Белый день, ночь без сна

Часы слабо завибрировали: пришло уведомление. Авантюрин накрыл его рукой, подумал, что это выглядит слишком подозрительно, и тут же стал поправлять рукав. Передумал и прощупал коллег из-под очков взглядом. Темная версия Топаз втихую скармливала Счетоводу крекеры под столом, темная версия Алмаза вещала о безумных планах на квартал, темные лица играли в активное слушание и проигрывали. Больше всего на свете хотелось еще раз взглянуть на уведомление. «Лекция отменилась. Успел на вечерний рейс». Чтоб его. Авантюрин сегодня собирался зайти за новыми очками, отбиться от акций в честь Белого дня, завалиться на огромный кожаный диван и уснуть под запись лекций Рацио, кутаясь в его рубашку. Или свитер. Что первым под руку попадется. Но ведь Веритас — воистину истина — возвращался домой. Подарок (круиз на маленькой яхте на два дня) будет только на выходных. Стоило об этом подумать. Стоило подготовиться лучше. Стоило. Рядом с ним так легко и противоестественно было становиться беспечным. Авантюрин этого чувства боялся, обходил по стеночке, пока не оказался прижат. «Ничего не делай, — сказал тогда Рацио, — позволь мне. Но, пожалуйста, обозначай свое отношение. Что нравится, что нет. Я буду спрашивать». Сначала удавалось отшутиться, но на моменте про неудобные темы Авантюрин перебил и спросил, собирается ли Доктор Веритас Рацио его сегодня трахать или нет. Не собирался. То есть там было длинное и по пунктам разложенное объяснение, почему ни «сегодня», ни «трахать», и не «его». А следующие слова были и вовсе самыми бестолковыми и дурацкими. Авантюрин потом их всю дорогу от квартиры Рацио до метро повторял, и в вагоне, и на лестнице, и пока под душем стоял, и пока ворочался на огромном диване. «Мы будем заниматься сексом тогда, когда это станет не инструментом, а искренностью»? Как это вообще понимать? А через два года, когда они прятались на корпоративе за сценой от коллег и пили шампанское, Авантюрин вдруг понял, что пиздец подкрался незаметно. Шампанское пенилось слишком сильно, кулисы были пылющими, в зале гулял сквозняк — дрожь можно было списать на это. Но Авантюрин еще раз прижался лбом к чужому плечу, вздохнул и разрыдался. Впервые в жизни… впервые в жизни его обняли. Рацио держал руки на плечах, иногда стискивая: кажется, это было его способом показать, что ему не все равно. Ему было слишком не все равно: проблема, проблема, проблема. Он был добрым, чистым, честным. Умным, очень умным. И все-таки — глупцом. Потому что когда Авантюрин прорыдался, подтер сопли чужим смокингом, встал на носочки и сказал, касаясь кучерявого виска «Я понял», Рацио поцеловал его не в губы. В нос. Вот тогда и подкрался пиздец. Авантюрин понял, что разнесет КММ в клочья, придумает пересадку мозга для глупцов, запишется на все 52 курса доктора Рацио еще раз. Только бы он и дальше — был. Но до круиза оставалась еще среда, четверг и пятница, а Рацио со своей жутко научной конференции прилетал в двенадцать ночи. Пришлось сдаться и посмотреть на часы. Блеск. Оставалось не так много вариантов: Рацио точно устал и точно не захочет ресторан/поздний показ в кинотеатре/оперу. Он в принципе был против широких, помпезных жестов, на которые раньше все велись. Он до сих пор носил бисерный браслет, который Авантюрин сплел от скуки. Он присылал однотипные сообщения трижды в день, и первое время казалось, что это отложка. Он спрашивал, обедал ли Авантюрин, и если да, то были ли овощи. Делал то, что было ни на что не похоже. С этим пришлось научиться уживаться. Алмаз даже не подошел к тому, ради чего собрал всех в десять вечера. Если так продолжится, то можно будет взять отпуск в самый разгар продаж. Даже не из мести, а… в целях профилактики. Авантюрин быстро набирает сообщение и поворачивает голову в сторону Топаз. Она хмурится, кусает губу и показывает два наманикюренных ноготка: согласна. Может быть они и не одобряли методы друг друга. Может быть только чуточку уважали. Кресло пружинит под спиной, и Авантюрин готовится к представлению. Крекер, так любимый Счетоводом, отправляется в путешествие. Конечная точка — Алмаз. Причина, по которой упитанного свина приняли в офисе, проста: гендир разрешил. И гендир ойкает, когда пятачок проходится по туфлям, потом смотрит на лица подчиненных и отпускает. Через пять минут Авантюрин несется к метро, пачкая брюки в цветастых разводах луж. К сожалению, спортсмен из него никакой, поэтому через километр лёгкие просятся наружу. Позорный кашель как передышка и минутка на подумать: что же все-таки дарить? Не банальщину в виде шоколада или цветов, нет. Что там вообще по празднику? Белый день, ответный подарок, белый… На 14 февраля Рацио сделал вот что: отсосал ему. Не только это на самом деле, но все остальное выдуло из башки тогда, когда тонкие губы коснулись головки члена. Авантюрин был настолько обескуражен, что не дышал. Легкие подвели и тут: он затрясся, охнул и поплыл. А Рацио знал, что делает, потому что его руки и язык трогали там, где соприкосновение кожи рождало искры; где было и хорошо, и горячо, и желанно. Когда он начал целовать бедра, когда перешел к коленям, Авантюрин пообещал себе больше никогда не открывать глаза. И тут же нарушил слово. Потому что смотреть на такого Рацио — хотелось. Такая острая, сухая нужда, которая знакома каждому, кто пережил засуху. Авантюрину вся жизнь была пустыня — с песком, с золотом, но без людей. Он продавал, продавался, превращался в валюту и не видел в этом ничего страшного. Пришел Рацио. Мираж, ритм, прохлада и устойчивость. Пришел — страх. Тот, кому нечего терять, может жертвовать всем. Но Авантюрин получил не просто что-то или кого-то, он получил… Так что отблагодарить (не отплатить, приходилось одергивать себя: слова определяют реальность) он обязан. И… удача точно благоволит ему, потому что под носом оказывается магазин с интересным названием. Авантюрин поправляет сначала рубашку, потом отряхивает брюки, надевает пальто, и заходит в двери. У него остается час. Этого хватит.