Йоги йожат ежат

Anton Shastoon: Эй, ёж, куда ты пропал? Anton Shastoon: Не поверишь что я сделал, считаю, мне нужна путевка в санаторий в деревню Подвигово! Я тут на виолончели играю как Геракл на лире. Или что там у него было. Anton Shastoon: Йо-о-о-ож! Арсений так и не отвечает. Тишина пугает. Антон чувствует, что снова может стать Бэллой, на этот раз и правда пишущей Эдварду в никуда. Тем более, что за окном разворачивается в полную силу ноябрь, самый темный и мрачный месяц, и Слизь внутри хоть и молчит, но ехидно усмехается. Поздняя осень — время депрессий, сейчас никак нельзя унывать. Антон кидает в чат фотку виолончели, потом фотки всех соседских котов, взъерошенных и недовольных первым снегом, но Арсений не реагирует даже на них. Может, у него Випасана? Или ветрянка? Может, классы с Гуруджи включают в себя полное погружение, и Арсений сейчас просто медитирует где-нибудь в древнем каменном храме в джунглях? Не съел же его крокодил, в конце концов! Anton Shastoon: Ты что, уехал в город Игнорильск? Не игнорь меня, Арсений Anton Shastoon: Между прочим, тут без тебя ноябрь превращается в ноябред. Который я тебе несу. Anton Shastoon: Вот тебе фотка фикуса, который пытается показывать фокус. Антон присылает свой домашний цветок с воткнутыми в горшок игральными картами. Anton Shastoon: Еще немного, и я перестану делать вид, что тупые каламбуры не прикрывают реальное беспокойство. Ты там в порядке? Anton Shastoon: «Спасибо зарядке» правильный ответ, а то твой отряд будет наказан и не пойдет на дискотеку. Anton Shastoon: Ну Арсений! Это же не месть за мое тогдашнее молчание? К вечеру, после целого дня молчания, Антон уже собирается писать письмо в индийскую Школу с просьбой потыкать палочкой Арсения, жив он или нет. Говорят, люди во время медитации могут погружаться довольно глубоко. Anton Shastoon: Напиши хотя бы точку, если тебя не съел крокодил, а то придется вызывать полицию из Полиссабона. Арсений, наконец, отвечает, прочитывая все сообщения сразу. Arseny: Полицию лучше из Политцска. Антон выдыхает так шумно, останавливаясь посреди коридора в офисе, что из переговорки выглядывает испуганный Зинч, от которого он быстро отмахивается, поспешно забираясь в соседнюю, где никого нет. Anton Shastoon: ФУХ!!! Слава богам! Как ты там? И разве есть такой город — Литцск? Слишком много согласных. Arseny: Где-то точно должен быть, Антон. Хорошо бы, чтобы был. Я очень на это надеюсь. Anton Shastoon: Так, нет, что-то точно случилось. Расскажешь? Arseny: Ничего критичного, просто устал. Anton Shastoon: Ты же знаешь, что мы можем поговорить, если это окажется не просто усталостью, да? Арсений читает сообщение, но оставляет его без ответа весь следующий день. Антон не настаивает, но пытается подобрать мемы один тупее другого, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Он знает, что однажды сосуд переполнится и из Арсения рванет. Должно. У самого Антона так бы и случилось. Но коварный план не срабатывает, на мемы он не агрится, просто методично лайкает и говорит, что много дел и практики, что устает от занятий с Гуруджи и что с ним все в порядке. Как хорошо, что у Антона сегодня удаленка, потому что рабочий процесс совершенно не идет. Болтаясь в кресле, он то и дело обновляет диалог, в котором не появляется ничего нового. Ближе к вечеру, когда терпение почти лопается, и он уже хочет потребовать селфи, чтобы убедиться, что крокодилы все-таки не сожрали пол-Арсения (потому что его вторая половина — Антон, но эту мысль он не думает), тот, наконец, отвечает. Arseny: Привет. Я запишу голосом? Anton Shastoon: Конечно. Антон нервно садится на пол, подложив под себя подушку, и ждет, гипнотизируя под именем фразу «Записывает…». Arseny [voice message]: Ну привет. Я уже здоровался, да. Я — жив, цел, орел, хотя скорее