share the same space for a minute or two

I’ve been downhearted, baby

I’ve been down-I’ve been downhearted, baby

Ever since the day we met

Ever since the day we met

(Я был ошеломлен подавлен, детка

Я был ошело- Я был подавлен, детка

С того дня, как мы встретились

С того дня, как мы встретились)

— Primitive Radio Gods

Лили снова нервно ходит туда-сюда — тревожная привычка, которую она надеялась побороть, то, что она может делать только в одиночестве. Она пыталась глубоко дышать (совет Марлин), медитировала с помощью дурацкого приложения, которое купил ей Римус, выпила половину таблетки валиума, который Сириус «нашёл» в сумочке Мэри. В последнее время все становится только хуже, чувство, что что-то не так, что-то явно не так. Это всегда приходит неожиданно — сердцебиение эхом отражается в её ушах, будто она пробежала милю за минуту, она забывает, как дышать. Мэри говорит, что ей нужно сходить к доктору, но Лили не хочет платить за это. Больницы до смешного дорогие, и она не думает, что школьная поликлиника, где всё лечат ибупрофеном, станет достойной заменой. Больше всего ее бесит, что это так глупо. Она знает, что у нее та идеальная жизнь, о которой она всегда мечтала. Она учится лучше всех на курсе, любит все занятия, даже самые трудные. Особенно трудные, потому что она чувствует, что дополнительная работа, которую она выполняет, окупается, как бы безумно занудно это ни звучало. Первокурсники и второкурсники засыпают ее вопросами в коридорах, просят о помощи, смотрят на нее с благоговением. У нее самые лучшие друзья, которые когда-либо были в ее жизни; друзья, за которых она отдала бы жизнь, и которые, не задумываясь, отдали бы жизнь за нее в ответ. Профессора просят ее задержаться в послеучебное время, предлагая работу лаборанта или исследовательскую стажировку. И у нее идеальный парень, Джеймс, который мил, внимателен, забавен, умен и уверен в себе настолько, что она может только позавидовать. Она не забыла о домашнем задании, не совершила ничего по-настоящему постыдного, пока была пьяна или под кайфом, в общем, не сделала ничего такого, из-за чего стоило бы нервничать. Но она все равно встревожена, и она вся дрожит — напряжение, как молния, пронизывает ее кожу. На этот раз дурацкое чувство возникло сегодня утром, за завтраком. Она выковыривала из фруктового салата дыню и выкладывала ее на тарелку Джеймса (который по какой-то непонятной причине ее любит), когда он сказал: — Я тут подумал о следующем годе. — Уже? Учебный год только начался. — Ага, — он улыбался, и это означало, что он собирается удивить ее. Она почувствовала, как страх скапливается где-то внизу живота. Успокойся. Расслабься. Это Джеймс. Он никогда и ни за что не сделал бы тебе ничего плохого. — Я разговаривал с Фрэнком… Ты знаешь, где они с Элис живут? Она кивнула. — Ну, в следующем году у них заканчивается срок аренды, и они переедут, так что он сказал, что был бы не прочь передать его нам. — Хорошо, — она старалась, чтобы ее голос звучал спокойно и ровно. — И что ты ответил? — Я сказал, что мне нужно поговорить с тобой об этом. Но… это же звучит как хорошая идея, да? Собственный большой дом. В нескольких минутах ходьбы от школы и дома Мэри и Марлин. Я имею в виду, я знаю, что нам нужно подумать об этом, но… это звучит идеально, тебе не кажется? — он был переполнен предвкушением, его левая нога дрожала под столом. Ей хотелось, чтобы он остановился. — Наверное, — сказала она. Ее затошнило. Может салат был испорчен? — Как мы будем платить за него? — Элис и Фрэнк — хорошие люди, но она была у них дома. Дом явно недешевый, но отец Фрэнка продюсирует фильмы, а отец Элис работает в какой-то компании, типа Amazon, так что они не входят в ее категорию. Было бы дешевле прожить в кампусе еще год. Деньги, которые она сэкономит на жилье, можно будет отложить на потом, чтобы… что? Голос Петунии неожиданно прозвучал в ее голове, и Лили съежилась, вспомнив ее красное, как свекла, искаженное гневом лицо. «Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю». — О, мы что-нибудь придумаем. — Джеймс беспечно махнул рукой, не обращая внимания на ее панику. — Я уверен, что все не так уж плохо, но если и так, я просто заплачу за него сам. — Это звучит очень плохо, — как она поняла, один из недостатков отношений с кем-то, у кого всегда было достаточно денег, заключается в том, что они предполагают, что все остальные такие же. Она помнит его недоверчивый взгляд, когда еще до того, как они начали встречаться, она сказала ему, что никогда не была в Испании. «Но это же Испания, Лили, ты даже не ездила на школьную экскурсию или что-то в этом роде?» Она знает, что он переживает из-за этого, знает, что ничего не может с этим поделать. Но ещё она знает, что это то, чего он никогда по-настоящему не поймет, потому что ему никогда не приходилось просить купить новый компьютер в следующем году, потому что твоей сестре только что купили его, и на второй уже нет денег, или ездить домой на автобусе, потому что родителям нужна машина, или придумывать, как взять кредит на обучение, когда тебе восемнадцать, потому что никто из твоей семьи никогда раньше не учился в колледже. Дело даже не в том, что ее семья бедна; они определенно не нищенствуют, просто семья Джеймса богата, или, по крайней мере, богаче, чем он думает. — Тогда я попрошу родителей помочь. — Нельзя так делать, — запротестовала Лили. Это так в его духе, все эти широкие жесты и необдуманные действия. Обычно это мило, но мысль о том, что она будет обязана его родителям за то, где они живут, вызывала у нее легкое головокружение. Кто вообще мог бы подумать, что это хорошая идея? — Да ладно, в этом нет ничего особенного! Они тоже очень рады этому… — он посмотрел на нее щенячьими глазками, и она чуть не сдалась, потому что ей действительно нравится, когда он счастлив, но потом она вдруг осознала брошенные им слова. — Ты уже рассказал им об этом? — она забыла, что он звонит своим маме и папе каждый божий день, что кажется ей очень странным, но она и не единственный ребенок в семье. Она не думала, что он скажет им об этом, по крайней мере, не так скоро. Если так, это должно означать, что… У него хотя бы хватило порядочности выглядеть пристыженным. — Прости. Я просто подумал… Я был так взволнован. Я с прошлого года думал о том, как буду жить с тобой, и на что это было бы похоже. Он думал? Потому что она — нет. Она никогда не думала о том, чтобы жить с кем-то, с кем встречается, особенно в колледже. Это ведь было бы равносильно катастрофе? Они так молоды, и так много всего может измениться, и что, если что-то пойдет не так, что, если они поймут, что на самом деле ненавидят друг друга, но затем застрянут вместе из-за договора об аренде, который ни один из них не сможет позволить себе разорвать? Делает ли ее плохим человеком то, что она никогда не думала о том, чтобы жить с ним? Почему она никогда не думала о том, чтобы жить с ним? Он пристально смотрел на нее, и на его лице читалась обида. Он так прозрачен в своих эмоциях, как маленький ребенок. Как бы он ни старался скрыть их, они всегда выходят наружу. — Неважно. Я просто предложил. — Джеймс, — тихо сказала она. — Дело не в этом. Мне… нравится эта идея. Жить вместе, — голос в ее голове, похожий на голос Петунии, шепчет: «Лгунья, лгунья, лгунья». — Просто мне кажется, что еще рано об этом думать. Можно мне еще немного времени? Он расслабился. — Да, конечно. Я не хотел давить на тебя, но, похоже, у меня не получилось. Я люблю тебя, ты же знаешь это? Она проглотила внезапно подступивший к горлу комок. «Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю». — Я тоже тебя люблю.

