на которой лежала книга, что Мастер, он точно помнил, оставлял на кухне. Писатель, усмехнувшись, плюхнулся на кровать и принялся читать. Воланд, казалось, даже не дышал, лишь смотрел в одну точку, но Мастер был готов поклясться, что чувствовал, как тот думает, будто улавливал колебания мозга, так усиленно силящегося понять причину проблемы. Сложно было сказать, сколько прошло времени, прежде, чем дьявол сказал что-то или хотя бы двинулся. Возможно, время вообще прекратило свое существование. — Вы писатель… — проговорил Воланд и замолчал. — Спасибо, что заметили, — улыбнулся Мастер. — Однако, надеюсь, это не все, к чему вы пришли. — Ваши издевки, любовь моя, однажды приведут вас прямиком к проблемам. — Я не издеваюсь. Только лишь пытаюсь разрядить обстановку. — И вы разговаривали с человеком, который может поддержать беседу о создании книг. И поскольку вы писатель, такие разговоры важны для вас, - было ощущение, будто Воланд решал ребус вслух, не до конца понимая, куда это решение его приведет. - Но я не способен поддерживать такие беседы. И никогда не буду способен. Очередное наказание с небес, — он устало усмехнулся. — Я никогда не смогу дать вам этих разговоров. Мастер, казалось, забыл как дышать. В голове роились тысячи фраз, миллионы слов, но все они были неподходящими, чтобы вложить все те чувства, которых было еще больше, чем этих слов и фраз. Слишком пустые и слишком земные для него. Очень неуклюже и совсем не романтично, по своему собственному убеждению, он подобрался к спине Воланда и, положив руки на плечи, поцеловал его в шею. — Мессир, — прошептал на ухо Мастер. — Я бы никогда и ни за что не променял наше общение на эти разговоры. То, что есть у нас с вами, мне важнее любых земных разговоров. Несоизмеримо важнее, — отпустив плечи, Мастер коснулся чужого подбородка, поворачивая лицо собеседника к себе. — Даже не смейте сомневаться. Я всегда — всегда — буду выбирать вас, — коснувшись губами морщинок у глаза, Мастер спустился к щеке, медленно прокладывая дорожку из нежных поцелуев к губам. Воланд не успел ничего ответить, лишь разомкнул губы. То ли чтобы вдохнуть, то ли для поцелуя - Мастер, не спрашивая, решил, что второй вариант предпочтительнее для них обоих. Чувствуя, будто сходит с ума, он позволил писателю уложить себя на кровать и нависнуть сверху, подставляя под его губы все участки кожи, что были не скрыты под одеждой — шею, руки, ключицу. Хотелось скинуть с себя мешающиеся тряпки, чтоб у Мастера было больше пространства, чтобы губы были везде, но пальцы были не в состоянии это сделать, особенно, когда попадали под быстрые, пробивающие до мурашек, поцелуи. Сил хватало только на выдохи смешанные с полуслышными немецкими словами. В конце концов, ему ничего не оставалось, кроме как отпустить контроль и позволить Мастеру делать с ним все, что тот захочет.