креветка, судя по тому, как меня гнут. Арсений звучит устало, и говорит тихо, но его голос в динамиках кажется таким близким и таким грустным, что Антона пронзает сочувствием, несмотря на параллельные текущие мысли о том, какой неебически красивый у него тембр. Вот она и хуманизация выражения «то ли плакать, то ли дрочить». Arseny [voice message]: Я расклеился… Арсений делает паузу и вздыхает. На фоне слышится вздох и необычно громкое чириканье каких-то цикад. Раньше его не было. Arseny [voice message]: Говорить об этом и больно, и стыдно одновременно. У меня как почва из-под ног ушла, знаешь. И я, похоже, понимаю, в каком состоянии ты был тогда, в лагере, когда тебе стало плохо на пляже. И это, конечно, полный пиздец. Арсений, который никогда не матерится, настораживает каждый раз, когда это случается. Еще и в таком контексте, в таком тоне — да что там у него произошло? У Антона, сильно сжимающего телефон, уже немеют пальцы, но он вслушивается дальше, напряженно дыша. Arseny [voice message]: И я сижу вот в новой комнате — переехал сегодня. Сижу один и не понимаю, что вообще делать, как дальше жить. Такая сильная боль, я и забыл, что такая бывает. И самое сложное — это говорить об этом, хоть я и знаю, что надо. Такие дела. Антон думает, что он безнадежная балда и ужасный друг, когда запускает голосовое заново по второму кругу, потому что сложно воспринимать содержание, когда залипаешь на глубокий голос и интонации, как на хорошую музыку. А сейчас самое главное — это содержание, в которое он внимательно вникает, пусть и со второго раза. Так сильно болит внутри от того, как Арсению сейчас плохо, что Антон просто сразу ему звонит. «Надо было давно уже так сделать, идиот», — думает он, слушая гудки. На часах — половина пятого, значит Арсений там уже ложится спать. — Привет? — Антон выдыхает в трубку чересчур часто, потому что услышать сейчас его голос не в сообщении, а вживую — значит сделать шаг вперед. Перестать прятаться за буквами и картинками. Стать, наконец, тем, кто нужен сейчас Арсению. — Привет, — отвечает на другом конце земли самый красивый в мире голос. И самый грустный. Антоново сердце сжимается от сочувствия, но он действует осторожно, стараясь быть как можно более бережным сейчас. — Поговоришь со мной? — Надо бы. — Я только что сохранил все, над чем работал, так что у меня есть целый миллион часов, — Антон закрыл ноутбук еще днем, но Арсения, всегда спрашивающего, не отвлекает ли он его, нужно успокоить. — Да у меня не настолько все плохо, — коротко вздыхает он, — просто… не знаю с чего начать. — Начни с любого места. Дальше Антон лежит и слушает, глядя в привычный уже потолок. Арсений говорит негромко, периодически шурша чем-то, наверное, тоже уже лежит. На фоне в трубке стоит яркий стрекот цикад. Он говорит, что чувствует себя жалким, наивным и глупым. Рассказывает, как мечтал об этой поездке, как готовился, и как тело отлично со всем справляется, но вот морально его просто сломило и раскатало катком по красной грязи. Теперь ему еще и стыдно за то, что он, всегда всех поддерживающий, оказался нуждающимся в помощи сам. — И тут до меня дошло, — грустно вздыхает Арсений, — я привык всем помогать и в этом служении хотел наполнить себя чем-то. Быть значимым для мира, не быть пустым. Потому что я — пустой, Антон. Я реально тупая мясная корова, и ничего во мне нет. — Но это не так, — тихо возражает Антон, хотя знает, что в споре тот только закроется, и такие вещи говорить нельзя. — И это еще не все, — продолжает он, — я думал — я неплохой йог, у меня есть и сила, и выносливость, и растяжка. Все вроде получается. А Гуруджи вчера, прикинь? — он горько усмехается, и через паузу выдыхает. — Ругал за это. Сказал, что у меня — танец вместо йоги, что я стремлюсь к красоте и одновременно ее в себе