***

Когда Джеймс и Лили только начали встречаться, в прошлом году, их первая ссора произошла из-за песни. Джеймс, вероятно, не сказал бы, что это была ссора, но Лили знает, что это была именно она, и Эванс думает об этом, расхаживая по комнате. Они лежали на ее кровати, делая какую-то лабораторную работу, когда он попросил разрешения поставить ей песню. — Это напоминает мне о тебе, — застенчиво сказал он, и она позволила ему включить ее на колонке. До этого последней песней, которую он включал для нее, была «And I Love Her», слащавая песня Битлз, и он смотрел на нее так, словно она была единственным, что существовало на свете, в то время как Пол Маккартни пел о том, что его любовь никогда не умрет, так что у нее были большие надежды на эту песню. Это были не Битлз. Это была песня какой-то группы под названием Primitive Radio Gods, у которой в девяностых был один альбом, и она отличалась от тех песен, которые Джеймс слушал, потому что обычно они были попсовыми и оптимистичными. Но эта ему действительно понравилось, он покачивал головой и подпевал. — Я белокрылый, я белокрылый, с того самого дня, как мы встретились, с того самого дня, как мы встретились… — Я надеюсь, что эта песня, на самом деле, не напоминает тебе обо мне, — пошутила она. — Ты же знаешь, что они поют «Я был унылый», верно? А не «Я белокрылый». — Нет, я почти на сто процентов уверен, что это «Я белокрылый», — он начал спорить. Она была удивлена, потому что это не имело такого уж большого значения. — Я слушал эту песню сегодня раз сорок. Я уверен, что знаю, о чем они поют. Она рассмеялась. — Ладно, неважно. Они не поют «Я белокрылый». Я уверена. — Они абсолютно точно так и поют. Я сейчас покажу тебе, — он быстро набрал это в гугле, его большие пальцы летали по экрану телефона, а он затем издал низкий, полный отчаяния стон. — Боже мой, я такой идиот. Ты была права. «Я был унылый». — Я же говорила, — сказала она, подталкивая его плечом. — Ты же не думаешь, что… — в его глазах появилась паника. — Я не был унылым. Честно говоря, встреча с тобой была лучшим событием в моей жизни. Я не пытаюсь донести какое-то странное пассивно-агрессивное послание. — Я знаю, — смущенно ответила она. — Я так и думала, — а потом, решив, что ему это нужно, продолжила. — Я белокрылая с того самого дня, как мы встретились. Он поцеловал ее так сильно, что на её верхней губе неделю держалось красное пятнышко. И они забыли об этом, или только он забыл об этом. Но, в общем, она думает об этом чаще, чем ей хотелось бы. Неужели он действительно не может расслышать слова? Почему тогда она может? Должна ли она была просто заткнуться и позволить ему включить песню, даже если он ошибся в словах? Но это не в ее характере, к худшему это или к лучшему. В конце концов, она бы хотела знать, если бы слова песни всё же относились к ней. «Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю». Джеймс такой хороший человек. Она уверена, что никто никогда не называл его эгоистом. Но быть хорошим — не то же самое, что быть правым. Она продолжает расхаживать взад-вперед.

***

Лили впервые встретила Джеймса Поттера, когда ей было пятнадцать, на танцах в старшей школе. Школа для девочек, в которую они с Петунией ходили, была частью школы, в которой он учился, и это означало, что все девочки ходили на танцы, которые устраивала его школа. Какая-то странная католическая традиция. Она думала, что это действительно глупо, но Петунии всегда нравились подобные вещи, и они всё еще общались тогда. Она стояла в углу, чувствуя себя неуютно в платье, которое ей пришлось взять напрокат в отделе одежды для будущих тёщ, когда увидела его. Уверенный в себе, слишком высокий для азиата парень. Она поняла, что он популярен, и инстинктивно отошла от того угла, где он сидел и болтал со своим другом, скучающим парнем пониже ростом и с длинными, как у девочки, волосами. В пятнадцать лет Лили уже знала, что линия фронта очерчена, и она была на стороне проигравших. Проще говоря, есть красивые девушки, девушки с длинными блестящими волосами, стройными ногами и тонкой талией; и такие, как она, которым приходится каждый день наносить макияж, чтобы быть хоть немного симпатичнее, о которых говорят, что они «выдающиеся личности» и «доброжелательные люди», вместо того чтобы сказать что-то положительное об их внешности. Неважно, что Лили трижды приводила команду штата к победе на олимпиадах по естествознанию, или что у нее отвратительное чувство юмора, от которого у ее друзей мурашки бегут по коже, или что она читает любовные романы пенсионерам из дома престарелых просто потому, что ей это нравится, и даже не включает это в своё резюме, потому что, когда люди смотрят на нее, они видят толстую девушку, уродливую девушку. В средней школе мальчики визжали от смеха и морщились от отвращения, когда подбивали друг друга пригласить ее на свидание, как будто провести с ней час наедине было равносильно смертельному удару, как будто она — болезнь, от которой нет лекарства. Поначалу это ранило ее чувства, но к началу учебы в старшей школе она смогла убедить себя, что ей это даже нравится, что она чувствует себя неприкасаемой. Она стала твердой и непреклонной, как шип, который сломается, если кто-то подойдет слишком близко. Поэтому, когда Джеймс Поттер направился к ней через комнату с озорным блеском в глазах, она уже знала, что скажет. — Пожалуйста, уйди. — Я ещё даже ничего не сказал, — он посмотрел на своего тупого друга, ухмыляющегося за его спиной, будто говорящего: «Она вся твоя». — Я знаю, что ты пытаешься сделать, — предупредила она. — Я этого не хочу. — Не хочешь чего? — он выглядел таким беспомощным, таким потерянным. — Я не собирался ничего делать. Я просто хотел узнать твоё имя. Она была зла. Он думал, что он охуительно умный; все они так думали. — Иди нахуй. Ты даже не в моем вкусе, — друг сзади него начал задыхаться от смеха. — Заткнись! Он смотрел на нее так, будто с трудом сдерживал смех, и этим раздражал её ещё больше. — С чего ты взяла, что ты не в моем? Его выражение лица было таким искренним, что Лили вдруг почувствовала, как у нее заплетается язык. — М? С чего ты взяла? — Ты такая пизда, — прошипела она и удалилась. Не слишком красноречиво, но она не собиралась дать этому маленькому самовлюбленному болвану оставить за собой последнее слово. Сейчас она очень сожалеет о том, какой несправедливой была. Она полагает, что тогда еще не знала, как правильно оценнить эту ситуацию, но она уверена, что если бы они с Джеймсом поменялись местами, она бы не старалась так усердно. Отчасти это связано с тем, кто она и кто Джеймс. Она проницательна, но он упрям. Он из тех людей, которые верят, что могут получить все, что захотят, если будут достаточно стараться, и она просто еще один пример того, насколько он прав. Нет, это несправедливо с ее стороны. Джеймс не видит в ней трофей, который нужно завоевать, по крайней мере, больше не видит. Он спрашивает у нее совета о своих друзьях, о школе, о своей маме. Он часами слушает, как она жалуется на Петунию, хотя у него нет ни братьев, ни сестер, и поэтому он никак не может помочь Лили наладить с ней отношения. Он обнимал ее, когда она плакала после того, как позвонила ее мама и сообщила, что дедушка умер. В первый раз, когда она раздевалась перед ним в тусклом, мерцающем свете ванной комнаты в общежитии, она нервничала из-за коротких волосков на ногах, мягкого изгиба живота, того, как обвисает ее грудь без бюстгалтера. Но он просто посмотрел на нее так, что у нее по всему телу разлилось тепло, и сказал: «Вау». Никто никогда не заставлял ее чувствовать себя так, будто она супермодель, знаменитая актриса, или Елена Троянская. Девушка, которая была настолько красива, что развязала войну. Она знает, что могло быть и хуже — Мэри рассказывала ей ужасные истории о том, как ее последний парень сказал, что ей нужно сбросить как минимум девять килограмм (что не имеет никакого смысла, Мэри идеальна), как в старших классах она встречалась с парнем, который рассматривал фотографии других девушек сразу после того, как они заканчивали заниматься сексом. Она не может представить, чтобы Джеймс делал это — он не засматривается даже на знаменитостей. Ее друзья любят его, ее родители любят его. Единственный человек, который его не любит, — это Петуния, которая в прошлом году подарила им на Рождество книгу «Элеонора и Парк» («Это потому что там про большую рыжую девочку и полуазиата». Лили сказала ей, что это расизм, потому что Джеймс китаец, а не кореец, и она очень обиделась, прямо в духе настоящей Петунии). Время от времени к ней подходят незнакомые люди и спрашивают: — Ты девушка Джеймса Поттера? — с едва скрываемой завистью в голосе. — Тебе, должно быть, очень повезло. — она задается вопросом, думают ли люди о нем как о ее парне, или все они думают, что он просто оказывает ей услугу. Она задается вопросом, не делает ли это ее эгоистичной, мелочной и неблагодарной, если время от времени она хочет, чтобы так и было. «Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю». Петуния права. На что ей жаловаться? С чего бы кому-то на ее месте жаловаться? Она должна просто сказать ему «да». Сказать, что они будут жить в том доме, проведут вместе лето. Это будет весело, правда? По вечерам — работа в отделении скорой помощи, а днем — готовка матча латте, пока он будет заниматься извлечением ДНК в биолаборатории, в которой он решит работать. К тому времени они смогут ходить в клубы со своими друзьями; всем им исполнится двадцать один год. Их имена будут фигурировать в публикациях, они поступят в один и тот же вуз, входящий в топ-двадцать, у них будет двое с половиной детей… Боже, ее сейчас стошнит. Она бежит в ванную, мимо пары перепуганных первокурсников, и ее рвёт. К черту фруктовый салат. — Ты в порядке? — спрашивает какая-то девочка. — Позвать кого-нибудь? Лили вытирает слезы с лица тыльной стороной ладони. — Все хорошо.

