Белый день, ночь без сна

Рацио присаживается на кровать, и Авантюрин ойкает. — О чем задумался? — О том, что кое-кто задержался. Дай я тебя поцелую. Рацио наклоняется: от него жарит влагой, разогретым телом и дегтярным мылом. Очень вкусно. Он касается лбом лба — их интимный жест. И спрашивает: — Ты уверен, что… Авантюрин накрывает ладонью губы: — Да. Доктор Веритас Рацио, вам понадобилось три года и недюжинное терпение, чтобы кое-что сделать. Хочется сказать это так, чтобы было понятно: он сейчас честен и сердце свое протягивает без какого-то расчета, плана или игры. Но слова… Ох, как много власти у слов, как плохо, что одной фразы будет недостаточно. Авантюрин все же улыбается и тянет Рацио на себя, чтобы прошептать тихо-тихо, ласково-ласково… А дальше им сносит крышу: от закончившегося ожидания. Рацио когда-то пообещал, что они будут не трахаться, а заниматься любовью. Авантюрин принял условия игры и жалел об этом только тогда, когда все их поцелуи у стен, горячие ладони на животах и грязные фантазии дальше не шли. Оставалось дрочить. Утешало то, что Рацио тоже уходил красный-красный в туалет и пропадал там по полчаса. Однажды Веритас (они были в рабочем кабинете Авантюрина) не выдержал поставленного собой же условия и скользнул за ремень, к члену. Тут же отдернул руку, попытался извиниться, а Авантюрин пообещал его застрелить, если продолжения не будет. Возможно подействовало то, что пистолет правда лежал в верхней тумбочке стола. Возможно подействовало то, что Авантюрин искусал все губы, исстонался и облапал Веритасу всю грудь и задницу, приговаривая как ему идет деловой костюм. Подействовало — это главное. А сейчас Рацио обводит кружавчики пальцем, уместив колено между бедер — как откуп от возмущений. Он знает, что Авантюрин предпочел бы руки, но они заняты. Трогают и гладят. Гладят и трогают, подлезают под тесемки, обводят грудные мышцы и соски. Авантюрин бессовестно стонет и ахает, глядя прямо в глаза. Его, такого! Такого открытого и светлого, хочется целовать везде. Рацио — целует. Через лиф; плечи и шею, прихватывая кожу; руки, ладони (это всегда смущает Авантюрина); мягкий живот, выпирающие косточки сквозь кружево; бедра со всех сторон и особенно — у резинки чулок. Белое Авантюрину — к лицу. Он сам бледен и худ, и от этого краснеющая кожа выглядит особенно ярко. Рацио позволяет себе — самую малость — побыть жадным. Втереться ближе лицом, вдохнуть запах родного тела, куснуть. И еще, пока в волосы не залезут руки, пока не побегут мурашки по затылку, пока Авантюрин не просипит «Ты же был против засосов». — Тебе не нравится? — Рацио не уверен, что сможет оторваться. Он всматривается в любое изменение: позы, взгляда. Это Авантюрин чувствует людей и их желание на каком-то внеземном уровне и всегда (почти) угадывает их следующие шаги. Рацио так не может, но его сила в умении задавать нужные вопросы и добиваться ответов. Авантюрин смотрит на него, и фиолетовое мерцание его глаз делает только хуже: если он сейчас промолчит, если будет просто так сидеть — приподнявшись на локтях, закинув ногу на плечо Рацио, — прерваться будет тяжело, но все еще возможно. Меньше всего на свете его, такого чудесного, хочется принуждать. Рука с затылка перемещается на подбородок и тянет наверх. За ней — следовать. — Я ставлю вам, мой несмышленый друг, — вздыхает Авантюрин, — минус тысячу за сообразительность. Если в течении десяти секунд вы не исправитесь, то вылетите из спальни. Рацио сглатывает: ему ли не знать, как строги санкции. А потом Авантюрин откидывает голову назад и добавляет, помня их договоренность: «Мне очень нравится, Веритас». Значит: можно дальше. И даже — немного яростнее, нетерпеливее, вовсю накладывая ладони на разгоряченное тело. То, как Авантюрин дергает бедрами за соскальзывающим кружевом, красиво. А вот то, что приходится повозиться с зацепками и лентами чулок, немного злит. «Будем чаще тренироваться» — смех — «Обязательно». Рацио пальцами, губами и языком вбирает в себя Авантюрина. Его солоноватый запах и вкус, его кожу, его член. И получает — хрипы. И вцепившиеся в плечи пальцы, и много чего еще. — Я бы тебя сожрал, — выдыхает Рацио, — перевернешься? — Судя по тому, что ты делаешь, ты уже начал, — Авантюрин дергается, — ох. Рацио не отвечает: занят его задницей. Собственное возбуждение бьет по нервным окончаниям, смазывая четкие действия, прося уделить внимание. Рацио отрывается, с удовольствием ловит разочарованный вздох, ложится немного сбоку, немного — на спину Авантюрина, чмокает лопатки, шею. Авантюрин тонкими пальцами ловит его, скользит по бедру и начинает дрочить — торопливо, хаотично, так, как только он может. Если так и продолжится, они закончат раньше, чем начнут. Авантюрин не был для Рацио первым, вторым или даже десятым. Когда ты — предел восхищения и известен во всем мире как «самый горячий ученый», партнеров можно менять хоть каждый вечер. Рацио так не делал, но и не разделял стремлений к агапэ. Что полезно телу, полезно и душе, поэтому вопрос сексуальности был закрыт. С Авантюрином вышло так: он был как вечно убегающая переменная. Каждый раз выдавал что-то новое — слова то были или действия. Его предложение продолжить корпоратив вроде вписывалось в привычный вектор поведения, а вроде бы… вело к новым ответам. А еще он был статным, симпатичным и не искал чего-то глубже удовлетворения желания. Потом Авантюрин сказал, что Рацио ошибся, нет, даже проебался, с треском провалился. И тут можно было только согласиться, потому что эта «ошибка» вдруг обернулась отношениями. На особенно срывающемся вздохе Рацио целует плечо и встает. Пытается встать — Авантюрин, более ловкий, более гибкий, быстрым движением вжимает в кровать и садится сверху. — Куда собрался?— И облизывает губы, — Лежи. Тебе, как посмотрю, нравится оттягивать момент. Он, как случайное блуждание, всегда оказывается в той точке, которую выберет. Он все делает сам. Остается наблюдать его пальцы, прикушенную губу, дрожь бедер, капли смазки. И медленное, медленное первое движение вперед. На втором Рацио кладет руку на светлый живот. — Ну что? Какие ощущения? — Авантюрин наклоняет голову, — Во мне горячо? Рацио выдыхает медленно, собирая мысли вдыхает. А потом ничего не отвечает и поднимается, обнимает и продолжает движение. У них впереди — целая ночь, а потом придет утро, и через панорамные окна можно будет наблюдать тонкую кромку рассвета. Ведь солнце, солнце светит им.