отрицаю. И я понимаю, что мухи надо отделить от котлет, и что я должен танцевать, а йога — это отдельная вещь. И Гуруджи тоже сказал: «Взболтай, но не смешивай». Шутник. — Понимаю, — тянет Антон, хотя понимает не до конца, — наверное, ты, как Мирный Воин в том фильме. Должен в итоге делать то, что любишь. — Какая ирония, — хрипит Арсений, — а еще гребаный сосед, который все время говорил, какая у меня нежная практика и что-то там про тело, такой тоже трэш. — Чего-о? — Антон аж весь подбирается, поднимается, готовый идти спасать его от кого угодно. — Чего он говорил? Не дай бог этот уебок всколыхнул старую травму. Антон понятия не имеет, как можно в такой ситуации помочь, но он готов мудаку шею свернуть, как минимум. — Да бред, — Арсений, похоже, трет лицо рукой, — я приехал и был таким открытым всему миру, Индии, это потрясающая страна. И я ходил… как ты говорил в лагере? — Без кожи? — Да, так и ходил, а этот хрен немецкий все мне испортил. Я даже переехал, прикинь? Спрятался от соседа. Смешно. Взрослый мужик, и по кустам сижу. Кстати, буквально. — Это поэтому у тебя там так сильно цикады трещат? — Антон выдыхает расслабленно, поняв, что с Арсением все в порядке, по крайней мере, физически. — Ты молодец, что переехал и не оставил себя в беде. Никогда не стыдно относиться к себе бережно! Моя Спящая Красавица очень плюсует. — Спасибо. И спасибо, что выслушал все это. И… — Не вздумай даже извиняться, — вставляет Антон. Арсений, начавший уже что-то там про лишнее беспокойство, осекается, а потом вздыхает, долго и грустно. — В общем, зря я, по ходу, сюда приехал, — уныло подытоживает он, — тук-тук, вы прибыли в город Напраснодар. У Антона от такого поворота глаза лезут на лоб. — Ты потратил новый каламбур с городом, не придумав к нему ни одной шутки? Нет, ты меня обманываешь. Тебя точно укусил крокодил. Арсений фыркает. Еще не смех, но уже хоть что-то. — «Дар» как раз у тебя не «напрасно». И танцы, и йога — все это ненапрасные дары. Ты важную вещь понял, и тебя просто этим осознанием снесло. И это ощущается очень жутко, как без лодки в море, да? — Так и есть. Антон перехватывает телефон поудобнее, готовясь сказать что-то очень важное. Похоже, одно из самых важных, что он вообще может сказать. — Арс, — ляпает он и сам пугается этой формы имени, но сейчас нет времени на расшаркивания, — послушай меня. Отнесись к себе бережно, как относился ко мне. Как относился к тому котенку. Позволь мне сейчас стать на время твоим антикризисным менеджером? Я не буду тебя разубеждать, что ты не пустой — ты все равно так считать не перестанешь, раз уж в голову себе вбил. — М-м, — Арсений на том конце трубки коротко хмыкает в знак согласия. — Хотя тот факт, что я такой умный стал благодаря тебе, уже говорит о многом, — Антон снова разгоняется, позволяя мысли течь так, как ей хочется. Потому что каждое слово сейчас — о любви. — Ты, похоже, проходишь через то же, что и я — создаешь себя заново, по кирпичику, поняв, где на самом деле твоя настоящая реальность. И теперь я понимаю, что ты говорил про опору. Я не могу быть для тебя опорой, хотя я ужасно этого хочу, но у меня просто не получится. Все, что я могу — побыть рядом. Знаешь, есть цитата из одной старой песни: «И мечта Пасифика выйдет и встанет в пене рядом с тобой». Я не знаю, что хотел сказать автор, — смело продолжает Антон, — но для меня это значит — разделить момент жизни, каким бы он ни был, хорошим или плохим. Когда тебе больно, я возьму половину и просто понесу ее, помогу так, как одно живое существо может помочь другому. Встану рядом с тобой против всего мира, если будет нужно. — Антон, — на том конце связи слышится рваный короткий вдох и повисает пауза, которую нельзя нарушать. Вряд ли Арсений доверяет ему настолько, чтобы при нем реветь, но Антон послушно