***

По вечерам Лили помогает другим студентам с химией в старом классе с ужасной вентиляцией. Это занятия, на которые любой желающий может прийти и принести материал для работы, который ему действительно нравится. Чтобы обучать людей, нужен определенный тип человека. Джеймс обычно работал с ней, но он слишком нетерпелив, слишком убежден, что кто угодно будет на его уровне, если достаточно постарается. Лили более прагматична. Она знает, что многие люди не любят этот предмет так, как она, не могут интуитивно представить себе мельчайшие детали, которые невозможно увидеть невооруженным глазом, и не хотят этому учиться. Для многих людей химия — это препятствие, которое нужно преодолеть, а не путь к личной самореализации и удовольствию. Их могло бы меньше волновать «как»; на самом деле они здесь для того, чтобы узнать «почему». Она понимает это; в школе есть много предметов, от которых она скорее страдает, чем любит их, несмотря на то, как это выглядит со стороны. Самое малое, что она может сделать, — это предложить способы, которые сделают ситуацию более терпимой, и если люди поймут, что это, в конце концов, не так страшно, и обретут немного уверенности в себе? Все в плюсе. Сев пришел рано. — Привет, — говорит она, чтобы быть вежливой. Когда-то они были друзьями. А теперь они… Она не уверена. В чем она уверена, так это в том, что ему поменяли график занятий, чтобы у них была одна и та же смена. Нора, ассистент кафедры химии, рассказала ей об этом, и это заставляет ее чувствовать себя виновато и неловко одновременно. Она не сказала Джеймсу. Он, вероятно, попытался бы добиться увольнения Сева или чего-нибудь столь же благородного и чрезмерно драматичного. Между ними нет особой любви; они были непримиримыми соперниками еще со школы. — Привет, — он пытается быть спокойным. Не получается. — Ты уже начала делать задания по биохимии? — Ещё нет. Сложные? — что он делает? Сев агрессивно кивает: — Это кошмар. Семнадцатый нормер… — он замолкает, будто ожидая, что она спросит, что такого сложного в семнадцатом номере. Лили не собирается это делать, она выше этого. — Ну, у нас есть время до пятницы. — Кстати, об этом, — он понижает голос, несмотря на то, что они единственные в помещении, — хочешь поработать со мной? Я дам тебе то, что уже сделал, раз ты ещё не начинала. — Вообще, — говорит она сладко и ярко, — Я думала, что буду работать с Джеймсом. Знаешь, он очень хорошо рисует структуры элементов, — это правда. У него есть небольшой шаблон, который он выпросил у одного из профессоров органической химии, чтобы он мог нарисовать идеальные маленькие бензольные кольца и форму кресла конформации циклогексана. Это настолько очаровательно, что приводит в бешенство. Его лицо грустнеет. Она чувствует себя виноватой, а потом злится на себя за то, что чувствует вину. Установи ебаные границы, Эванс. — Мы можем сравнивать для проверки, — настаивает он. — Можешь брать с собой Поттера, если хочешь. Ох, блять, не хочу. Однажды она попала в одну группу с ними обоими, и их вечные споры заставили ее загуглить: «Как сделать так, чтобы двойное убийство выглядело случайным». — Думаю, нам и так нормально. Спасибо. Пара первокурсников проходят мимо, выполняя какое-то задание по энергетическим уровням с очень странными указаниями. Она заставляет их немного поработать вместе, подключаясь по мере необходимости, но они довольно самостоятельны. Она загоняет нервных второкурсников и одного очень неохотного старшекурсника в секцию Сева. Он выглядит слишком снисходительно, и она знает, что они будут смотреть на нее, умоляя, чтобы это она объяснила им все, а не он, но Лили не может все делать сама. Им придется потерпеть хотя бы немного. Первокурсники, наконец, уходят, и тогда она видит его — тощего, всегда одинокого, с настороженным, безразличным ко всему миру взглядом. Младший брат Сириуса, имя которого она сейчас не может вспомнить. — Привет, — говорит она. — Тебе нужна помощь с чем-то? — он выглядит ужасно. Глаза красные, губы потрескавшиеся и обкусанные, тёмные круги под глазами больше похожи на синяки. Скорее всего, он не спал, от него практически пахнет усталостью. — Немного, — говорит он, но у Лили складывается ощущение, что совсем наоборот. — Я пытаюсь заставить эту штуку работать уже почти час, но она не загружается. Это, я не знаю, программа для спектрального моделирования. — Тебе нужен студенческий код, чтобы загрузить её для личного пользования. — Какой.? Почему она должна знать код наизусть? — Я не знаю. Ты, наверное, мог бы спросить своего профессора завтра. — И как это поможет мне сейчас? — огрызается он. — Работа должна быть готова к завтрашнему дню, не думаешь, что я перепробовал уже все на свете? — его голос становится все громче и громче. — Не разговаривай с ней так, — Сев материализуется из другого конца комнаты, готовый сражаться за неё. Она бы хотела, чтобы ей было все равно, но ей никогда не нравились такие глупые поступки парней. Это всегда о них, но никогда о ней. — Я разберусь, — говорит она. — Возвращайся к своим делам. — Но он не может… Она повышает голос: — Иди, — запуганный, Сев возвращается к своим ученикам. — Итак, — она оборачивается к. Регулусу, точно. — Как ты думаешь, ты сможешь мне объяснить, что не так, не ведя себя, как мудак? Он краснеет: — Извини. Я просто, — он делает резкий вдох, который невероятно близок к учащенному дыханию, и она чувствует укол сочувствия. — Извини. Пожалуйста, ты можешь мне помочь? — Конечно. Садись. Знаешь, у меня есть эта программа. Ты можешь проанализировать свой спектр на моем ноутбуке. — Правда можно? — он смотрит на нее, будто не веря, что она разрешит. — Ну, он мне сейчас особо не нужен, так что. Он весь твой. — Спасибо, — пылко благодарит он. — Ты даже не представляешь, насколько помогла. — Не беспокойся об этом, — перебивает Лили. Она открывает свой ноутбук, скачивает программу (тратится слишком много памяти, чтобы постоянно держать ее загруженной) и выходит из своей электронной почты, передавая компьютер ему. — Начинай. Дай знать, если у тебя возникнут вопросы. Остаток часа они проводят в относительном молчании: Регулус задает вопрос только тогда, когда настолько безнадежно запутывается, что не может продолжать. Она думает, что он так же горд, как и Сириус, и готов еще глубже провалиться под землю, прежде чем попросить кого-нибудь прийти и вытащить его. Однако ему не хватает легкомыслия Сириуса, его способности создавать шутку из ничего. Впрочем, это к лучшему для Лили. Она не особо в настроении шутить. И только позже, когда они собираются уходить, оба молча пакуют свои вещи, он спрашивает: — Станет лучше? Сначала она задается вопросом, не спрашивает ли он об органической химии, но потом понимает, что он спрашивает об этом, об этом странном псевдовзрослом подвешенном состоянии, в котором они находятся, не совсем готовые к реальному миру, не совсем дети. Лили не лгунья, но она также знает выражение его глаз. Это было то же самое выражение, что было у нее на лице сегодня утром: безнадежная покорность судьбе, «недостаточно-хорошо, ничто-не-длится-вечно» отчаяние. Поэтому она говорит ему правду, как может. — Иногда. Иногда становится только хуже, но в большинстве случаев… В большинстве случаев, в целом, станет лучше. — Оу, — это не тот ответ, который он хочет получить, но она не из тех, кто приукрашивает реальность. Это больше в духе Джеймса. — Ты будешь, э-э… — он смущенно отводит от нее взгляд, но она понимает, что он хочет знать. — Нет, завтра я не работаю. Регулус немного поникает. — А он? — он кивает головой в сторону Сева, который занят тем, что сбивает с толку какого-то бедного второкурсника, пытающегося быть вежливым. Он начал рисовать диаграммы одна поверх другой, что не предвещает ничего хорошего. — Да. Он морщится: — Конечно. — Хочешь я дам тебе свой номер телефона? На случай, если тебе… нужна будет помощь? — спрашивает она, сжалившись над ним. На самом деле, никому не стоит просить Сева помочь с домашним заданием. Он придаёт этому слишком много значения. — Давай, было бы здорово… — она чиркает цифры на фиолетовом стикере, и он прячет его в сумку, как будто это что-то ценное. Он сглатывает. Боже, неужели она заставляет его нервничать? Она даже не пытается. — Спасибо, Лили. Она и не думала, что он знает ее имя. — В любое время, Регулус.

***

Когда она возвращается в комнату, Джеймс уже там — лежит калачиком на ее кровати, как домашний кот. — О боже, это что, самая горячая химичка на земле, по эту сторону Миссисипи? — он обмахивается рукой, как веером, будто перегревшись. — Успокойся, моё бедное сердце. — Перестань, — она притворно серьёзна, но улыбается, довольная собой. Он такой глупый, правда. Джеймс не бывает серьезным, когда устал. — Я серьёзно! — протестует он, подходя к ней. — Ты выглядишь прекрасно. Лили усмехается. На ней мужская худи, которая больше нее на три размера, и джинсы, не стиранные уже несколько недель. — Я выгляжу уставшей. Потому что у меня был тяжёлый день. — Ты слишком устала для… этого? — его ладони находят её талию, сминая ткань толстовки. Она хихикает, потому что так надо, и притягивает его для долгого и медленного поцелуя, потому что она должна. К счастью, Джеймс не слышит, как её сердце тревожно сбивается. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, нет, что угодно, только не это, пожалуйста. Он падает спиной на кровать, утягивая её за собой, но она ловко скатывается с Джеймса, позволяя ему взять лидерство, потому что так положено, и ему так больше нравится. Она уверена в этом, хоть они никогда не говорили об этом вслух. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, нет… Худшая вещь в Лили Эванс — ее секрет. На самом деле, она ненавидит секс. Это такое тупое, идиотское, первобытное занятие. Джеймс привлекательный и терпеливый, идеальный первый парень. В ее первый раз он был таким нежным, так волновался о ее самочувствии. — У меня никогда не было секса с девственницей, — говорил он. — Скажи, если я проебусь, ладно? И мы остановимся. — Закрой рот, — шипела она, впиваясь зубами в его плечо. Ей было девятнадцать — самая старая девственница на планете Земля, как сказала Петунья. Поэтому ей захотелось… чего? — Ого, ты, типа, действительно возбуждена, — говорил он, будто благоговея. Это смутило ее. Она была возбуждена? Она просто хотела узнать, каково это. К сожалению, даже сейчас у него оставалось ощущение, что ее сексуальное влечение находится на одном уровне с его, но… оно таковым не было. Он всегда говорил: «Я никогда не встречал девушку, которая хотела бы меня так же сильно, как я хочу её», или «Вот почему мы идеально подходим друг другу». Он влюбился в эту ложь, и Лили не может найти в себе силы сказать ему правду, не тогда, когда это делает его таким счастливым. Но секс сам по себе… Неужели это действительно то, чему все так чертовски радуются, то, из-за чего Марлин и Сириус ухмыляются, как маньяки, Мэри поэтично рассказывает о своем последнем увлечении, а Питер впадает в уныние из-за того, что он никогда не будет чьим-то первым выбором? Это причиняет боль, заставляет ее чувствовать, словно её тело разрывает, словно оно ей больше не принадлежит. А еще существует так много обязательных мер предосторожности, ей нужно бриться, принимать противозачаточные, удостоверяться, что он надел презерватив. Существуют также правила поведения. Она не может быть тихой, потому что тогда Джеймс подумает, что что-то не так; не может быть слишком громкой, иначе он решит, что ей больно (даже если так и есть). И это никогда не заканчивается, когда она устаёт, обычно это длится ещё, по крайней мере, пять минут, и это адски больно; ей всегда приходится ждать, когда Джеймс кончит, наваливаясь на нее огромным ебанным грузом. Она знает, что он пытается быть хорошим парнем. Он всегда останавливается, после того как она «получает оргазм» (она научилась имитировать его, смотря порно), и он даже пытался отлизать ей, пока она не остановила его (сама мысль о его языке на ее клиторе заставляет чувствовать жуков, ползущих под кожей). Иногда она открывает глаза, когда не следует, и видит, как он… совокупляется с ней, и чувствует такое отвращение, что её начинает тошнить. А потом она чувствует вину за это, потому что он не делает ничего странного: не шлепает ее, не приковывает наручниками к кровати, не заставляет называть себя «папочкой». Ничего из всех этих странных вещей, о которых она слышала, но никогда не смогла бы сделать, точно не с невозмутимым видом. Это все еще чувствуется мерзко и неправильно. Это не изнасилование, потому что она уверена, что согласилась, это что-то вроде обязанности, задания, чего-то, что она должна сделать, как вынести мусор или помыть посуду. В тяжёлые моменты она думает о том, что было бы, если бы она сказала ему «нет». Он бы разозлился на нее; бросил бы её, как ему следовало сделать несколько лет назад? Что она может дать ему, кроме секса? Сегодня ничем не отличается от вчера и позавчера. Они возятся с одеждой, трутся друг об друга, целуются, он говорит ей: «Ты такая горячая. Ты, блять, такая горячая». Первый палец, проникающий в неё, чуть позже и второй. Он, разрывающий шуршащую упаковку презерватива зубами. Водить по его члену рукой, слыша: «Да, да, да», будто молитву. Боль ослепляет, она чувствует комок слез, застявший в горле. Закрыть глаза, пока солёные капли бегут по щекам, пытаться улыбаться. Он любит миссионерскую позу, потому что видит её реакцию. Она говорит себе, что наслаждается этим. Все хорошо, все в порядке. Укусить язык так сильно, что во рту чувствуется кровь. Почти успешно попытаться «кончить» одновременно с ним. Позже он обнимает ее в темноте: — Это было великолепно, — шепчет он. — Ты потрясающая. «Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю». Она надеется, что ее плач не слышен. — Ты тоже потрясающий.