молчит, собираясь дать ему столько времени, сколько будет нужно, и еле сдерживаясь от судорожных вздохов сам. — Спасибо тебе, — говорит Арсений тише, продышав спазм, — я не уложил это все в голове, но правда спасибо. Поддержка много для меня значит. Антону кажется, что перед словом «поддержка» было пропущено слово «твоя», потому что интонационно оно там точно было. Но всему свое время. — Как твой новый дом? — переводит он тему, зная, как в таком состоянии хочется поговорить о чем-то отвлеченном. — Расскажи мне уже, что это за кузнечики у тебя на фоне? Он снова ложится, уже на диван, слушает любимый голос через тысячи километров и старается передать ему хоть немного той «энергии», про которую все время твердит Олеся, через телефонную трубку. Протянуть сияющую нить прямо из солнечного сплетения — туда, в маленький город Майсор, через окно в глиняной стене. — Цикады — это еще что, — уже куда веселее рассказывает Арсений, — у меня, по ходу, живет геккон. Тусит на потолке вторую ночь подряд, жрет каких-то тропических мух. Планирую назвать его Генри. — Потому что он аристократ? — Потому что он дурачок. Но это ему очень идет. — А знаешь, куда он идет? — интригует Антон, радуясь, что теперь можно передавать эмоции по-нормальному, не выбирая подходящие стикеры по полчаса. — Тук-тук? — предполагает Арсений. — Он самый, — довольная улыбка сама ползет на лицо, — я придумал его вчера, вот, оказывается, зачем. Торжественно прокашлявшись, он продолжает: — Твой геккон Генри идет в город, где вообще не бывает тревог — Всеравнонеж. — Воронеж? — Воронеж. Лучший город на земле.

***

Новый день на работе начинается с того, что Антон собирает вещички и пересаживается за дальний пустующий стол рядом с огромной пальмой. Или это огромный кактус? Сидеть тут никто не хочет — угол темный, от кондиционера, кулера и кухни одинаково далековато. Но зато — так же далеко от стасовского кабинета и его приближенных, которые внезапно начинают настолько сильно раздражать, что проще от них свалить, чем этому как-то сопротивляться. Вещи прыгают в коробку под внимательным взглядом Зинча. — Ты куда это? — хмурит он брови. — Да болею, — врет Антон, — пойду подальше от кондея. Надо было сказать прямо или ничего не сказать, опять он оправдывается. Зинч смотрит на Антона взглядом вампира, от которого убегает жертва. Хорошо, что он сваливает, а то ощущение, что Зинч высасывает из него жизненные силы, длится уже давненько. — Курить пойдешь? — заглядывает в комнату Стас. — О, ты пересел? — Не пойду, — качает головой Антон. Он и забыл, что курил когда-то, — или ты имеешь в виду поговорить? Я могу зайти, если надо. — Не, просто покурить. Стас удаляется, неизвестно зачем приходивший, и Антон мельком бросает взгляд на календарь, где обведен четверг в конце ноября — день, когда возвращается Арсений. Он вдруг думает, что и до конца года осталось совсем немного, а дел еще дофига. В итоге весь день он работает, пытаясь сообразить, как справиться со Стасовым «Кубом», в котором понамешано столько странного, что разберется только какой-нибудь Программистский Бог. В голове всплывает Незабудда, и Антон вспоминает, что уже несколько часов не слышал Арсения. Почему он не пишет? Хмурясь, он поднимает телефон и до него доходит, что звук был тупо выключен. Открывает Телеграмм, и сообщения сыплются, как вода из ведра. Arseny: Да ты где, блин)) у меня тут мартышка! Arseny: Теперь тебя съел крокодил? Arseny: Если ты мне не ответишь, я скажу цикадам, где ты живешь. Антон улыбается. Раньше от такого потока в диалоге с Арсом можно было прыгать до потолка.