***

По субботам они все ходят в гости к Мэри и Марлин на «семейный ужин» (Питер его так назвал). По сути, это просто втиснутая в слишком маленькое пространство группка людей, рассуждающих о том, что им есть, пить и курить, и жалующихся на свои занятия. Лили обычно нравятся эти вечера, они напоминают ей о Дне благодарения, который она праздновала у своей бабушки, когда была маленькой. Сейчас они взрослые, и никто, кроме соседей снизу, не скажет им вести себя тише. Она слишком загружена в эту субботу, но сжимает в руке бутылку игристого вина, которую купила у одного из соседей Джеймса, натягивает на лицо улыбку и нажимает на звонок. — Лили! — Мэри сжимает ее в объятиях так сильно, что она чуть не выпускает бутылку, когда оказывается в уникальном аромате Мэри Макдональд — пленящей смеси запахов пробников «Мисс Диор» и лаймового эфирного масла. От самой Лили, скорее всего, пахнет пластинами для ТСХ или чем-то таким же отвратительным — она только что вышла из лаборатории, поэтому она пытается выбраться из объятий. — Я принесла вино, — говорит она, внезапно почувствовав усталость. — Все уже здесь? — Почти. Джеймс сказал, что опоздает — помогает проверять вступительные работы по биологии, — она чувствует внезапный прилив облегчения. Мэри, как и положено безумно проницательному человеку, обеспокоенно спрашивает: — Ты в порядке? Выглядишь очень уставшей. Ты же сейчас не страдаешь от этой своей тревожности? — Нет, — лжёт она. — Устала из-за работы. — Честно? — она не выглядит поверившей, но Лили протискивается между ней и стеной, не дожидаясь лекции. — Я в порядке. — Ладно, — хмыкает Мэри. — Но если тебе понадобится помощь- — Ты узнаешь об этом первой. Обещаю. — Хорошо, — успокаивается Мэри. — Мы спорим на счёт ужина. Сириус хочет заказать что-нибудь. Лили закатывает глаза: — Он всегда хочет что-нибудь заказать, — Сириус даже более беззаботный, когда дело касается денег, чем Джеймс. Если он не станет осторожнее, то утонет в долгах по кредитной карте. — А Питер хочет сделать одно из этих-как-их-там-называют блюд с фруктами, сыром и крекерами- — Закусочная тарелка, — подсказывает Лили. — Да, точно. А я хочу разогреть вчерашний суп, которого мы случайно сделали слишком много. Что думаешь? — На самом деле, — Лили вешает пальто ч прихожей, — я бы не отказалась от супа. — Бу! — Сириус выглядывает из кухни. — Нечестно спрашивать её, Мэри, все знают, что Эванс всегда согласится с тобой. Мэри ухмыляется: — Это привилегия лучших подруг. — Ну, если бы Джеймс был здесь- — Но его нет, — самодовольно говорит Питер. — Я тоже хочу суп, Мэри. Сириус фыркает от возмущения: — Это просто из-за того, что в прошлый раз я случайно запутал курьера. — Ты сказал ему адрес дома на другом конце города, — отвечает ему Римус, шутливо споря. — Откуда я должен был знать, что есть две одиновые улицы, распологающиеся рядом друг с другом? Никто мне об этом не сказал. — А ещё мы не хотим постоянно быть твоими должниками из-за того, что ты в очередной раз закажешь что-то невероятно дорогое, — добавляет Мэри. — Это обратная сторона классицизма, — объявляет он. — Мне нужно выпить. — Лили купила вина, какая она молодец, — диалог прерывается пронзительным визгом, который почти заглушает хлопок открываемого шампанского, когда Марлин налетает на Лили. Мокрые, после душа, волосы Марлин залезают Лили в рот, и она начинает агрессивно отплевываться. — Никто не сказал мне, что Лили здесь? — ругается она. — У меня волосы… Во рту… — хрипит Лили, пока все остальные умирают от смеха. — Я поставлю суп греться, — объявляет Мэри. — Если будешь курить, выходи на улицу, — она угрожающе трясёт половником в сторону Сириуса, когда она достает (пугающе большой) косяк из полиэтиленового пакета. — Это подарок от Гидеона! — Хотя, если подумать, похуй, давай, — она указывает на дверь балкона. — Ну? Ты хочешь накуриться или нет? — Да, мэм, — он следует за ней на балкон, закрывая за собой сетчатую дверь. Лили не идёт с ними — от травы ее просто клонит в сон, но она вопросительно смотрит на Марлин. — Я хочу сегодня напиться, — говорит Марлин вместо ответ. — Мне кажется, мои пьяные сообщения — произведение искусства. Трезвой я не такая красноречивая. — С кем ты переписываешься? Лицо Марлин озаряется улыбкой. — Доркас Медоуз. Мы познакомились на вечеринке. Она удивительная, я тебе не рассказывала? А ещё она модель. Ладно, модель в инстаграме, но все равно. А еще она очень весёлая, мы разговаривали про Тейлор Томлинсон… — Кто это? — Комедиантка, Лили, Боже, тебе нужно больше смотреть телевизор. А еще она никогда не пробовала бабл-ти, а еще её любимая книга — «Франкенштейн», и она... такая интересная. — А ей, — Лили не знает, как спросить, — знаешь, нравятся девушки? — Я не хочу, чтобы ей нравились девушки, — мечтательно говорит Марлин. — Я хочу, чтобы ей нравилась я. Лили закатывает глаза. — Ладно, Казанова, — раздаётся вскрик, потому что у Питера на плите к хуям подгорает хлеб, так что Лили спешит на помощь. — Иди выпей, — говорит она ему. — Я здесь сама справлюсь. — Точно? — Питер немного напоминает ей Регулуса. Он всегда странно вписывался в их компанию. Они все — сильные, яркие личности, и ей кажется, что его часто игнорируют, но Питер, похоже, не обращает на это внимания. В любом случае, он заслуживает счастья и веселья. — Пожалуйста, — Лили передаёт ему вино. — Повеселись вместе с Марлин. Римус поможет мне, да? Римус вздрагивает. Он пристально наблюдает за балконом, с которого раздаются все более громкие раскаты хохота (вместе с облаками дыма), так что пугается, будто забыв, где находится. — А? Да, конечно. — Питер, — протягивает Марлин с пола. — Давай напьёмся и будем разговаривать о девушках. — Хорошо, — он неторопливо уходит, а Римус входит как раз в тот момент, когда Лили переворачивает несколько свежих, не подгоревших ломтиков хлеба. Он выжидающе смотрит на Лили: — Что мне нужно делать? — О, мне не нужна помощь. Я хотела поговорить. Римус подозрительно прищуривает глаза: — О чем? — Знаешь, о всяком. Например, о том, что такого интересного на балконе. — Ничего, — стремительно краснеет он. — Тогда почему ты продолжаешь смотреть туда? — Я просто слежу, чтобы дым не попал в дом. — Это худшее вранье из всех, что я слышала. — Я не… Ладно, но никому не рассказывай, хорошо? — шепчет он. — Никому, обещаю, — она понижает голос, чтобы Марлин и Питер не услышали. — И Джеймсу тоже, — умоляет Римус. — Иначе он никогда не прекратит. Пожалуйста. Есть много вещей, которые я не могу рассказать Джеймсу. — Хорошо, не буду. Он закрывает лицо руками: — Это так смущающе. Он делает по тысяче тупых вещей в день. И он считает себя смешнее, чем является на самом деле. А еще он ужасный сосед. — Но? — Я, как бы, может быть, иногда думаю о нем. В романтическом плане, — он вздыхает. — Боже, просто пристрели меня. Это ужасно, Лили, правда. Это настоящая ебанная пытка. — Может тебе стоит рассказать ему о том, что ты чувствуешь, — голос в голове, смутно напоминающий Петунию шепчет ей: «Кто бы говорил». — Зачем? У него есть парень, и. вот это, что бы там ни происходило, — он указывает на Сириуса с Мэри, которые прижимаются друг к другу и о чем-то шепчутся. — Это? — Лили смеётся. — Это ничего не значит. Они всегда такие. А Гидеон? Мы все знаем, что он мог бы найти кого-то получше, чем этот парень, — она ласково пихает его локтем. — Знаешь, ты намного лучше его. Он уводит вгляд вниз: — Это очень мило с твоей стороны. — Но я права. Он никому из нас не нравится. — Ага, — Римус фыркает от смеха. — А ты умный, интересный и, — увидев его лицо, она усиливает напор, — что? Я не могу говорить о тебе хорошие вещи? — Просто слишком много… Одно за другим, — он пытается объяснить, но Лили прерывает предложение. — О, блять, не надо. Тебе нужно научиться принимать комплименты. Ты замечательный, — он всегда был ее любимым другом Джеймса. Он тихий, уравновешенный, не из тех, кто бросается в любую авантюру с головой. Но он не стеснительный, как Питер. Когда он хочет быть услышанным, он этого добьётся. Ей кажется, что она понимает Римуса — то, как он держится в стороне ото всех, его настороженность, боязнь сломать хрупкие взаимоотношения. Многие люди ошибочно воспринимают это как закрытость, но как его единомышленница она понимает. Они не тот тип людей, которые получают свое место под солнцем и расслабляются, как Джеймс или Мэри, или Сириус, или даже Марлин. Они зоркие наблюдатели, готовые сорваться с места при первых признаках неприятности, выискивающие опасность и тщательно взвешивающие все варианты. — Ты думаешь, что я замечательный, — отчаянно говорит он. — Но мне не кажется, что он думает так же. Я не… весёлый или забавный. — Я думаю, что ты невероятно весёлый и забавный, — Лили вступает в спор, умело поджаривая хлеб с другой стороны. — Так что кого волнует, что думает Сириус? — Ну, как мы уже выяснили, меня, Господи, — смеется он. — Произносить это вслух… У меня, должно быть, серьезные проблемы с головой. — Не больше, чем у кого-либо другого. И подумай, Сириус быстро учится. Если ты пофлиртуешь с ним, или типа того, он быстро сдастся. — Ты говоришь, будто он распутный, — хмурится Римус. — Скорее беспринципный, — ухмыляется она. — Однажды на Новый год, он поцеловал меня в губы, с языком, я не рассказывала? Он выглядит абсолютно шокированным. Бедный мальчик. — Что? — О да. Он неплохо целуется, и сделал это в основном для того, чтобы вывесить Джеймса. Но это как-то не сработало, потому что тот решил, что это забавно. Так что… — она похлапывает его по плечу. — Тебе не о чем беспокоиться. Просто надень узкие штаны и похлопай ему глазками или типа того. Римус издаёт крошечный, разочарованный звук. — У меня даже нет узких штанов. — Это был просто пример, не воспринимай все так буквально. — Вечеринка начинается! — раздаётся звучный голос из прихожей. Джеймс появляется, сжимая в руках огромную бутылку ужасной яблочной водки. Боже, кому только приходят такие идеи? — Для тебя, — он низко кланяется и протягивает её Лили. — Я точно не буду это пить. — Посмотрим, — подмигивает Джеймс.

***

— Я не Хезер, — ругается Лили, лёжа головой на коленях Джеймса. Она решила как следует напиться сегодня вечером, хотя обычно это прерогатива Сириуса (который думает, что долго пьянеет, хотя это, конечно, неправда) или Мэри (которая тоже думает, что умеет пить). — Я Марта. — Это вообще не так, — ласково говорит Джеймс. Почему бы ему не заткнуться? — Да, ты всегда поешь высокие ноты в «Candy Store», — вторит Питер, свернувшись калачиком на кресле. Она его не видит. — Ты Хезер Чендлер. — Вы говорите про какое-то музыкальное дерьмо? — Марлин уже определённо пьяна. — Просто, вы знаете, я не из тех музыкальных театральных лесбиянок. Я рассталась с Эммелин, потому что… — Она хотела, чтобы ты посмотрела на нее в «Отверженных», мы все знаем, ты уже рассказывала, — Римус уставший, но, как и всегда, трезвый. Ей интересно, как ему это удаётся. — А я… — Ты не хотела смотреть, как она позорится, потому что петь и танцевать на сцене — это занятие для людей, которые получили недостаточно родительского внимания. Мы все знаем, ты уже рассказывала. — Мне нравятся «Отверженные», — говорит Питер. — Я получил недостаточно родительского внимания, — говорит Сириус. — Удивительно, что все это никак не относилось к тебе, и все же ты сумел перевести фокус на себя, — поддразнивает Римус, искоса поглядывая на него. — Всё относится к Сириусу и связано с Сириусом, — нежно продолжает Джеймс. — Поэтому мы его и любим. И это то, что делает его Хезер Дьюк. Сириус поднимает голову с пола: — Эй, я почти полностью Хезер Чендлер. — Говоришь прямо как истинная Дьюк. — Я не Хезер, — продолжает Лили. — Хезер… Сириус может быть Хезер Чендлер, если он так хочет. — Да! — Господи Боже, — ворчит Римус, но в его голосе слышна улыбка. Лили, пошатываясь, поднимается на ноги, услышав от Джеймса «Полегче», и допивает еще один ужасный коктейль с яблочной водкой. — Мм, — вздыхает она. — Впечатляюще. — Может, тебе хватит? — говорит Джеймс. Блять, кто ты, моя мать? Злые мысли отступают, когда все молча смотрят на нее, и она в ужасе понимает, что сказала это вслух. — Лили… — он осторожно подходит к ней. — Ты… Все в порядке? — Я в порядке. Извини. Я в полном порядке. Я не должна была этого говорить, но я в порядке, обещаю. Я в порядке, — все всё ещё смотрят на нее. — Все нормально, ребята, серьёзно, это была шутка! — была ли? Она неуверена. — Я прикалываюсь, ну же, серьёзно! — она знает, что Джеймса любят больше, чем её, она знает это, но неужели обязательно это, блять, демонстрировать каждый раз? — Лили, — нерешительно говорит Марлин. — Может тебе стоит выпить немного воды? — Может тебе заняться собой, вместо того, чтобы вести себя так, будто так охуенно знаешь меня, будто я идеальный человек, которого можно возвести на пьедестал и не вспоминать о нем, пока тебе не понадобится помощь, потому что я соглашусь со всем, что ты предложишь и попросишь. Но, ох, да, конечно, выставь меня огромной ебанной сукой, вдруг, не дай Бог, я окажусь права и буду уверена в своей правоте, потому что я определенно Хезер, ведь я ужасный, эгоистичный человек, верно, Петуния? — они все по прежнему не сводят с неё растерянных, обвиняющих, недоверчивых глаз. Это так раздражает. — Вы все когда-нибудь перестанете смотреть на меня? — она начинает рыдать громкими смущающими всхлипываниями, от которых она должна была бы избавиться, но это пока что не так. Мэри держит её, поглаживает по спине круговые движениями, как ребёнка. — Все в порядке, малышка. Не сдерживайся, — и Лили слушается, а все вокруг нервно молчат. Сириус, Римус и Марлин не смотрят на нее, чтобы не задеть ее гордость, а Питер и Джеймс слоняются рядом, ожидая, когда смогут помочь. Я разрушаю это. Я разрушаю нас. — Ты действительно напилась, да? — говорит Мэри. Лили безрадостно смеется, все ещё прижимая голову к её груди: — Не только. Лучше бы я просто напилась. Мэри наклоняется, крепко обнимая ее, и ее губы оказываются в нескольких сантиметрах от ее уха. Очень тихо, чтобы никто больше не услышал, она говорит: — Ты хочешь, чтобы я сказала им уйти? Лили кивает ей. Она не хочет их жалости, их доброты, не хочет заставлять переживать за неё. Она хочет, чтобы ей снова было двенадцать, и чтобы она снова смеялась на своей кровати. Она хочет, чтобы ее сестра снова стала её лучшей подругой. — Иди, — шепчет Мэри. — Я с ними разберусь. И вот Лили с замутненными глазами, спотыкаясь, проходит мимо протянутых к ней рук Джеймса в ванную Мэри и Марлин. Она закрывает дверь и садится на крышку унитаза, слыша, как её подруги говорят мальчикам уйти. Она перепила, хочет переночевать здесь… Нет, мне не сложно, Джеймс, я не думаю, что она действительно злится на тебя… Просто подожди. Она сидит и думает, сидит и думает, сидит, пока Мэри не стучит в дверь. — Они ушли. И так как она эгоистичная сука, все, что она чувствует, — это облегчение.

***

Их трое, они лежат в обнимку на кровати Мэри, как будто снова первокурсницы — Лили посередине, Марлин справа. Раньше они засыпали вместе, она помнит это. Это было уютно, безопасно и маняще одновременно. Её не пускали на ночёвки, когда она была маленькой, поэтому ей так нравилось играть с волосами Марлин и держать Мэри за руку, пока их ладони не вспотеют. В то время они смеялись над ней из-за этого. Сейчас они серьезны, руки оплетены вокруг неё, заставляют её выпить галлон воды. Она все ещё пьяна, но теперь, по крайней мере, не плачет. — Хорошо, — говорит Мэри. — Не хочешь рассказать все? Теперь, когда нас только трое? — Да, Лилс, что это было? — Марлин потирает её предплечье. Это расслабляет, так что на секунду Лили отвлекается. — Да, это… Извините, просто… — Не торопись, — успокаивает Мэри. «Будь смелой, — думает она. — Это твои лучшие