Но он больше не влюбленная нищенка, да и Арсений — больше не Арсений, а просто Арс, близкий человек. Он все еще влюблен, конечно, но нет никакой паники. Влюбленность проходит, остается только любовь? Волнуясь за его ментальное здоровье, Антон осторожно спрашивает, как дела. Arseny: Да нормально. Вот весь день сегодня ходил и думал — ну, нормально же. Нормально. Все нормально. Даже новый город придумал с этим «нормально. Anton Shastoon: Значит, точно нормально, раз город. Скорей давай его сюда. Arseny: Ну нет, я уже его анонсировал, будет теперь неинтересно. Anton Shastoon: Я притворюсь, что ничего не знаю, давай. Arseny: Тук-тук! Anton Shastoon: Кто там? Arseny: Вам посылка из Франкфурт-Наймайна. Anton Shastoon: Ну как хорошо! Антон тоже старается поддерживать его юмором, как получается. Фоткает сломанную кофеварку и пишет, что у них проблемы в Кофезаводске, но так и не может придумать ничего ни про принтер, ни про кулер, хотя убивает на это не меньше часа. Arseny: Как там мой любимчик Стас? Anton Shastoon: Который родом из прекрасного южного города Душкент? Пытался вытащить меня курить. А я уже не курю! Еще Зинч странно на меня смотрит. Знаешь, я заметил — они все на мне ездят. Я прямым текстом спросил у Стаса, не нужно ли ему чего, а он отнекивается, в открытую говорить не хочет. Наверняка опять что-то не по работе. Я будто начал видеть реальность, знаешь. Прозрел, офигел, залез в башню и сижу теперь, обороняюсь. Arseny: Как за китайской каменной стеной? Anton Shastoon: За японской, я всем харакири сделаю, если они ко мне полезут. Arseny: Тук-тук. Anton Shastoon: О нет. Arseny: Тук-тууууук)) Anton Shastoon: Я проигрываю тебе по очкам. Arseny: Ну тук-тук! Антон вздыхает, сдаваясь. Anton Shastoon: Ну и кто там? Arseny: Вам посылка из японского города мира и безмятежности Похуёкио. Anton Shastoon: Господи, Арс, ну как ты это делаешь? Антон смеется в голос, отмахиваясь лениво от вздрогнувших от резкого звука коллег и врет, что это просто смешной риллс. Anton Shastoon: Я не достоин такого. Я в этом новом проекте ничего не понимаю, и мне самое место сейчас знаешь где? Arseny: Где? Anton Shastoon: В Осло! И даже переделывать ничего не нужно.

***

Кажется, это первая супер-генеральная уборка дома за офигеть какое долгое время. Вечером он звонит Арению — они стали частенько так делать перед сном. Можно убираться и одновременно разговаривать, храни все Йожные Боги беспроводные наушники. — Знаешь, я че подумал, вот египтяне копали Нил, — говорит Антон. — Мне от твоих размышлений в прошлый раз снились джунгли из Маугли, пощади! — просит Арсений. — Ничего не знаю, египтяне копали Нил, — смешливо ворчит он в ответ, — а чтобы Нил поплыл, нужно сделать русло. Вот я и думаю — может, и с жизнью также? Вот хочу я на виолончели играть — так, чтобы аж дерево дрожало. — Оу, полегче, мистер музыкант, — Арсений хихикает низко и хрипловато. Он уже почти засыпает, и этот голос в такие моменты — особое Антоново гилти плеже, но он старается собраться с мыслями, чтобы выразить важный вывод. — Так вот. Чтобы круто на ней играть, мне нужно сначала прорыть канал, чтобы в него пришел Нил, понимаешь? — Зачем виолончели Нил? — Да это же образно. — Хотя, если ты про Нила Янга, — бормочет он сонным голосом. — Какого Янга? — Антон останавливается с тряпкой посреди комнаты. — Нил Янг, крестный отец гранжа, — Арсений даже зевает, — он музыкант. — Я про реку, ну, воображаемую реку. — С воображаемыми крокодилами? — Ну Арс, — в шутку обижается Антон, уже даже не замечая, что не называет его полными именем уже никогда, — ты меня не слушаешь, а я тебе умную вещь говорю. — Ладно, ладно, — хихикает тот, — я понял. Чтобы что-то получилось, нужно сначала подготовить почву, так? — Типа того. Вот ты про мотивацию мне говорил, что нужно делать дело, а мотивация приходит потом. И я подумал — египтяне копали русло зимой, и оно стояло просто так, без воды. А потом весной Нил разливался и приходил к их полям. — Красиво, — почти мурчит засыпающий Арсений. — Вот любое