подруги. Ты можешь рассказать им обо всем». — Я думаю сделать кое-что, но я переживаю о реакции остальных. Я боюсь, — она вздыхает, — что вы меня возненавидите. — И я боюсь, что не буду винить вас за вашу ненависть. — Лили, — говорит Мэри, — буквально, что бы то ни было… — Мы тебя не осудим, — заканчивает Марлин. — Вы никому не расскажете о том, что я сейчас скажу, ладно? — ее сердце бешено колотится. Они обе кивнули. Хорошо. — Итак, — она делает глубокий вдох. — Джеймс хочет, чтобы я съехалась с ним в следующем году. Но я не хочу. — Ох, все в порядке, если это вся проблема… — Марлин начинает говорить, но Мэри поднимает руку, чтобы Лили могла закончить. — Мне кажется… Я никогда не захочу жить с Джеймсом. — Оу. — Да, — в горле снова встаёт комок, и когда она начинает говорить, голос срывается. — Я не знаю, что делать. Я не могу сказать ему об этом сейчас. Это расстроит его, а год только начался, и это будет тяжело для нас обоих, а он так добр ко мне, я просто… — Подожди, — голос Марлин дрожит. — Ты имеешь в виду, что больше не влюблена в него? — Я не.. может… — Да или нет? — Я не знаю, ладно? Я думала, что влюблена, но кто знает? Я просто… — она беспомощно замолкает. — Как долго? — нежно спрашивает Мэри. Лили смотрит на свои руки: — Долго. Возможно, так было всегда. — Ох, малышка, — Мэри обнимает ее. — Но ты же знаешь, что тебе нужно сделать? — Я не хочу, — Лили шмыгает снова. — Я не могу сделать это с ним. Он такой хороший и добрый, и… — О, нахуй, — вскрикивает Марлин так громко, что Лили вздрагивает. Ее взгляд мог бы прожечь железо. — Извини меня, но это полная чушь. Нет, Мэри, сейчас моя очередь говорить. Если ты даже не знаешь, любишь ли, блять, его, то тебе нужно расстаться с ним прямо сейчас. Типа, сегодня. Он хороший парень, и, может быть, ты и не хочешь делать этого с ним, но я и Мэри тоже люди, и мы, знаешь, его подруги, точно так же, как и твои. — Ты не можешь говорить мне, что… — Но ты устраиваешь грандиозную ебанную сцену прямо в нашем доме, потому что проецируешь свои проблемы с сестрой на нас и на него? — Марлин! — рявкает Мэри. — Это необязательно. — Извини, — возражает Лили, — я не знала, что мне нужно согласовать свое расставание со своим парнем с тобой, с человеком, который, конечно, имеет самое непосредственное отношение к ситуации, чтобы тебя оно устроило. — Знаешь что? Это действительно меня не устраивает. Это просто невероятно отвратительно — заставлять нас видеть его каждый ебанный день, зная, что ты собираешься порвать с ним, пока ты высасываешь все, что есть, из этих отношений, лишь бы тебе не приходилось иметь дела с настоящими эмоциями и последствиями. Это эгоистично, Лили. Это просто пиздец. — Ты должна быть моей подругой, — говорит она, пока глаза наполняются влагой. Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю. — У тебя нет права монополизировать дружбу. Извини, Лили, но я не выбираю чью-то сторону. Мне, блять, не двенадцать. Если ты не любишь его, тебе нужно расстаться с ним. Или я сама расскажу ему. Мэри поднимается: — Марлин. — Отлично, — она рывком открывает дверь. — Я больше не могу здесь находиться. Меня тошнит, — и с хлопком выходит из комнаты. Лили ложится обратно на подушку, ее голова пульсирует. — Я не согласна с тем, как она это сказала, но, знаешь, она права, — голос Мэри раздаётся откуда-то сверху. — Можно мне просто подождать, пока… — Ты и сама знаешь, что нельзя. Я знаю, что ты знаешь, что нельзя. Всегда будут причины не делать этого. Лучше сорвать пластырь сразу. — Извини, — говорит она, чувствуя себя ужасно маленькой. — Тебе не нужно извиняться, Лили, честно. Я знаю, что ты думаешь, что, на самом деле, ты отвратительный человек, но я знаю тебя. Я знаю, что ты не такая. Я знаю, что ты стараешься изо всех сил. — Но. что со мной не так? Почему я его не люблю? — шепчет она. — Я не знаю, но лучше осознать это сейчас, чем переезжать к нему просто для того, чтобы не чувствовать себя виноватой. Ты в долгу перед ним, но, что более важно, ты в долгу перед самой собой. Ты заботишься обо всех нас. Ты смягчаешь наши падения. — Не совсем, это больше заслуга Джеймса. — И твоя тоже. Ты всегда рядом. Именно поэтому ты станешь великолепным врачом, но это не может так продолжаться. Это уничтожит тебя изнутри. Лили смакует эту правду. Это уже уничтожает ее. Она хочет прекратить это. Она хочет отдыха. — Ты... расскажешь ему? — Нет, я дам тебе возможность. — Это разрушит нашу компанию, — сглатывает Лили. — Может быть. А может и нет. В любом случае, у тебя всегда есть я, — Мэри сжимает ее руку, и Лили чувствует разливающееся в животе тепло. Не боль, что-то новое, что-то манящее. — Что насчёт Сириуса? — спрашивает она, потому что она немного эгоистка и хочет узнать. Мэри замолкает на мгновение, а потом говорит: — Я люблю Сириуса. Правда люблю, но он не ты, ладно? Для меня это всегда была ты. Ты — это все. Лили чувствует пульс Мэри, совпадающий с её собственным, стучащим в бешеном ритме. И об этом она переживала? Тревога внезапно отступает на тысячи километров. Для меня это всегда была ты. Какой странный, удивительный мир, в котором она — любимый человек Мэри Макдональд. Правда, ей невероятно повезло. Она самая счастливая и удачливая из всех, ведь окружена такой любовью, что может делать все, что угодно, совершать столько ошибок, сколько захочет, и все равно возвращаться домой, в сердце Мэри. У многих людей нет таких друзей, но у нее и Джеймса есть, так что с ними все будет в порядке, независимо от того, как все закончится. — Спасибо. — Боже, Лили, не за что. Спи, малышка. — Но… — Спи, — и она засыпает, а когда просыпается утром, Мэри лежит рядом с ней, а голова светла и чиста впервые за несколько недель.