дело, пока оно не нравится, как будто бы такое. Копаешь и ждешь, чтобы по твоему руслу проплыл Нил. — А по Нилу приплыл бы еж. Который в него упал. — Сам ты еж! — Нет, это ты — ё-ож, — тянет Арсений неожиданно ласково, — я думал, ты хакер, а ты поэт. Но ты не поэт, ты ёж. — Вы путаетесь в показаниях, — усмехается Антон, даже не пытаясь скрывать улыбку в голосе. Все это слишком сильно напоминает влюбленные разговорчики. — Арс, иди спать? Тот снова сладко зевает и шуршит тканью, Антон заражается и тоже зевает. Как это всегда работает, даже через телефоны и переписки? — Добрых снов, — бурчит он, — завтра начинаю пораньше… — Да куда еще раньше? — обеспокоенно вздыхает Антон. — Ты себя не бережешь совсем. Все, ладно, отключаюсь, пока. Арсений только хмыкает и кладет трубку, пока Антон размышляет, не позволяет ли он себе лишнего, заботясь о его сне. Просто очень хочется. Нормально, наконец, доубиравшись, Антон оглядывает комнату — чистота, свечи, постиранные занавески, больше нет сборища бутылок. Как же все изменилось! И даже звезд на потолке уже не нужно. Его звезды перед глазами, стоит только закрыть их. А море — внутри.

***

Каким замечательным может стать утро, если начинать его с сообщений от самого лучшего человека на земле. Антон заваривает себе чай и не спеша усаживается за ноутбук. Удаленный график с одним офисным днем в неделю придуман будто бы для него. Такой кайф. Arseny: Кажется, твоя тема про Египет работает. Я просто сегодня пришел и сделал практику, не пытаясь ничего в нее вкладывать, ну вот совсем. Не залипая на тягучести движений, на красоте. Просто делал то, что нужно, и все из себя выкинул вообще. Был прокопанным руслом для Нила)) Так Гуруджи меня похвалил, прикинь! Подошел поправлять и сказал: «Вот, так все правильно». «Так делай», — сказал. И еще сказал, что для того, чтобы к тебе пришло самое важное, ты должен быть пуст. Я так долго считал, что быть пустым плохо. А оно — вот как. Anton Shastoon: Ура, Арррс! Это как про художников — чтобы творить полотна, ты должен быть один? Arseny: Похоже на то, да. Спасибо тебе. И знаешь, что я тебе покажу? В диалог прилетает фото светло-голубой воды и ног, стоящих в ней по колено. Антон захлебывается своим утренним чаем и жмет на кнопку звонка. — Привет, — поднимает трубку Арсений, — я на океане! И это, я вам скажу, не море. Совсе-ем не море. Он смеется, и слышно, как дует ветер и мощно шумит прибой. Так громко, что Антону видится не пляж, а Ниагарский водопад, как минимум. Это вам не море, действительно. — Охренеть!!! Как ты доехал? — Антон помнит, что было далеко. — У нас девочка одна закончила сегодня курс и подвезла меня, это долго, но оно того стоило, — Арсений явно доволен, — и меня похвалил Гуруджи, так что я решил, что это повод устроить вечеринку. — Могу поддержать тебя зеленым чаем, — смеется Антон. — Ты и так меня поддерживаешь, — продолжает он, и интонация становится совсем другой, мягкой, — и сейчас, через телефон ты будто бы и сам тут рядом. Есть, с кем разделить, так же ты говорил, да? — «И мечта Пасифика выйдет и встанет в пене рядом с тобой», — снова цитирует Антон, сглатывая нервно от накатывающей на него трогательности. Да когда он уже перестанет рыдать от этих чертовых чувств? Ему же не плохо, ему хорошо! — Да-да, я послушал, — негромко отзывается Арсений, — классная песня. «Тигр выходит к морю и трогает мягкой лапой прибой», очень точно. Люди недооценивают бардов. У Антона аж дыхание перехватывает, зачем так все близко, как оно попадает в самую душу? — Арс, подожди, — берет размазанного Антона в свои руки внутренний аналитик, — у тебя там день? Ты что, купаешься днем? — Прикинь. — Ого! Это же достижение! — Спасибо, — смеется Арсений, — спасибо, мой лучший антикризисный менеджер. Эти слова бодрят лучше любого количества кофеина.

***

Арсений пропадает на день, и Антон его не дергает — у него там, в конце концов, целый океан, и нужно побыть с ним в одиночестве. Видео приходит от него уже вечером, когда Антон выныривает из работы и разминает затекшую спину, с которой не помогает даже анатомическое кресло. Надо все-таки делать йогу не раз в неделю, а хотя бы два. На превью видео оранжево-красный закат над водной гладью и подпись от Арсения: «Тебе тут просили кое-что передать». Еще не нажав на пуск, Антон отвечает. Anton Shastoon: Я обожаю в этом видео всё!!! Arseny: )) Вот так Антон и попадается. Закат на видео невероятно красивый, круче, чем на фото. Он будто бы создан нейросетью из нереалистичных цветов, даже не верится, что это все — настоящее. Красные полосы тонких облаков тянутся через небо наискосок, а само оно переливается оранжевым, почти такого же оттенка, как стены в их йога-школе. Антон уже видел этот цвет, у них в Индии что, все закаты такие? — Е-ба-ать, — вырывается вслух. До Антона только сейчас доходит. Написав, что всё в этом видео обожает, он даже не представлял, чем оно закончится. Камера, снимающая полосу прибоя с огромными волнами, пальмами и оранжевым небом, разворачивается, а точнее Арсений переводит камеру на себя и говорит: «Офигеть красиво, да?» Да. Антон обожает в этом видео всё.

***

Ворвавшийся на кухню Журавль ловит его, стоящего у окна с мечтательным видом. До приезда Арсения осталось всего ничего. — Ты чего там делаешь? — накидывается он на него со спины. — Чего такой счастливый, я тебя спрашиваю?! — Это ты чего такой счастливый, — осторожно отставив чашку, снимает с себя Журавля Антон. — Пришел ответ. Нас утвердили! Антон только сейчас замечает, что Журавль чуть ли не в трусах. Обычно он так даже до ванной не ходит. — Ура, бро! — Антон прижимает его к себе крепко-крепко. — Какие вы молодцы! — Э-эх, я бы бахнул бы прямо сейчас шампанского, — вскидывает Журавль руки, — но нельзя, у меня треня через час. Но блин! — Олесе написал? — Антон облегченно выдыхает, распознав у Журавля все-таки шорты вместо трусов. — Название даже оставили — «Натальная карта»! — Журавль подпрыгивает на одном месте, складывая ладошки, как ребенок. — Олеся будет гадать там всякие штуки свои, а я буду ее стебать! Э-э-эх, я позвал бы тебя в первый выпуск. Бо-ооже, — напевает он, — как же я сча-а-астлив. У Антона вибрирует телефон, и Журавль косится на превьюшку. — Арсений — это ваш йог же, да? — легко спрашивает он, отпуская Антона и отвлекаясь на содержимое холодильника. — Олеся про него трещит постоянно. Как у него в Австралии дела? — Он в Индии, — усмехается Антон, сдержанно прихлебывая чай и убирая жужжащий телефон со стола, — на обучении. Все хорошо. — А, — тот закрывает холодильник, так ничего оттуда и не достав, просто заглянув внутрь по дурацкой привычке, — таки это, ну поздравляю и его тоже. Он когда возвращается? Может, тусу устроим? Олесю позовем, Арсения вашего тоже. — Ты серьезно? — удивляется Антон. Журавль всегда был гостеприимным, но малознакомых людей никогда раньше не приглашал домой, так что Антон под подозрительным взглядом даже немного смущается. — А что, — щурится Журавль, — если господину Арсению Батьковичу я обязан чистоте на нашей кухне, то пусть приходит! Хочу пожать его просветленную руку! Смеясь, Антон думает, что, по-хорошему, нужно ему все рассказать. Хотя бы то, что они с Арсением общаются и между ними, хмм... теплая дружба?