---

Примечания авторки: я, когда самая длинная глава в моем фанфике про вульфстаров и джегулусов посвящена лили эванс: я притворюсь, что не вижу этого. она, по сути, написала саму себя, поэтому получился такой монстр. итак! лили! моя растерянная королева. я не могу выразить словами, как я её люблю, она такая потрясающая девушка-босс, которая превратилась в девушку-неудачницу. то, как она выглядит со стороны, как будто она отлично держится, но на самом деле умирает от тревожности. я думаю, что все люди, кого вы знаете в колледже/университете, которые отлично ладят со всеми, на самом деле, чувствуют себя иначе. мы все притворяемся, пока это не становится правдой. джили! я знаю, что говорила «никаких гетеро здесь не будет», и я этого придерживаюсь, но джили похожи на двух товарищей, которые совершенно не согласны друг с другом. то, как она просто не хочет разочаровать его и хочет, чтобы он был счастлив, но знает, что для того, чтобы сделать его счастливым, она должна пожертвовать собственным комфортом и радостью (всхлипываю быть девушкой так тяжело: () а ещё её собственные загоны по поводу того, что она недостаточно хороша для него, когда она на самом деле выходит далеко за рамки его уровня — скажите мне, что это не лучший опыт прямо сейчас! (я, когда собираюсь написать тысячи слов про соревнование: можно мне рассказывать свою чушь снова?) я хочу подчеркнуть, что я не виню джеймса во всем этом, как и лили. очевидно, что она действительно очень заботится о нем, иначе не переживала бы из-за всего этого! кроме того, если вы никогда не сообщаете человеку о своих вполне реальных проблемах, которые присутствуют в ваших отношениях, потому что боитесь конфликта, неразумно ожидать, что он сможет прочитать ваши мысли. если быть честной с лили, она не должна ждать от джеймса, чтотон прочитает её мысли, но таким образом он никогда не поймёт, что проебывается, так как она никогда ему об этом не скажет. по сути, они просто расстраивают. кроме того, забавный факт из моего лора заключается в том, что у меня на самом деле было именно такой разговор по поводу песни, которая стала названием этой главы, с моей бывшей, и эта песня, на самом деле, идеально описывала и наши отношения, и отношения джили, так что мне пришлось добавить ее. а еще rip петуния, ее подарок в виде книги про элеонору и парка действительно был преступлением на почве ненависти. снейп — тупой пикми, простите меня, но я не могу описать его никак иначе, я его так вижу! не ненавидьте меня, но он мне немного нравится. типа, он такой смешной персонаж, даже несмотря на то, что он ужасен, так что вы увидите больше его в следующих главах хаха регулус! во многих фанфиках по джегулусу лили и регулус являются соперниками, но для меня лили и регулус довольно похожи (фетиш джеймса на интровертов ага). и я думаю, что они бы хорошо поладили. регулус близок мне, потому что я тоже был готов надрать кому-нибудь задницу кому-нибудь из-за органической химии. фанфакт: химическая программа, которую регулус хотел использовать, называется mestrenova и это просто ПИЗДЕЦ. все химические штуки в этом фанфике очень точно соответствует моему опыту человека, которому приходилось изучать химию по специальности в колледже, но я не могу сказать, что мне нравится научная точность, поэтому, если вы знаете больше меня, я была бы рада поправкам, я почти провалила второй семестр по химии, так что я не обижусь. сцена «семейного ужина» действительно такая,,,, мне просто нравится думать о том, как они все любят друг друга, а еще они такие смешные и чудесные! моими любимыми моментами стали: «лили — главный шиппер вульфстара», «что бы там ни происходило у дорлин», и «очевидно, всем нравится мюзикл «хезерс» (я раздражающая лесбиянка-театрал), хотя в конце у моей девочки появляются некоторые проблемы. мне нравится, как все поддерживают её, несмотря на то, что она вела себя ужасно в этой сцене. мэри любовь всей моей жизни. что касается марлин. да, она не права, но но лучше бы мне не видеть, как кто-нибудь говорит, что она не girl's girl или что-то такое тупое в этом роде! я просто предполагаю, что вы никогда не оказывались в ситуации, когда ваш друг говорит вам, что собирается расстаться с другим вашим другом, и ожидает, что вы отнесетесь к этому нормально. да, я понимаю, что это сложно, и кому еще она могла это рассказать, но, имхо, марлин имеет полное право отчитать ее (особенно учитывая, что лили только что накричала на нее и назвала именем своей ужасной сестры). это просто очень сложная ситуация, и все пытаются выйти из неё с наименьшими потерями (на заметку: не втягивайте своих общих друзей в ваш разрыв отношений, у меня были общие друзья с моей бывшей, и это в десятке моих худших историй). ну, у нас хотя бы есть милый момент мэрилили, да? о, эта взаимосвязь между платоническим и романтическим напряжением, я люблю моменты «от врагов к возлюбленным», они прекрасны, но «от друзей к возлюбленным» — это просто что-то значит для меня. в следующей главе возвращаемся к сириусу, увидимся (на будущее, в порядке убывания: сириус, регулус, кто-то еще).